Во вторник Джон Уилз заказал завтрак в номер. Хотел без свидетелей просмотреть утренние газеты. Он не спешил делать ход, поскольку не знал, в какую сторону идти и как поступить.

Газеты по-разному освещали историю Муна. Но даже «Таймс» не удалось смягчить рассказ – все было слишком странным: самоубийство известной проститутки, нанятой Муном, полученное ею письмо и безумный заговор с целью убить ее клиента. Газета строго придерживалась фактов и дословно приводила текст письма. Мун не сделал «Таймс» никакого заявления. Полиция обещала известному писателю защиту. В службе окружного прокурора взялись за расследование явной угрозы его жизни. Статью сопровождала краткая информация о жизнедеятельности Муна, очевидно, взятая из справочного отдела газеты. Перечислялись книги и пьесы, упоминалось о его карьере корреспондента во время двух войн, назывались литературные призы и завоевавшие награды фильмы. Но не проливалось ни капли света на истинный характер Великого человека.

«Гералд трибюн» подавала материал в том же ключе, но сопроводила фотографиями на внутреннем развороте. На одной из них Мун был изображен рядом с недовольным на вид Бернардом Шоу. На другой – на террасе своей виллы в Каннах рядом с известной итальянской кинозвездой. Третья возвращала зрителя к дням Первой мировой войны – Мун в форме, с офицерской тросточкой беседует с красавцем принцем Уэльским на улице разрушенной французской деревни. На четвертой рядом с ним была темноволосая женщина с прической начала двадцатых годов. Подпись гласила: «Звезда английской сцены Виола Брук, постоянная спутница Муна в послевоенные годы, чье внезапное исчезновение наделало не меньше шума, чем дело загадочно пропавшего судьи Джозефа Кретера».

Имя Джону Уилзу ничего не сказало. Виола Брук исчезла до того, как он родился. Зато расстаралась желтая пресса. Репортеры «Новостей» прекрасно знали свое дело. Газета поместила снимок мертвой девушки в «шикарном номере, где она развлекала большинство из своих клиентов». Памела Прим было сценическим именем. Девушка начинала танцовщицей в мюзиклах на Бродвее. А по-настоящему ее звали Морин О’Коннор. Она родилась в маленьком шахтерском городке в Западной Пенсильвании. После того как отца завалило на шахте, мать сбежала с джазистом, оставив дочь на попечение соседям. Газета открыто рассуждала, почему враг Муна выбрал Прим в качестве его возможной убийцы. Почему она могла его возненавидеть. Члены Нобелевского комитета, присудившего ему премию в области литературы, не узнали бы в Муне человека, за которого голосовали. Его имя возникало в одном деле о разводе. Покончивший с собой французский министр объяснял в предсмертной записке, что до самоубийства его довели статьи Муна. Приводилась история Виолы Брук. Актриса удалилась со сцены после второго акта пьесы в лондонском Уэст-Энде, и больше ее никто не видел. После антракта ее уборная оказалась пуста. Муна обвиняли в клевете, но он выиграл процесс. И наконец, рассказывалось о бесчестье и самоубийстве Уоррена Макайвера.

Джон читал с холодным вниманием. Впервые в печатном издании выдвигалось предположение, что его отец, возможно, говорил правду. «Новости» не скрывали своего отношения к Обри Муну. В представлении газеты этот человек был отъявленным негодяем.

Другой таблоид содержал рубрику «В центре Шторма». Что касалось Муна, у Уилларда Шторма было преимущество перед всеми другими журналистами. Он числился в его приятелях. Просидел с ним чуть ли не весь день. И описывал дружка как одаренного, великодушного человека, жертву зависти менее способных людей, в прошлом боевого репортера, который в дни кризиса держал на вожжах не одного мирового лидера. Называл храбрецом – ведь он же не отказался праздновать свой день рождения, несмотря на пугающее открытие, что некий неизвестный обещал кучу денег за то, чтобы его убить. Никогда не бежал от опасности. Не испугается и теперь. Колонка кончалась предупреждением мэру, окружному прокурору, комиссару полиции и администрации отеля «Бомонт», что они в ответе за безопасность «великого человека». Возникало ощущение, что после такого предостережения власти должны дрожать, как овечий хвост.

Джон отложил газеты и допил остывший кофе. Неподалеку кто-то другой читал те же статьи и убеждался, что у полиции нет ни малейшего представления о том, кто мог заплатить Памеле Прим десять тысяч долларов за работу, которую она так и не выполнила. Редактор «Новостей» задавал еще вопрос: «Коль скоро Прим умерла, не нанял ли неизвестный недруг Обри Муна другого человека на роль его убийцы?» У Джона, когда повязывал галстук и надевал пиджак, пересохло во рту – он-то знал ответ на этот вопрос.

Пьер Шамбрен приветствовал Джона на удивление тепло.

– Ждал вас, Уилз!

На краешке стола управляющего отелем устроилась рыжеволосая женщина. Джон уже видел ее где-то раньше.

– Прошли синяки? – спросила она.

– Синяки? – не понял Уилз.

– Не могу сказать, что польщена, – усмехнулась женщина, – не часто случается такое, чтобы мужчина, столкнувшись со мной, даже не запомнил.

– Господи! – воскликнул Джон. – Вчера утром! В приемной!

Шамбрен наливал себе неизменную чашку турецкого кофе.

– Плохое начало, Уилз. Это мисс Барнуэл, мой пресс-секретарь. Хотел отдать вас в ее руки. Но если вы виделись с Элисон и даже не запомнили…

– Не добивайте беднягу. – Женщина тепло, по-дружески улыбнулась. – Помню, как сама тряслась, когда впервые здесь оказалась. Не узнала бы Рока Хадсона, даже если бы он сбил меня с ног.

Шамбрен, посмеиваясь, вернулся за стол.

– Что ж, Уилз, вчера вы угодили здесь в первоклассную мелодраму.

– Полагаю, вся эта шумиха сильно повредит отелю? – Джон ткнул пальцем в сторону стопки газет.

Шамбрен рассмеялся:

– Вот и Элисон расстроилась. Стандартное представление в гостиничном мире, что скандал вредит бизнесу. Открою вам глаза. Если станет известно, что кто-то отравился приготовленными у вас на кухне морепродуктами, ресторанный зал опустеет. Когда пройдет слух, что из какого-то номера стащили норковую шубу, половина постояльцев дружно отсюда свалит. Креветка с душком или пропажа чего-то такого, что они могут десять раз восполнить, пугает их, словно удар грома коровье стадо на поле. Но вот если магнат, выпускающий супинаторы для обуви, пристрелит во время танцев свою любовницу, их за уши не оттянешь. Убийство, особенно такого известного человека, как Обри Мун, полезно для нашего бизнеса. Я это знаю, как и совет директоров, сколько бы там ни голосили и ни заламывали руки. На публике мы оплакиваем урон. Но про себя довольны – это все равно как если бы принять в свой суперклуб таких звезд, как Джуди Гарленд или Дэнни Кей. Полезно для дела.

– Это уж верх цинизма. – По голосу Элисон можно было понять, что она шокирована.

– Что предпринимает отель, чтобы защитить Муна? – спросил Уилз.

Шамбрен пожал плечами:

– В нашем распоряжении не так много средств. Здание наводнили копы. Но Мун к себе в апартаменты их не пускает. Так что все они околачиваются снаружи. В коридоре, катаются на лифтах, протирают задами обивку на диванах в вестибюле. Прикрыли со всех сторон. А Мун бьет себя в грудь и кричит на весь свет, что он никого не боится. Кстати, сегодня приглашает приятелей на ленч в «Гриль». Полицейским придется сдерживать людей, чтобы не слишком толпились.

– Перед вашим приходом, мистер Уилз, я спрашивала мистера Шамбрена, как вести себя с журналистами, – сказала Элисон.

– У нас довольно мероприятий, детка, – хмыкнул управляющий отелем. – Сегодня днем и вечером в бальном зале будет показ мод. В Хрустальной комнате прием в честь тунисского посла. Завтра обед Лиги женщин-избирательниц. В четверг старая миссис Хейвен принимает в пентхаусе Л гостей, где объявит, что дарит в Уэстчестере участок земли под новое собачье кладбище. Все это – события для отдела по связям с общественностью, Элисон.

– Вы же понимаете, что я спрашиваю о Муне.

– О Муне? – В голосе Шамбрена появилась наигранная издевка. – Кто такой, собственно, этот Мун? Ах да, писака, который в субботу справляет день рождения и выбрасывает на это кучу денег. Мистер Амато снабдит вас кое-какими фактами для пресс-релиза. Да вы ведь и сами разговаривали с Муном.

– Разговаривала. – Элисон ответила так резко, что Джон удивленно покосился на нее. – Только не притворяйтесь, будто вам неизвестно, что я имею в виду. Журналисты толпятся в моем отделе, требуют заявления от администрации отеля. Спрашивают, что случилось и какие последующие действия.

– У нас нет заявления по поводу смерти мисс Прим. Разве что можем немного покудахтать, как сожалеем о ее безвременной кончине. Нам нечего сказать по поводу угроз Муну. Это дело окружного прокурора и полиции. Никаких заявлений, Элисон. – Шамбрен иронично улыбнулся. – Интересно, каковы шансы, что хор Метрополитен-оперы споет ему в субботу вечером «С днем рождения». Хотите поспорим? Ставлю два доллара, с вас по одному. И в любом случае заклад мой.

– Пусть он последний подонок, но нехорошо шутить по поводу того, каковы у него шансы остаться в живых.

– Надо обрасти толстой шкурой, если хотите продолжать работать в этом бизнесе. – Взгляд Шамбрена стал по-отцовски снисходительным. Но говорил он серьезно. – Это часть нашего образа жизни: шутить абсолютно над всем. Дать волю чувствам – значит проявить слабость. Но шутки в сторону, я сам расчувствовался. Не знал эту девочку Прим, но мне ее жаль. Вы прочитали, что там нарыли «Новости»?

Элисон кивнула.

– Никаких шансов в жизни, – начал Шамбрен. – Отец умер, мать сбежала. Наверное, не получила никакого образования. Могла прокормить себя только тем, что выставляла со сцены напоказ свое тело. А после каждого выступления на Бродвее ее насиловал очередной охранник служебного входа. И тогда она решила, что если отдаваться, то лучше за деньги. «Привлекательное тело, но умишко девчонки лет восьми», – говорил о ней Мун. Теперь я знаю его и по тому, как вы отреагировали несколько минут назад, понимаю, что тоже получили о нем представление. Как вы считаете, что он вытворял с этой девушкой? Какими способами унижал? Как бы то ни было, она его достаточно возненавидела, чтобы захотеть освободиться, и взяла у неизвестного жертвователя десять тысяч долларов, подрядившись на убийство. Ее терпение лопнуло, но не хватило духу дойти до конца. Слабая девчонка, скажете вы. Невротичка с испорченной психикой. Да, но человеческое существо, слабое человеческое существо. Я ей сочувствую. И хотя не знал ее лично, сочувствую, что не сумел помочь, пока было еще не поздно.

Что же до Муна… – Шамбрен поджал губы и замолчал. – Он не человек. Почитайте газеты. Мисс Прим не единственная, кто совершил самоубийство. Был еще французский дипломат, вероятно, та английская актриса и несчастный военный по фамилии Макайвер, которого Мун, разумеется, подставил. А сколько еще было жертв за пятьдесят лет его расчетливого садизма? Неужели, Элисон, вы в самом деле думаете, что мне не наплевать, что случится с таким человеком? А если я шучу по поводу того, споют хористы или нет на его празднике «С днем рождения», то исключительно чтобы скрыть надежду, что найдется человек, который вспорет ему брюхо.

– Да будет так, – процедил сквозь зубы Джон.

– Эх, мужчины, мужчины, – покачала головой Элисон.

Шамбрен усмехнулся:

– Как сказал один пацифист перед тем, как водородная бомба угодила в его курятник, нас это не касается. Пусть боится и потеет Мун, а если умрет, мы не станем тратиться ему на цветы. Однако шутки в сторону. Мисс Барнуэл, забирайте отсюда господина Уилза и покажите, как действует наша игровая площадка для богатеев.

Отдел Элисон состоял из трех комнат и располагался в том же коридоре, что кабинет Шамбрена.

– Прежде всего, Джонни, закажем себе столик в «Гриле». Я не хочу пропустить первый выход Муна на публику. А вы?

Джон покачал головой, подумав: словно загипнотизированная змеей птица. Рано или поздно ему предстоит встретиться с Муном лицом к лицу.

Элисон не ошиблась по поводу журналистов. Ей вместе с Джоном пришлось проталкиваться сквозь жаждущих новостей мужчин и женщин, прежде чем удалось закрыть за собой дверь кабинета.

– Спустить бы эту свору на пять минут на нашего господина Шамбрена, может, перестал бы шутить, как с нею надо обращаться. Садитесь, Джонни. – Она подняла телефонную трубку. – Джейн, соедините меня с мистером Кардозой из «Гриля». – Элисон покосилась на гостя. – Сейчас увидим, такая ли у него, как у вас, короткая память – очарован он мной или нет? Кардоза – старший официант в «Гриле». Доброе утро, мистер Кардоза. С вами говорит Элисон Барнуэл. – Она прикрыла ладонью трубку. – Он меня помнит. А теперь главное испытание. Мне нужен столик на двоих на ленч. Да, знаю, что планируется. А зачем бы мне еще рисковать фигурой и объедаться вашими изысками? Нет, это не приказ мистера Шамбрена – моя личная просьба, дорогой мистер Кардоза. Устройте куда угодно, хоть на люстру. Благослови вас Бог, вы душка. – Она положила трубку. – А ведь дело висело на волоске. Все места забронированы. Но я еще на что-то гожусь.

– Вы очаровательная девушка, – проговорил Джон.

– Не очень-то вы щедры на комплименты, – рассмеялась Элисон. – Ладно, проехали. Но хочу сказать, что я вчера вас заметила. И это означает, что не хотела бы, чтобы вы меня забыли. Так чем могу вам помочь в роли пресс-секретаря этого обитого бархатом аквариума?

– Пока не уверен. – Джон старался не встречаться с ней взглядом. – Еще слишком мало знаю, чтобы задавать умные вопросы. Вот если вы разрешите потаскаться за вами день или два, я пойму, что к чему, и буду знать, что спросить.

– Таскайтесь сколько угодно. Не возражаете, Джонни, если коснусь чего-то личного?

– Конечно, нет, – ответил он, чувствуя, что открыт перед ней нараспашку.

– У меня скверный склад ума. – Улыбка на ее губах погасла.

– Да будет вам.

– Ну, не то чтобы уж очень скверный, но тем не менее. Открою перед вами карты и жду от вас того же. Я была замужем за лучшим мужчиной на свете. Он погиб при испытании бомбы в Неваде. Тогда я сама не хотела жить. Мне нравился наш союз, и я была любима. Понимала, что больше никогда не полюблю, а если выйду замуж, это будет совсем не то. Поэтому я успокоилась и углубилась в работу. У меня не было опыта, зато я получила хорошее образование. Попыталась стать репортером, но помешало воспитание. Занималась организацией рекламы для круизного агентства вроде вашего, поработала модельером, в кинокомпании, а теперь сижу здесь, где проявляется мой скверный характер – помню то, что следовало бы забыть. Когда я встретила вас вчера, кое-что всплыло в моей памяти.

– Что именно?

– Вспомнила фотографию молодого мужчины, выходящего из отдела кадров международного аэропорта. Его отцом был специалист по обезвреживанию бомб. Поскольку бомба сыграла роковую роль в моей жизни, эта информация засела у меня в голове. В статье, которая сопровождала снимок, говорилось, что после столкновения с Обри Муном несчастный совершил самоубийство.

У Джона перехватило дыхание.

– Вы меня узнали?

– Да, и решила вам об этом сказать, поскольку нам придется провести вместе следующие несколько дней. Вы хоть в курсе, что когда мистер Шамбрен упомянул вашего отца, вы стали белее этой бумаги? Шамбрен этого не заметил – слишком увлекся звуком собственного голоса.

– Вы ему не рассказали о своем открытии?

– С какой стати? Насколько помню, вы вполне официально поменяли фамилию, и напоминать окружающим, что вы Джон Макайвер, значило бы создать вам проблемы.

– И очень большие.

– Меня беспокоит другое: когда собрались к нам изучать гостиничный бизнес, не могли не знать, что здесь проживает Обри Мун.

– Знал.

– Он узнает вас, если увидит?

– Понятия не имею.

– В одном можете не сомневаться: мистер Шамбрен не выволочет вас отсюда за ухо только потому, что его попросит об этом Мун.

– Вот как?

– Опять мой скверный склад ума. Вы здесь в самом деле для того, чтобы изучать гостиничное дело, или это имеет какое-то отношение к Муну?

У него пересохло во рту. Притворяться поздно. Эта женщина застала его врасплох и совершенно обезоружила.

– Ваш отличающийся скверным складом ум чрезвычайно настойчив. – Джон попытался улыбнуться.

Элисон мгновение помолчала, а затем спокойно спросила:

– Хотите дать мне шанс понять, в чем ваш интерес, Джонни?

Джон уперся взглядом в собственные, крепко сцепленные руки. Красивые, как заметила вчера вечером эта девица Стюарт. Почти наверняка она тоже догадалась, кто он такой. «Я вас в глаза не видела, что бы вы там ни натворили». Почему она так сказала?

Испытывая странное жжение в горле, он поднял глаза на Элисон. Вспомнил: такое же ощущение он испытывал в детстве, если почему-то старался сдержать слезы. Его так и подмывало рассказать этой женщине все до последнего. Ведь после смерти отца он ни с кем не делился своей историей. Обсуждать трагедию с матерью значило бы причинить ей еще большую боль. За двенадцать лет он ни с кем не поделился, какое горькое чувство утраты испытал, когда Уоррен покончил с собой. По большому счету отца у него никогда и не было. Сначала война, а затем преследования Муна, превратившие Уоррена Макайвера в отчаявшегося, сломленного чужака. Не было человека, кому Джон мог бы пожаловаться на собственные неудачи. Кто мог бы поддержать, когда он чувствовал, что его собственные моральные нормы трещат по швам. Никто не слышал, как он, просыпаясь от тревожного сна, выкрикивал страшные угрозы и обещал отомстить Муну. В нем все кипело, когда он взглянул в тревожные голубые глаза Элисон Барнуэл.

Джон облизал губы.

– Я явился сюда его убить. – Его прорвало, и он выложил свою мрачную историю до последней точки – сагу об отце, погубленном ненавистью садиста, о медленном угасании матери, о невыносимой несостоятельности собственной жизни.

Элисон его не прерывала, и ему хотелось верить, что выражение ее лица – это сочувствие или по крайней мере жалость к нему.

– У меня не дрогнула бы рука. Окажись я с ним рядом на станции подземки, толкнул бы его под поезд и почти бы не почувствовал угрызений совести. Не дошел до такого состояния, чтобы начать на него охоту, но если бы представился шанс, я бы им воспользовался. И вдруг пять недель назад получил письмо.

– Письмо? – насторожилась Элисон.

– У меня в номере точная копия того, что нашли в сумочке Прим, только адресовано мне.

– Джонни!

– Деньги лежали на счету в трастовой компании «Уолтхэм». Я оставил их там. И все время уговаривал себя, что как цивилизованный гражданин не стану убивать другого человека, даже если ненавижу его. Но постоянно помнил, что деньги там. Наконец пошел и взял их. Купил кое-какую одежду и связался с Тони Вейлом в Лондоне – попросил написать Шамбрену рекомендательное письмо. Думал… сам не знаю о чем. Стал прикидывать, что к чему. Купил пистолет. Все вроде бы складывалось как надо, и на принятие решения оставалась еще неделя, но тут, как гром среди ясного неба, совершила самоубийство эта девушка Прим. За всем этим стоит некий окончательно свихнувшийся тип, решивший, что не позволит Муну пережить его грядущее в субботу семидесятипятилетие. Хотел заставить Прим сделать за него работу. Думает, что я это сделаю для него. И не исключено, что в его обойме есть еще другие пули. Этот человек знает обо мне все и явно был в курсе жизненных обстоятельств Прим. И если он настолько сбрендил, что заварил эту кашу, то его свихнувшегося ума вполне хватит, чтобы выполнить то, о чем угрожает в письме. Мне он пообещал, что я не переживу воскресенья, если возьму деньги и не выполню его условий.

– То есть вы сейчас полностью сбиты с толку, – подытожила Элисон практичным тоном. – Деньги взяли. Какую-то часть успели потратить, но дело до конца доводить не собираетесь. Следовательно, нужно идти в полицию, все рассказать и сотрудничать в поисках маньяка.

– Я смотрю, вы умеете слушать. – Джон лихорадочно рылся в карманах, пытаясь найти сигареты.

– А разве не так вы намерены поступить? – спросила Элисон.

– Я еще не все обдумал.

– Что тут обдумывать? – В голосе Элисон послышалось нетерпение. – Дорогой мой Джонни, не надо вести себя так, словно вы персонаж из дурного детектива и противитесь очевидному, не желая себя защитить. Да, вы взяли деньги, обещанные в качестве награды за убийство человека, и это с точки зрения закона ставит вас в уязвимое положение. Но ваша история правдива. Если вы обратитесь к лейтенанту Гарди, покажете письмо, сдадите оружие и пообещаете помощь, он, несомненно, даст вам шанс выкрутиться.

– Чем я могу им помочь?

– Отдадите письмо – это уже помощь. Полиция поймет, что Мун в большей опасности, чем они думали.

– Таким образом я помогу его защитить? – На губах Макайвера появилась горькая улыбка.

– Джонни! Этим вы поможете самому себе. Двенадцать лет вы жили словно в мелодраме. Пора положить этому конец. Поделитесь с людьми, как только что раскрылись передо мной. Тогда получите помощь, а не будете в пустоте ждать наказания, словно мальчик для порки. Повзрослейте, Джонни. Сходите к себе в номер, возьмите письмо и пистолет и возвращайтесь сюда. Гарди где-то в отеле. Я его позову, и к вашему приходу он тоже будет здесь.

Макайвер встал – он чувствовал себя так, словно у него свалилась с плеч гора. Какой же разумной и практичной оказалась эта женщина.

– Вы всегда играете роль матери-исповедницы, Элисон? – спросил он.

– Если вам пришло в голову подумать обо мне как о матери, убирайтесь отсюда и больше не приближайтесь к моему кабинету. Вы же понимаете, Джонни, это для вашей пользы.

Лейтенант Гарди слушал с таким видом, словно не верил ни единому слову. Только иногда косился на письмо, которое в начале разговора отдал ему Джон. После чего переводил взгляд на лежащий на краю стола Элисон пистолет.

Наконец рассказ Джона подошел к концу.

– Самая абсурдная, неправдоподобная, нелепая история из всех, что мне приходилось слышать, – прокомментировал Гарди и подозрительно посмотрел на Элисон. – Это случайно не трюк, мисс Барнуэл, чтобы подогреть шумиху? – Но он уже понял, что подвоха нет. Поднес письмо к свету и увидел, что оно на той же бумаге, что обнаружили в сумке Прим, с такими же водяными знаками. Гарди служил копом на Бродвее, когда газеты напечатали отчет о трибунале над Уорреном Макайвером. Если Уилз хотел обмануть, он бы не выбрал сюжет, который очень легко проверить. Нет, как это ни дико звучит, парень говорит правду. – Мы все проверим, – заметил лейтенант. – Ваш счет в банке и весь остальной бред. Кому еще известен расклад?

– Только мисс Барнуэл, – ответил Джон.

– Умысел лишить человека жизни – вот что вам могут предъявить в качестве обвинения. – Полицейскому никто не ответил. Он поднялся и принялся расхаживать по кабинету Элисон. – Как вы считаете, Уилз, эти письма и эти угрозы – не туфта?

– Вы на моем месте захотели бы рискнуть проверить, так ли это?

Гарди вздохнул:

– Что ж, выбора у нас нет. Хотя в этом деле нужен не детектив, а психиатр. В моей голове не укладывается, как такой здравомыслящий человек, как вы, пять недель шатался по городу, размышляя, брать плату за убийство или не брать, убивать человека или не убивать. Уж вы-то должны были понять, что вас подцепили на крючок, и тот, кто потратил столько денег, не сомневается, что дело будет сделано. Прим, вы или кто-нибудь другой ответит за это. Где теперь искать негодяя? Допустим, мы пойдем на Главпочтамт выяснять, чей почтовый ящик указан на письме в качестве обратного адреса. Но откуда там знают, кто его арендовал. Некий тип платит и пользуется – это все. Не хочет, чтобы его личность стала известна, и поделать ничего нельзя.

– Моя версия такова: этот человек проживает в отеле, – заявил Джон. – Присматривает за мной и за другими. Если кому-то пришло в голову устроить марионеточное представление, он должен находиться поблизости, чтобы дергать за ниточки.

– Хотите, чтобы этого малого поймали? – спросила Элисон.

– Интересуетесь, хочу ли я пережить субботу?

– Что ж, – начал Гарди, – может, вы парень с характером, если почти решились пристукнуть Муна. Хотите рискнуть купить себе страховку жизни?

– Какого рода риск?

– Откуда мне знать? – возмутился полицейский. – В этом дурдоме понять ничего невозможно. Мун торчит в своем китайском будуаре, лыбится, точно сиамский кот, и велит нам себя охранять. Может, стоит привести вас к нему, чтобы вы показали письмо, и сказать: «Смотри, дружок, – пистолет-то заряжен настоящими пулями». Или не стоит. – Его глаза сузились, и он обжег взглядом Элисон. – Насколько хорошо вы способны держать язык за зубами, мисс Барнуэл?

– Настолько, насколько это требуется вам, лейтенант.

– Хорошо. Допустим, мы притворимся, будто ничего не случилось. Вы, Уилз, мне ничего не рассказывали и ни с кем ничем не делились. Остались таким, каким проснулись сегодняшним утром – потенциальным убийцей. И продолжаете прощупывать почву, притворяясь, что интересуетесь организацией дел в роскошных отелях. О письме ни слова, о деньгах тоже. Не исключено, что наш тип себя как-нибудь проявит – бросит слишком пристальный взгляд. Захочет напомнить, что ваше время на исходе. Заговорит в баре, позвонит в номер, подсунет под дверь записку. Выйдет на контакт. Даст нам за что зацепиться. Но все это только предположения. Может, мы сами себя перехитрим, а неизвестный тем временем сбросит вас в шахту лифта. Не исключено, что тот, кто так много знает о вас и о жизни этой девчонки Прим, сейчас в курсе, что мы сидим здесь и ломаем голову, как быть дальше. – Полицейский покосился на селектор на столе Элисон и убедился, что аппарат выключен.

– Но вы, наверное, сможете его поймать после того, как выскребете меня со дна шахты лифта, – заметил Джон.

– Если бы я мог это гарантировать, то заставил бы вас рискнуть, а не просил бы пойти на риск добровольно, – заметил Гарди.

Джон посмотрел на Элисон. Та была явно напугана, и от этого его сердце забилось чуть быстрее. Оказывается, ей не безразлично, что с ним приключится.

– Я вам подыграю, – кивнул он полицейскому.