На лейтенанта полиции Гарди слава Обри Муна не произвела впечатления. Гарди был крупным, смуглым, спортивно сложенным молодым человеком, который больше походил на добродушного, даже чем-то озадаченного защитника из футбольной команды колледжа, чем на детектива убойного отдела. Восточные сокровища в гостиной Муна, тонкий аромат благовоний, сам полулежащий на троне мужчина – все это укрепляло молодого Гарди в сознании, что перед ним сплошная фальшь. Своего рода извращенец, наверное, говорил он себе.

Обри Мун отреагировал на лейтенанта полиции как на назойливую муху. Спрятался за маской одутловатого лица, чтобы никто не понял, какие он испытывает чувства, если вообще испытывает.

– Мы навели справки в трастовой компании «Уолтхэм», мистер Мун, – сообщил ему Гарди. – Десять тысяч долларов внесла на счет, видимо, мисс Прим и сама же их забрала.

– Вы сказали «по-видимому», лейтенант? Это все, на что вы способны? Кто положил? Когда? Каким образом? По-видимому! Не смешите меня!

– Мы сейчас выясняем, – сказал лейтенант.

– Поздравляю! – буркнул скучающим тоном Великий человек.

– Кто может относиться к вам с такой ненавистью, чтобы не пожалеть десяти тысяч долларов и заплатить их наемному убийце?

Мун сухо улыбнулся:

– Сотни людей, лейтенант. Буквально сотни.

– Дело нешуточное, – посуровел полицейский.

– Зависит от того, с какой стороны посмотреть, лейтенант. Когда я представляю, как бедняга Памела, лежа со мной на диване, втыкает мне между ребер нож, или подсыпает в вино яд, или, скажем, душит проволокой, на которой висит картина, меня разбирает смех. У нее было одаренное тело, а ум – сентиментальной малолетки.

Из угла комнаты послышался свистящий звук. Это Пьер Шамбрен выдохнул сквозь стиснутые зубы. В пентхаус он пришел вместе с полицейским. Его необычно взволновала трагедия Памелы Прим.

– Десять тысяч долларов – немаленькая сумма, – заявил Гарди. – Не может быть, мистер Мун, чтобы сотни людей не любили вас до такой степени.

– Я был бы в высшей степени разочарован, если бы это было не так, – ответил Великий человек.

– Ради бога, давайте прекратим ломать комедию, – взмолился лейтенант.

Мун повернулся и посмотрел на него с усталым презрением.

– Молодой человек, некто готов щедро заплатить, чтобы не позволить мне перевалить за семидесятипятилетнюю годовщину. Но он идиот, если сложил все яйца в одну корзину. Под корзиной я подразумеваю бедную Памелу. На роль убийцы она подходит менее всего. Поищите-ка, у кого еще внезапно появились банковские счета.

– Вы хотите сказать, что кому-то еще могли предложить деньги за такую же работу? – спросил, нахмурившись, Гарди.

Великий человек усмехнулся:

– Если бы я хотел расправиться с человеком, подобным Обри Муну, – конечно, если сделать невероятное предположение, что найдется другой человек, подобный Обри Муну, – я бы приберег запасной вариант и наплевал на расходы. Не вызывает сомнений, лейтенант, что мне необходима защита. Ваше начальство, наверное, будет не в восторге, если вы заключите, что с самоубийством маленькой несчастной Памелы опасность миновала.

– Если вы чувствуете себя в опасности, – предложил бесцветным, невыразительным голосом Шамбрен, – лучше последовать совету и отменить праздник. Иначе окажетесь главной целью среди двухсот пятидесяти неуправляемых приглашенных.

– Дорогой мой Шамбрен, никому не позволено указывать мне, что делать, или заставлять менять планы. Ваша задача управляющего отелем, равно как и задача лейтенанта, следить за моей безопасностью.

– Праздник? Какой праздник? – встрепенулся Гарди.

– Мистер Мун намерен отпраздновать чудо-достижение семидесяти пяти лет, – объяснил Шамбрен. – В большом бальном зале с двумястами пятьюдесятью приглашенными. В субботу вечером.

– Полагаю, если дело не прояснится, комиссар полиции не позволит вам пойти на такой риск, – сказал лейтенант.

– Не позволит? – Глаза Муна сверкнули. – Интересно посмотреть, как он собирается меня остановить. Если я решу устроить праздник, я его проведу – здесь, в «Бомонте», или где-нибудь еще, если мистер Шамбрен сумеет объяснить совету директоров, почему он отказывается от выгодной сделки.

Шамбрен пожал плечами:

– Жизнь ваша, мистер Мун. Если вы решите ею рискнуть, меня это нисколько не заботит.

Великий человек усмехнулся:

– Вот видите, лейтенант, меня никто не любит.

– Я ничего такого не вижу, – уперся Гарди. – А вот вы не принимаете дело всерьез или нам что-то недоговариваете?

– Я ничего не знаю, – ответил Мун. – Кроме одного: некто хочет сыграть со мной весьма дорогостоящую шутку. Ждет, что я брошусь под чью-нибудь защиту, спрячу голову под крыло, стану потехой общества. Если процитировать известного политика, которого больше никак не упоминают, – я отказываюсь![7]

Не возникло вопросов, каким образом несчастная девушка по вызову Памела Прим рассталась с жизнью. Это было самоубийство. Лейтенанта Гарди заботило одно – угроза жизни Обри Муну, о чем стало известно из письма, найденного в сумке покойной. Интуиция подсказывала ему, что эта шутка – чудовищная забава, случайно приведшая к смерти человека. Но подобное предложение отклонялось, когда он вспоминал о деньгах. Десять тысяч долларов были положены на счет мисс Прим в трастовой компании «Уолтхэм», и она ими воспользовалась. С точки зрения лейтенанта, десять тысяч долларов совсем не шуточная сумма.

Они вернулись в кабинет Шамбрена, откуда Гарди доложил о расследовании по телефону комиссару полиции. Благодаря тому, что в деле был замешан Обри Мун, по официальным коридорам потянуло холодным ветерком.

Гарди посмотрел на женщину, приглашенную управляющим отелем. «А ведь эта мисс Элисон Барнуэл очень привлекательна, – подумал лейтенант. – Но хватит ли в ней решимости, чтобы справиться в сложившейся ситуации с прессой?»

– В наши обязанности не входит защищать его, – внушал Шамбрен пресс-секретарю. – Наше дело – защищать отель. Ущерб уже нанесен. Новость о самоубийстве появится в вечерних газетах, и ее уже сообщают по радио и телевидению. Благодаря участию Муна информация попадет на первые страницы изданий. Следующие несколько дней все репортеры и все писаки желтой прессы будут толпиться у дверей отеля. – Он раздраженно показал на памятную записку на столе. – Уиллард Шторм уже просится взять у меня интервью.

Уиллард Шторм был журналистом из яркой новой молодежи. Его ежедневная колонка «центра Шторма» уже потеснила таких старичков, как Уинчел, Салливан и других. Шторм был из плеяды журналистов, которых Шамбрен ненавидел. Материал любой ценой, не важно, кто от этого пострадает.

– В этом деле присутствует какое-то безумие, – заметил Гарди. – Чтобы подстроиться под других, надо самому слететь с катушек.

Изящно очерченное лицо Элисон было бледным.

– Я согласна с лейтенантом, – кивнула она. – Трудно представить угрозу шуточной. Все-таки десять тысяч долларов!

Управляющий отелем нетерпеливо махнул рукой.

– Величина сумм не должна вас удивлять на такой работе, Элисон. Утром я прочитал вам по этому поводу небольшую лекцию. В отеле проживает много людей, для которых десять тысяч долларов – деньги на карманные расходы. Для вас годовая зарплата, для них бумажки, чтобы раз пройтись по магазинам. – Шамбрен уперся кулаком в стол. – Знаете, к чему приводит работа в отеле? – Его голос стал сердитым. – Здешние работники становятся почитателями денежных мешков. Понаблюдайте за стенографистками и продавщицами, когда они смотрят на витрины в вестибюле. Девушки мечтают о том дне – который никогда не наступит, – когда они сумеют купить что-нибудь из того, что видят их глаза. И пока они так грезят, мимо них проходит толстосум и хватает все подряд. Возьмите наших телефонисток. В их руках судьбы сотен неверных мужей и жен. Они следят за тем, чтобы в номера не дозвонились те, кому не следует, а разговоры не подслушали. Сидят все вместе в одной комнате на третьем этаже и счастливы, если получат за год пять долларов чаевых. Богачи уверены, что их положено обслуживать. Стоит девушке ошибиться – пропустить не тот звонок или не так передать информацию, и они требуют от меня ее крови. Вспомните Амато, нашего организатора банкетов. У него язва, которая всю предстоящую неделю будет кровоточить, потому что Мун решил сделать из него мальчика для битья. Праздник пройдет на высшем уровне, но Амато свое получит. Ненавижу супербогачей. Мне отвратителен тот, кто способен выложить десять тысяч долларов для того, чтобы довести несчастную девушку, вроде Прим, до самоубийства. Ее охватило отчаяние, потому что она поняла, что год за годом ночью и днем являлась оплачиваемой шестеренкой в машине их развлечений.

– А мы, – глаза Элисон вспыхнули, – главные механики этой машины удовольствий. «Бомонт» – игровая площадка богачей Нью-Йорка. Ведь так и говорится в нашем буклете.

– Именно! – Шамбрен разозлился. – Мы служим богатым сутенерам. Но не обязаны целовать им ноги.

В номере на четырнадцатом этаже Уилз снова растянулся на кровати и сквозь клубы сигаретного дыма смотрел в потолок. Морщинки в уголках его глаз собрались, словно он испытывал боль. Боль в самом деле была не проходящая, не утихающая – он жил с ней двенадцать лет.

Джон Уилз было его легальным именем, присвоенным судом, а от рождения он звался Джоном Макайвером. Фамилия Макайвер могла кое-что напомнить Шамбрену. Она была на слуху любого журналиста, писавшего в пятидесятые годы. Фамилия капитана Уоррена Макайвера, изгнанного из рядов британской армии за связь с женой командира, не сходила со страниц тогдашних газет. Но это была не просто измена. Военный трибунал пытался доказать, что Макайвера интересовала не любовная интрижка с женой полковника, а секретная информация, которой располагал командир. И поскольку тот участвовал в проекте «Бомба», Макайвера, несмотря на его заявление о невиновности, объявили важным преступником. Он, естественно, отрицал свою связь с женщиной и категорически отвергал обвинения в шпионаже. Ход процесса был нарушен всплеском эмоций на свидетельской трибуне. Женщина, которой приписывали связь с Макайвером, заявила, что ее любовником был известный литератор, журналист и путешественник Обри Мун. Абсурд! Ведь управляющий отелем, горничная и официант как один утверждали, что именно Уоррен Макайвер был тем человеком, который, заполняя регистрационную карточку, обманул гостиничную администрацию, написав «мистер и миссис». Затем гостей видели в номере в компрометирующих позах. Муна даже не вызвали в качестве свидетеля. В качестве кинозвезды он был прекрасно известен британской публике, и его, мрачноватого изящного брюнета, никто бы не спутал с блондином Макайвером.

Обвинение в шпионаже не было доказано, хотя общественность не сомневалась, что это факт. Люди бросались глубокомысленными замечаниями, мол, дыма без огня не бывает. Макайвера с позором уволили со службы. И два года спустя капитан Макайвер застрелился в маленьком номере ливерпульской гостиницы.

Этот капитан Макайвер был отцом Джона Уилза. А Уилз – девичья фамилия его матери.

Когда с отцом случилась трагедия, Джон Уилз воевал в американской армии в Корее. Факты на фронт приходили отрывочные, зато хватало эмоций. Зная о родственных связях Уилза, его товарищи-пилоты не хотели говорить с ним о деле отца, и он оказался в изоляции. Уилз знал, что ему не доверяли: шутка ли – он считался сыном шпиона, хотя вина отца не была доказана.

Письма матери подвергались цензуре, но в них чувствовалась боль. Одно было ясно: она верит мужу, любит его и останется рядом, несмотря ни на что.

В отношения Джона Макайвера с отцом вмешалась война. Уоррен вступил в британскую армию в 1939 году. Его семья вернулась в Америку, где жила до конца войны. В то время Джону исполнилось десять, и последующие семь лет он общался с отцом только посредством писем. Когда в 1941 году в войну вступила Америка, Уоррен, воспользовавшись своими связями, остался на британской службе. Он хорошо разбирался в бомбах и весь страшный период налетов на Лондон участвовал в самоубийственном деле – обезвреживании упавших на город неразорвавшихся авиабомб. Это занятие требовало стальных нервов и определенного героизма, что могли понять только люди, подошедшие к краю пропасти. Маленький же Джон считал отца самым доблестным из всех людей. Когда же его наградил сам король, он превратился в сознании мальчика в некое подобие героев Джона Баньяна.

В 1947 году семья Макайверов наконец воссоединилась в Англии. Уоррен остался на военной службе, поскольку работу найти было трудно, а в армии его ценили за знания, оказавшиеся полезными, когда началась безумная подготовка к следующей войне.

Уоррен Макайвер был не тем человеком, каким представлял его сын. Тихий, задумчивый, без порыва и блеска, которого ожидал от него Джон. Вместо эффектного поведения на публике, в нем чувствовались искренняя теплота, застенчивая доброжелательность и стремление понять сына, которому после восьми лет разлуки трудно было приспособиться к отцу. Они вместе бродили по Лондону. Ездили за город на рыбалку. И сблизились, не обсуждая словами свои отношения. В черные дни в Корее, когда стали просачиваться сведения о процессе Уоррена, Джон снова и снова напоминал себе, что не встречал более любящих и подходящих друг другу людей, чем его мать и отец. В то, что Уоррен Макайвер изменил жене, трудно было поверить. Но война творит странные вещи с людьми. Джон знал ребят из эскадрильи, которые хранили фотографии жен и маленьких детей, но их все равно тянуло на романтические приключения, совершенно немыслимые в мирное время.

К тому времени, когда срок военной службы Джона подошел к концу и он, демобилизовавшись, уехал в Англию, шумиха вокруг дела Уоррена Макайвера утихла. Джона поразило то, что он увидел. Родители жили в маленькой дешевой квартирке на юге Лондона. Изгнанный из армии, Уоррен не мог удержаться ни на одной работе – его выгоняли прежде, чем он успевал серьезно взяться за дело.

– Такое впечатление, что кто-то его преследует: ждет, пока он что-нибудь найдет, и захлопывает капкан, – говорила мать.

Макайвер измучился, выглядел физически больным. Когда встречался взглядом с сыном, быстро отводил глаза. Джону не удавалось его убедить, что он ему верил. Трудность заключалась в том, что отец не обсуждал с ним процесс. Лишь однажды, разозлившись почти до слез, воскликнул:

– Ты должен воспринимать меня таким, каков я есть. Мною тысяча раз отвергнуты обвинения. Нет смысла снова повторяться.

Потом наступил момент, когда Уоррен Макайвер принял решение, не поделившись с женой и сыном. Он больше не мог жить. Им сказал, что в Ливерпуле появилась возможность получить работу. Почему отец выбрал этот город местом, где умереть, Джон так и не узнал. Накануне отъезда в Ливерпуль, чтобы «там все разведать», Уоррен пригласил сына пройтись по знакомым местам Лондона.

Они шли молча. Лишь иногда Уоррен показывал на дом или пустырь, где в прежние времена ему пришлось обезвреживать готовые взорваться бомбы. Наконец, усталые и голодные, они завернули в маленький паб на окраине. И там, за кружкой пива, холодным мясом, сыром и хлебом, Уоррен Макайвер рассказал свою историю сыну. Все произошло само собой.

Джон, лихорадочно пытаясь найти тему для разговора, хотя на уме у обоих была одна мысль, не затронутая в их беседах, указал на так и не залеченные шрамы бомбардировок на улицах Лондона, отметил:

– Трудно понять, как пережившие войну люди могут позволить повториться этому опять. Пережив такое, верят каждому слову политиков и бюрократов, а те тянут их в новую войну.

– Правда – забавная штука, – отозвался Макайвер. – Я привык считать, что в ней есть материальное. Говорил, что воздвигнут памятник Нельсону, и не сомневался в истинности этого утверждения. Но русские переписали историю, и что для нас ложь, для них правда. Может, и наши историки когда-нибудь в прошлом проделали то же самое? Правда не абсолютна – это то, во что мы верим сегодня. И не важно, основана она на исторических фактах или нет. – Он набивал старую почерневшую трубку из пластмассовой табакерки. – Я должен был знать. – Это было сказано с такой мукой, что Джон сам ощутил боль.

Но сдержался и промолчал. Впервые с тех пор, как вернулся домой, почувствовал, что отец готов говорить. Но с первых слов Макайвера показалось, что он уходит в сторону.

– В сорок пятом, – начал он, – я носился по городу, спеша туда, где находили неразорвавшиеся бомбы. Буквально выслушивал их в стетоскоп, откручивал чувствительные взрыватели, понимая: стоит кашлянуть, и отправишься в вечность. Нервное занятие, Джонни. Особенно если мало времени на отдых. Я успокаивал себя выпивкой.

Однажды вечером бомба угодила в отель «Брансуик-Хаус». Пока продолжались налеты, каждый выполнял то, что требовалось в данный момент. В тот раз я вместе со спасателями держал пожарную сеть под окнами отеля, чтобы люди могли прыгать в нее. Мне было видно, как мужчина в окне на третьем или четвертом этаже дрался, словно ненормальный, с женщиной с двумя детьми – отталкивал их от окна, чтобы прыгнуть первым. Когда мы поймали его в сеть, я узнал этого человека. Это был Обри Мун – знаменитый писатель и военный корреспондент. Вспомнил его по фотографиям в газетах и кинохронике. Женщине с детьми удалось спастись, прежде чем рухнуло здание. Но не благодаря Муну.

Впервые в жизни Джон услышал в голосе отца такую ненависть при упоминании имени Муна.

– Когда через неделю я был свободен от дежурства, – продолжил Макайвер, – в нашей офицерской столовой в качестве гостя объявился Мун. Он был очень популярен. Люди во всем мире пускали за завтраком слезу, читая репортажи отважного лондонца, выполняющего свою работу в то время, когда на город почти каждую ночь с неба сыпалась смерть. Достойный материал, берущий за живое. Наш командир попросил Муна сказать несколько слов. И тот заговорил о разрушении «Брансуик-Хауса». О героизме спасателей и, скромно, о своем собственном – как вытаскивал из огня людей. – Макайвер перевел дух. – К тому времени я порядочно набрался. И хочу тебе сказать, Джонни, в войну мы не любили фальшивых героев. Я встал и рассказал все как было. Признаю, невежливо, но мне было наплевать. Меня воротило от того, как он себя восхвалял. Ведь я-то знал, что он трус. Мун выглядел жалко. Публично меня за это осудили, а втихаря командир одобрительно похлопал по спине. Я, разумеется, понимал, что не приобрел друга. Но не мог представить, что заполучил врага, у которого достаточно влияния и денег, чтобы преследовать меня до смерти – моей или своей.

Рука Макайвера дрожала, когда он разжигал трубку.

– Ты не поверишь, Джонни, с того дня и по сегодняшний я больше с Муном не встречался. Но все семь проклятых лет он каждый миг стоял за моей спиной.

Джон молчал, боясь остановить первый прорвавшийся поток слов.

– Знаешь, почему я остался после войны в армии? Не было работы, но у меня были специальные знания, которые требовались на военной службе. Меня перевели в другое подразделение. Им командовал человек, которого во время войны временно произвели в генералы, а когда наступил мир, понизили в полковники. Он вел себя так, будто в этом был виноват весь мир. Надутый сукин сын. Ему повезло – за него вышла замуж очень красивая девушка – служила под его началом во вспомогательной роте телефонной связи. Ее, наверное, прельстили золотые галуны и прочая мишура военного времени, но теперь она не знала, как от него избавиться. Мы с твоей матерью иногда встречались с ними на всяких сборищах. Мне нравилась эта девушка. Ее звали Кэтлин. Когда я говорю «нравилась» – это значит, нравилась как коллега, работающая со мной в одном здании или каждый день встречающаяся по дороге на работу. Между нами ничего не было. Абсолютно ничего. Вот история, которая была переписана, чтобы превратить ложь в правду.

Однажды в большом частном доме организовали танцевальный вечер, и я в знак уважения пригласил Кэтлин. Танец с женой командира офицеры считают своей обязанностью.

В тот вечер я почувствовал в ней напряженность, какое-то диковатое отчаяние в глазах. Кэтлин попросила проводить ее на террасу подышать свежим воздухом. Не знаю, почему она выбрала для разрыва семейных отношений меня. Все было дико и сумбурно. Кэтлин терпеть не могла полковника и кого-то любила. Хотела стать свободной. Хотела, чтобы с мужем кто-нибудь поговорил. Смогу я ей, по дружбе, помочь?

Разумеется, я ответил «да», еще не понимая, во что ввязываюсь. На следующий день она мне позвонила и попросила прийти в номер 6Б в отеле «Рассел-сквер». Мне не хотелось – почему я должен разбираться в семейных отношениях почти незнакомых мне людей? Но она была в отчаянии и так упрашивала, что я пошел.

Трубка Макайвера потухла. Он потянулся за зажигалкой, но передумал и положил трубку на стол. Джон заметил, что руки отца дрожат.

– Я вошел в отель, – продолжил Уоррен. – Отыскал номер 6Б и постучал в дверь. Кэтлин я нашел пьяной, в истерике. Пришлось надавать ей пощечин, прежде чем она пришла в себя и что-то рассказала. Ее любовником был Мун. Тогда ему было слегка за шестьдесят, но знаменитости словно лишены возраста. Наверное, он поразил ее обещаниями дома в Лондоне, виллы в Каннах, яхты, квартиры в Нью-Йорке, нарядов, украшений и бог знает чего еще. А в этот день демонстративно порвал. Кэтлин была на грани самоубийства.

Посреди ее излияний в номер вошли полковник, управляющий отелем и частный детектив. Полковник решил, будто я и есть тот мистер Уилсон, который зарегистрировался в отеле с миссис Уилсон, то есть его женой. Я, конечно, все отрицал. И Кэтлин, надо отдать ей должное, тоже – и тогда, и потом. Она говорила правду. Человек, который пару последних месяцев снимал этот номер под фамилией Уилсон, был Обри Мун. Знаешь, Джонни, что было потом? Служащий отеля поклялся, что именно я зарегистрировался в гостинице. Горничная и официант дали показания, что видели меня с Кэтлин в номере во фривольных позах. На Кэтлин они поглядывали с нескрываемой жалостью. Все знали, как выглядит Обри Мун, и не могли перепутать его со мной.

Я… я не знал, откуда валятся напасти. Меня отдали под суд трибунала на основании лжесвидетельства. К счастью, обвинение в шпионаже не подтвердилось, но Мун на этом не успокоился. Он вознамерился окончательно меня дискредитировать и выдворить из Англии. Я не мог удержаться на работе. Как только получал место, меня тут же прогоняли. Мун мог уехать на Тибет, но кто-то, получая у него зарплату, присматривал за тем, чтобы мне немедленно вручили волчий билет. Бесконечная травля в течение семи лет. Однажды я приехал к нему, но он посмеялся надо мной – напомнил тот день, когда был выставлен дураком. Я понял, он мне никогда не простит. Сражаться же с ним при его деньгах и влиянии бесполезно. Никому не позволено уязвить его самолюбие и остаться в живых. Мое положение, Джонни, меня научило: деньги победить невозможно. Богач поступает как хочет, честно ли его поведение или бесчестно. Первое время я надеялся, что ему надоедят хлопоты, которые необходимы, чтобы держать меня за горло. Теперь понимаю: этого никогда не случится.

Они долго молчали, затем заговорил Джон:

– Одного не могу понять, сэр, ведь это чистая случайность, что Мун застал вас в номере той дамы в «Рассел-сквер».

– Ничего подобного. – Уоррен грустно покачал головой. – Мун был готов порвать с Кэтлин и установил за ней слежку. Видимо, кто-то подслушал ее, когда во время танцев она попросила о помощи. Мун, наверное, пришел в восторг: одним выстрелом можно убить двух зайцев. Дождался, когда она мне позвонила и пригласила в отель. Его подкупленные свидетели уже ждали наготове. Полковника тоже известили, и ловушка захлопнулась. – Макайвер поднял голову. – Такова правда, Джонни. Ничем не приукрашенная, чего бы ты потом ни услышал.

Джон почувствовал, как в нем закипает ярость.

Пальцы Макайвера сомкнулись на его запястье.

– Никогда не пытайся посчитаться с ним за меня. Его нельзя одолеть. С деньгами не справиться. Добьешься одного: попадешь в его список жертв и окажешься в моем положении.

Через два дня бывший капитан Уоррен Макайвер вышиб себе мозги в ливерпульской гостинице, и его несчастная история снова попала на страницы прессы. Джон с грустью понял, что «правда» уже превратилась в неразличимую тень.

Трагическое самоубийство Уоррена Макайвера должно было положить конец саге. Но этого не произошло.

Джон перевез мать обратно в Америку. Мун жил в Нью-Йорке в сказочном отеле «Бомонт».

Джон с матерью поселились в маленькой квартирке в Гринвич-Виллидж. Надо было устроиться на работу, чтобы поддерживать их обоих. У Джона не было специального образования, кроме умения летать, которым он овладел в армии. Ему пришло в голову поискать место в аэропорту или в какой-нибудь частной авиакомпании.

Обратился в «Интернэшнл». В заявлении требовалось указать фамилию, фамилии родителей и много других деталей. Когда Джон выходил из отдела по подбору персонала, его кто-то сфотографировал. И в вечерних газетах появилось его лицо. Снимок был плохим, нечетким. Но был и текст – о том, что Джон Макайвер, сын человека, подозреваемого в передаче противнику секретов по атомному проекту, хочет устроиться на работу – и не куда-нибудь, а в «Интернэшнл эйрлайнз». Так опять всплыла старая перевранная правда.

Потом такая же история, как и с отцом, началась с Джоном. В то, что рассказывал Уоррен, трудно было поверить, но он не отошел ни на йоту от истины. Джон не мог удержаться ни на одной работе. Не успевал показать себя. Он хотел понять почему. Бесполезно. В результате пришлось пройти юридическую процедуру и изменить фамилию. Тогда он получил работу. Его назначили организатором круизов судоходной компании «Кьюнард Лайн». Дела привели его в Лондон, где он познакомился с Тони Вейлом, приятелем Шамбрена. А затем, без всяких причин, его выставили вон. Он пошел справиться, в чем дело, у директора по работе с персоналом, человеком в общем-то неплохим. Тот признался в получении информации о том, что Джон сын Уоррена Макайвера. Им очень жаль, но компания не может рисковать потерей репутации.

Итак, это началось: статист в каком-нибудь фильме, временное место инструктора в летнем лагере для мальчиков, трудности с профсоюзами при попытке получить членский билет, который дал бы ему право найти хоть какую-нибудь работу. Тем временем умирает его мать – событие вполне предсказуемое. Джон в смятении наблюдал, как она таяла буквально на глазах. Сердечная недостаточность – так ему сказали. Джон знал, что все не так просто. Семь лет мать наблюдала, как расправляются с ее мужем. Теперь и сын попал в ту же ловушку. Жизнь стала невыносимой.

Возвращаясь с похорон матери, Джон поймал себя на том, что говорит с собой – привычка, которая выработалась у него в последнее время. И вдруг понял, что думает не о матери, а об Обри Муне.

– Это ты ее убил! – Он сказал это так громко, что на него удивленно обернулись.

Ему не везло – преследовала цепь неудач, причина которых, как Джон понимал, все тот же Мун, который преследовал его, куда бы он ни подался. И вот однажды в меблированные комнаты, где Джон проживал, пришло заказное письмо. Требовалось подтвердить вручение по адресу: Ящик 2197 на Центральном почтамте. Джон вскрыл конверт и прочитал:

«Дорогой Джон Уилз!

Мне прекрасно известно, как вы ненавидите Обри Муна. Я также доподлинно знаю, каково ваше финансовое положение. Мое предложение поможет вам утолить жажду мести и принесет денег…»

Джон дочитал до конца. Он заработает денег, если Обри Мун умрет до полуночи 20 февраля.

Шутка, конечно шутка. Убогий розыгрыш. Но когда, движимый любопытством, он заглянул в трастовую компанию «Уолтхэм» на Мэдисон-авеню, деньги в самом деле оказались на его счету. Банк получил десять тысяч долларов для зачисления на счет Джона Уилза. Никто другой не имел права их снять.

Джон оставил деньги в банке, но ощущение было таким, словно его жгла лихорадка. Через десяток дней он сможет ими воспользоваться.

Макайверы после стольких лет ада что-то наконец получат. Им причитается за все, что пришлось вытерпеть от Обри Муна. Но перевел деньги, конечно, не он. Как ни крути, как ни старайся посмотреть на дело со всех сторон, словно выбираешь на ярмарке лошадь, вывод один: кто-то предлагает десять тысяч долларов за то, что он убьет Обри Муна.

Каждый раз, когда Джон думал над этим, его размышления заканчивались смешком. Кем бы ни был его корреспондент, он – законченный псих. Время такое, что за гораздо меньшие деньги можно нанять профессионального убийцу. Он же, хоть его и соблазняли лежащие в трастовой компании деньги, профессиональным убийцей не являлся.

Вскоре в нем стала закипать, словно суп на медленном огне, ненависть к Муну. Джон вспомнил маленькую жалкую гостиницу в Ливерпуле, где Уоррен Макайвер, доведенный до отчаяния Муном, вышиб себе мозги. Мать, которая медленно угасала и наконец умерла из-за бесконечных преследований их семьи. Сам он оказался в тупике оттого, что по его пятам следовал и ставил палки в колеса соглядатай Муна. Этот Мун должен умереть.

Но он же не убийца!

Джон читал странное послание раз двадцать. «Мне прекрасно известно, насколько вы ненавидите Обри Муна». Обдумывал все от начала до конца и в хорошем и в плохом настроении. Был ли он знаком с написавшим письмо? Не похоже. Ни у одного из его знакомых не было столько денег, чтобы так разбрасываться. Это навело его на другие мысли.

Мун причинил много горя семье Макайверов. Но он мог творить такие же жестокости с другими людьми. Джон в свое время прочитал все, что попалось в руки, о карьере врага. Он знал, что в бытность журналистом Мун опорочил и погубил много влиятельных людей. Не исключено, что были и такие, кто оказался в его положении. Но выкинуть на ветер десять тысяч долларов! Не слишком ли? Хотя могло случиться так, что какой-то богач лишился того, что считал неотъемлемым: власти, авторитета, даже семьи, любимых. И при подобных обстоятельствах оказался таким же беспомощным, как и Джон в своей ситуации. Но почему же не поквитаться с врагом самому? Обиженными могли быть слабая женщина или больной, которому не под силу добраться до Муна, решил Джон.

Почти месяц, из двух отпущенных автором письма, ушел на обдумывание проблемы. Джон верил в главенство закона в обществе. Ни один гражданин не вправе единолично творить суд. Человека могут арестовать, даже если он убьет соседскую собаку. Но как быть с бешеной собакой?

Мун при его деньгах мог жить не подчиняясь закону. За деньги извратил правду об Уоррене Макайвере и избежал осуждения. Он, возможно, не знает, что довел до смерти мать Джона, но от этого не менее виновен в ее гибели. Раз Мун живет вне закона, то наказание должен понести не от рук правосудия.

Джон даже не сознавал, как рушилась система его ценностей. Что, если он возьмет деньги? Вовсе не обязательно идти на убийство. Хотя тогда ему грозит обещанное автором письма наказание. Мун может в следующем месяце умереть от естественных причин. Ему же за семьдесят. Его может сбить грузовик. В итоге Джон заключил, что решение, брать или не брать в свои руки правосудие, можно отложить до последнего момента – дня рождения врага. На деньги можно купить одежду, провести месяц без тревог и забот. Поселиться в «Бомонте» и провести разведку. Взвесить риск на месте действия.

Джон трижды подходил к трастовой компании «Уолтхэм», но на пороге поворачивал обратно.

На четвертый раз вошел и взял деньги.