Будь Кавиан хорошим человеком, он бы не стал организовывать эту проверку для своей жены. Он бы не стал проверять ее вообще. Он готов был держать Амаю в постели вечность. Он бы потерялся в сладком безумии от ее запаха и мягкости ее кожи. Наслаждение, которое он испытывал в ее объятиях, вообще ни с чем нельзя было сравнить.

Да, он не был хорошим человеком. Он король, который прежде всего должен заботиться о нуждах своего народа. Если ради этого придется стать хорошим, пусть будет так. Но если нет, то он не будет терять из-за этого сон.

В конце концов, Амая уже приняла новости о том, что на самом деле представляла собой ее мать. Кавиан позволял себе надеяться, что девушка достойно встретит любое испытание.

Утром они покинули дворец на вертолете, доставившем их к конюшенному комплексу в суровых северных горах. Они стояли посреди двора в окружении слуг, конюхов и лучших арабских скакунов.

– Ты ездишь верхом? – спросил он. Эта мысль пришла ему в голову только что.

Амая была одета как настоящая аристократка Даар-Талааса: изящной работы платье по традиции пустыни закрывало ее ноги и руки, голова и лицо также были прикрыты. Благодаря этому каждое движение девушки было еще более манящим для Кавиана, так как он знал, что скрывается под платьем: мягкая кожа, сладкий вкус женщины и сливок. Но вуаль не закрывала ее холодного взгляда, в котором темный шоколад смешался со льдом.

– Я ездила верхом раньше, если ты об этом. Уверена, ты уже знаешь, что мы с матерью часто проводили лето на ранчо в Аргентине.

Откровения Амаи показались Кавиану интересными.

– Ты часто падала?

Она на секунду замерла:

– Ты хочешь узнать, не было ли у меня травм головы?

Кавиан отчаянно пытался не улыбаться.

– Я хочу знать, хорошо ли ты держишься в седле.

– Не волнуйся, все будет в порядке, – ответила она, и Кавиан только сейчас заметил, что они больше не одни. Их окружили люди, пристально следящие за разговором с этой скандальной особой, избегавшей шейха столько месяцев. – Ты хочешь завезти меня в пустыню и приказать мне свалиться с лошади?

К счастью, они разговаривали на английском, и едва ли кто-то понимал хоть слово. Но шейх улыбался Амае, и его стражи могли принять этот жест за проявление слабости.

Правда, сейчас это беспокоило его гораздо меньше.

Он дал команду собираться. За несколько мгновений вся группа была готова к отъезду, и, обернувшись, Кавиан увидел Амаю, старающуюся изо всех сил не хмуриться.

– Ты спрашивал обо всем ради забавы? Признайся, я права?

– Да, – сухо ответил он. – Я веселый король, спроси любого. – Тут он наклонился к Амае, схватил ее за талию и одним движением усадил ее перед собой.

Он ощутил, даже больше чем услышал, тихий звук – что-то среднее между вздохом и писком, и понял, что стоит ему найти губами ее пульсирующую венку на шее, он потеряет контроль. Но Амая лишь крепче сжала держащую ее руку и промолчала.

– Отважнее, azizty, – прошептал он ей на ухо. – Сегодня ты должна доказать, что являешься королевой, достойной моего народа.

– Но…

– Хочешь ты того или нет. Это касается Даар-Талааса, а не нас с тобой.

Кавиан почувствовал, как Амая втянула в себя воздух. Шейх подозревал, что она продолжит спор, но она затихла. Он даже не попытался вновь вывести ее на разговор. Поэтому он снова отдал команду, и группа выдвинулась в пустыню, к далеким северным землям.

Поездка была не из легких, но Амая не жаловалась, и Кавиану это было приятно. Она не ерзала на месте, не привлекала его внимание. Она сидела перед ним, и ее бедра терлись о его плоть, и только это отвлекало Кавиана от дороги.

Невозможно было не заметить, как прекрасно они подходили друг другу.

К середине дня, после часов галопа по дюнам навстречу солнцу, они добрались до лагеря. Суровые мужчины на мощных жеребцах встретили их недалеко от места и сопровождали, выкрикивая что-то на красочном диалекте. Шатры, ожидавшие их, походили скорее на палатки передвижного лагеря, чем на постоянное поселение. Хотя козы и дети, бегающие вокруг, свидетельствовали об обратном. Кавиан знал, что все это ловкий маневр. На самом деле кони были отличными, верблюды – накормленными, а ткань шатров – качественной.

Так выглядела бы любая деревушка в пустыне, которую на протяжении веков не касались изменения. Наслаждение простыми радостями жизни навсегда останется частью Кавиана. Нет дворца – нет интриг. Никаких политических каверз, союзов, страшных врагов и жутких условий, только жар пустынного солнца над головой, простор, тишина вокруг и шатер, называемый домом.

Конечно, Кавиан знал, что здесь это все не так.

– Что мы здесь делаем? – спросила Амая, когда они въехали в деревню, и Кавиану стало любопытно, что же она увидела.

Грязь, пыль, песок повсюду. Насыщенный густой запах стока, лошадей и верблюдов. Подозрительные взгляды людей, замечающих, что она не одна из них. Отсутствие дружелюбия.

Единственный оазис находился в пятнадцати минутах езды на север, тщательно охраняемый, и пользоваться им могли только жители этой деревни, но Амая этого не знала. Женщины, собравшиеся у огня в приготовлениях к ужину, наблюдали за гостями, но вставать и приветствовать их не стали. И Кавиан пытался представить, как все это воспринимает Амая. В отличие от нее он знал, что их кажущаяся бедность – такая же подделка, как и все остальное.

Ничто не является тем, кем кажется, и Кавиан часто приезжал сюда, чтобы запомнить это.

– Я проделал долгий путь ради беседы, – ответил он.

– Собираешься провести переговоры? – Не дожидаясь ответа, она продолжила: – Король вряд ли поедет куда-то сам, чтобы обсудить погоду.

Кавиан натянул поводья, отчего английский скакун заплясал на месте перед суровыми старшинами, низко кланяющимися Кавиану. Шейх кивнул и спрыгнул с коня, встав рядом с ним и положив руку Амае на ногу. Он поприветствовал людей, представил им Амаю как его невесту, и какое-то время они обменивались формальными приветствиями и предложениями гостеприимства.

Лишь когда лучший шатер, принадлежащий вождю, был, по обычаю, предложен и принят, Кавиан повернулся к Амае и снял ее с лошади.

– Это был незнакомый мне арабский, – сказала она на английском, который звучал гораздо слаще, чем был ее взгляд. – Я понимала пару слов из десяти.

Кавиан едва не рассмеялся в голос.

– Дай угадаю, какие именно.

– Ты принял девушку, которую тебе предложили? – спросила она, и Кавиан заметил холодный блеск в ее глазах. – Они, наверное, слышали, что ты распустил семнадцать наложниц ради одной. Ужасная национальная трагедия.

Кавиан мог бы успокоить Амаю, рассказать, что эта девочка, как и остальные, которых предлагали в отдаленных деревнях, еще ребенок. Он многих увозил во дворец, оставлял в гареме и давал им лучшую жизнь. Но далеко не со всеми он занимался сексом. Да, он никогда не был святым. Он мог сказать бы, что никогда бы не провел ночь с ребенком, тем более если бы старшины знали об этом.

– Они одобряют мой выбор невесты и предлагают нам место для ночлега, – ответил Кавиан. – Это, конечно, не дворец, но провести ночь здесь можно.

Амая отвернулась, будто он ее обидел. А возможно, так и было.

– Я не из тех, кто привык ко дворцам, – напомнила она ему тихим голосом, но он чувствовал резкость, которая ножом царапала его чувства. – Я продолжаю говорить, что только называюсь принцессой. Может, это тебе стоит волноваться о том, как ты проведешь ночь не в украшенной золотом комнате без толпы слуг? Я спала на земле в походах по Европе. Я ночевала почти везде. Уж я-то буду в порядке.

Кавиану хотелось сжать ее в объятиях, накрыть губами ее губы, и какая разница, кто смотрит на них, прилично ли это. Ему хотелось затеряться в ней навсегда. Но ничего он сделать не мог. Не здесь. Не сейчас.

– Я тоже буду в порядке, azizty, – сказал он глухим от переполнявших его желаний голосом. – Я здесь вырос.

Кавиан как ни в чем не бывало прошел вперед, оставив Амаю одну посреди бескрайней пустыни, будто и не говорил ей ничего. Он не оглянулся перед тем, как войти в трехсторонний шатер, где его уже ждали. Он даже не остановился.

На какое-то дикое мгновение пульс Амаи подскочил, и она вновь вспомнила про побег: наконец Кавиан не видит ее. Но она тут же огляделась. Всю дорогу вокруг них не было ничего, кроме великой пустыни, к которой Амая не питала такой уж ненависти, как ей казалось. Но потеряться в песках ей совсем не хотелось.

Она не представляла, как Кавиан нашел эту деревню без карты. Как он мог вырасти здесь? Так далеко от собственного дворца? Ее братья росли при дворе, окруженные сотнями слуг, лучшими учителями со всего мира. Позже братья закончили самые престижные школы. Амая думала, что все короли воспитываются одинаково. И здесь, стоя посреди пустыни, к которой Кавиан был явно сильно привязан, девушка поняла, что совсем не знает мужчину, который станет ее мужем. Хотя он знал ее слишком хорошо и с каждым днем – лучше, нравилось ей это или нет.

«Тебе это приятно, – прошептал внутренний голос. – Тебе нравится, что он все замечает, что он видит тебя!»

Кавиан пошел к тем людям, как будто он был больше связан с реальной жизнью, чем ее брат или отец. Глядя на женщин, собравшихся у огня и следящих за ней, она решила, что должна быть такой же королевой. Королевой, которой не пристало лежать под пальмами, поедая пирожные и мед, или придерживаться жесткого дворцового протокола. Не пристало прятаться в шатре неподалеку, рухнув на одну из кушеток. Все варианты манили, так скорее всего поступила бы ее мать, но так Амая не заслужила бы уважения.

«Почему бы не сбежать? Или, еще лучше, спрятаться?»

Но этого Кавиан от нее и ждет. Он верит, что она и правда изнеженная принцесса. Амаю так раззадорила эта мысль, что она отвернулась от шатра, забыв об усталости, и направилась к женщинам, придумывая, как можно было бы завести с ними дружескую беседу.

Спустя несколько часов Кавиан с теми же старейшинами вернулся в лагерь. Амая уже приготовила ужин и ждала Кавиана как почетного гостя. Ему подали жареного ягненка, горячий свежий хлеб, испеченный на круглых сковородах прямо на углях, а также ароматный рис с овощами. Были также финики и домашний сыр, завернутый в мягкую ткань. Ужин был гораздо скромнее тех блюд, которые когда-либо подавались во дворце, никакой золотой и серебряной посуды, но простота добавляла привлекательности.

Мужчины ели, а женщины стояли поодаль и наблюдали за ними, как требовал обычай. Только когда двое мужчин, сидевших с Кавианом, стали пить кофе, вся деревня расслабилась. Одна из девушек объяснила Амае на арабском, что это означает – переговоры удались.

Амая ела вместе с другими женщинами на обычном коврике у одного из шатров. Все было пронизано атмосферой доброжелательности. Амая и представить не могла, почему ей так легко и весело с этими женщинами, которых она встретила только днем и едва понимала.

Наступила ночь, и тьма сгущалась со всех сторон. Звезды светили так ярко, что казалось, они висят прямо над костром. Амае вспомнилась зима в Новой Зеландии, но там из-за света из окон Млечный Путь мерк. Но не здесь. Кроме пламени костра и трубок, которые курили мужчины, света не было вообще. Амае вдруг стало больно, словно ее сердце разбилось на кусочки или разорвалось. А может, все вместе.

– Ты хорошо справилась, – сказал Кавиан, наконец подойдя к ней. Он наклонился и поднял ее, отчего женщины вокруг хмыкнули с вполне понятной интонацией.

– Они думают, что ты очень романтичен, – ответила Амая, не зная, почему ей так неловко, будто она и сама так думает. Или, что хуже, сожалеет о несбывшемся.

– Они думают, что мы новобрачные, – поправил ее Кавиан. – И поэтому такие глупые.

– Думаю, это одно и то же. – Амая подняла голову и заглянула ему в глаза. – В любом случае обычно это длится недолго.

Амае показалось, что Кавиан хотел ответить, но он все же промолчал. Она вздрогнула от холода, когда они отошли от костра, оставляя позади смеющихся людей. Амае стало грустно, будто она безвозвратно теряет что-то очень важное.

Амая успокаивала себя тем, что восприятие предметов становится более острым именно в ночи.

Их путь между шатрами был освещен фонарями. Кавиан уверенно шел рядом с ней сквозь разлитую, словно чернила, темноту. Но боль Амаи лишь усиливалась.

– Мне сказали, ты произвела положительное впечатление на женщин, – сказал Кавиан, раскрывая шатер и проводя Амаю внутрь.

Она нервничала так же, как в первый день в Даар-Талаасе, в купальне. Она прошла вперед, оглядывая высокую постель на полу, застеленную чистым бельем, коврик ручной работы, подушки для сидения, разбросанные по полу, и несколько фонариков, отчего обстановка становилась очень романтичной. Она удивилась тому, как бы ей этого хотелось.

– Это не так легко.

– А ты представлял, что я буду сидеть в шатре?

– Я предполагал такую возможность. Ты уже однажды пряталась в шкафу с моей обувью.

– Одним из плюсов постоянных переездов по первому же капризу моей матери стало то, что я быстро нахожу контакт с незнакомцами, – ответила Амая, повернувшись к Кавиану и взглянув на него. Это оказалось необычайно сложно. – Иначе никто больше не будет с тобой разговаривать.

– Одно дело быть дружелюбной, а другое – помогать готовить на весь лагерь. – Кавиан все еще стоял у входа, пристально глядя на Амаю. – Это совершенно разные вещи.

– Ты сказал мне, что я должна вести себя как твоя королева.

– И ты так и сделала? Как оригинально. – Кавиан смотрел на нее, но девушка молчала. Непонятно было, почему она так напряжена. – Королевы всегда готовят на костре, не боясь запачкаться?

– Одна из них – да, – почему-то дрожа, парировала Амая.

Губы Кавиана изогнулись в усмешке.

– Я воин, Амая, – мягко ответил он. – Мне нужна королева, которая не боится предстать перед народом с испачканными руками. Ты порадовала меня. Сильно порадовала.

Амае были приятны его слова.

– Я не твоя королева.

– Теперь ты себе противоречишь.

– Думаю, тебя смутило то, что я сама готовила для тебя обед. Это делает мой образ более реальным.

Амае сегодня и здесь хотелось быть его королевой. Она не могла признаться в этом даже самой себе.

– А мы не реальные? – спросил он нежно.

Амая ощутила нервный ком в горле.

– Во дворце все не так, верно? Там же дворец.

– Дворец – это здание из тщательно подобранного камня и коллекция сотен предметов, собранная за десятилетия, – тихо начал Кавиан. – Это памятник надеждам моего народа, их желанию объединения и силы против того, что может произойти. Так же как и я. И ты тоже. Мы не можем быть более реальными.

– Но ты сказал, что вырос здесь, а не там.

Кавиан прошел вглубь шатра, снимая традиционный головной убор, и скинул одежду, оставшись в одном белье, подчерчивающем его узкие бедра.

Он стоял в шатре посреди пустыни в одном белье, но по-прежнему выглядел величественно. И сегодня девушке хотелось порадовать его, стать истинной королевой. И, глядя на него, она с большей силой ощутила это сумасшедшее желание.

Кавиан был скорее божеством, нежели мужчиной из плоти и крови. Словно его высекли из лучшего мрамора и вдохнули в него жизнь. Его кожа блестела, как старинное золото в свете огня, но Амая ничего не могла прочесть на его лице, когда он подошел к ней. И даже когда дотронулся до нее.

Кавиан развязал ее платок, медленно и трепетно. Он провел пальцами по ее рассыпавшимся по плечам волосам и помог снять длинное национальное платье, которое вчера ей дали портные. Когда Амая осталась лишь в трусиках, его взгляд вспыхнул, но он продолжил нежно гладить ее волосы. Казалось, что это успокаивает его так же, как и Амаю.

– Когда я родился, Даар-Талаасом правил мой дядя, – начал Кавиан мягко. – Он был хорошим королем, народ любил его, но, несмотря на множество жен и наложниц, никто так и не подарил ему наследника. Поэтому после смерти дяди трон перешел его младшему брату – моему отцу.

Кавиан не смотрел на Амаю. Его внимание было приковано к ее темным волосам, которые он наматывал на свою ладонь. Но тем не менее девушка стояла затаив дыхание.

– Мой отец был молод. У него было две жены: одна была плодовита, другая красива. – Взгляд Кавиана был мрачен, словно эти воспоминания были для него пыткой. – Первая жена уже родила ему четырех сыновей, моих сводных братьев. Люди были рады, так как множество наследников гарантировало сохранение трона в нашей семье. Это означало стабильность.

– А ты? Ты входил в это множество?

Кавиан не улыбнулся, а его взгляд еще больше потемнел.

– Моя мать была очень хрупкой женщиной, и все, чем она могла гордиться, только своей красотой. Возможно, поэтому она очень злилась, если не получала того, что, как ей казалось, причиталось по праву. – Голос Кавиана был спокойным, словно он рассказывал старую легенду, а не историю своей семьи. Свою историю. Амая вздрогнула от этой мысли. – Она нравилась отцу в постели гораздо больше, чем первая жена, но, даже родив меня, мать не могла смириться с еще четырьмя наследниками. Первая жена отца была простой женщиной, не обладающей особенной внешностью или умом, но это ничего не значило. Она была королевой, ее почитали. А моя мать стала лишь второй по значимости, а я – пятым сыном.

Только сегодня Амая поняла, как мало знает о своем нареченном, но она даже не подозревала, что у него нет семьи. Ее сердце дрогнуло, она положила руку на его мускулистую грудь, и ее дыхание сбилось, когда Кавиан прижал ее ладонь своей.

– Ты не обязан рассказывать мне свою историю, – шепотом сказала она. – Я не хотела будить плохие воспоминания.

– Моя мать завела любовника, – вместо ответа, продолжил Кавиан. Его голос звучал глухо, неминуемо предвещая трагический конец. Амая читала это на его лице, чувствовала, что атмосфера между ними накаляется. Если он готов рассказать ей о семье, то она выслушает его. – Это был один из министров отца, амбициозный и безнравственный. Но ему мало было соблазнить мою мать. Он жаждал завладеть троном.

– Как он мог это сделать? Он был твоим родственником?

– Трон Даар-Талааса дается тому, кто может его удержать, – нараспев произнес Кавиан. – Так написано на камнях, на которых он стоит. Так было всегда.

Амая сильнее прижала свою ладонь к груди Кавиана.

– Я не знаю, что это значит, – сказала Амая, не отводя взгляда от Кавиана.

– Если власть на протяжении нескольких поколений принадлежит одной семье, значит, она обрела достаточную мощь.

– Любовник матери не был глупцом. Он знал, что не сможет завладеть троном силой. Армией Даар-Талааса невозможно манипулировать. Воины служат престолу, а не человеку.

Взгляд Кавиана устремился вдаль, суровый и непреклонный. Он отступил, рука Амаи упала, и ей показалось, что никогда еще она не ощущала такой пустоты.

– Он перерезал отцу горло во время ужина, прямо за столом. Затем убил одного за другим моих братьев и двух жен отца, в том числе и мою мать. Потому что даже министр ненавидел то, что она предала мужа, своего короля.

– Почему он пощадил тебя? – глухим голосом произнесла Амая.

Кавиан грустно улыбнулся:

– У моей матери была служанка, которой она не только не доверяла, но и старалась вообще с ней не взаимодействовать. Девушка знала и о любовнике матери, и о его планах. При первых же сигналах тревоги она сбежала, взяв меня с собой, будто я ее ребенок.

Амая тут же поняла, о ком речь.

– Одна из женщин сегодня особенно пристально наблюдала за мной.

– Да, это жена предводителя, – ответил Кавиан. – Тогда она подвергалась большому риску, возвращаясь в отцовский дом одна, без мужа, с ребенком, доказать королевское происхождение которого она не могла. Ей могли не поверить. Она рискнула своей жизнью и честью своей семьи ради меня.

– Но ей поверили.

– Да. – Кавиан всматривался в лицо Амаи. – Здесь живут простые люди, а не аристократы с их коварными планами. Хорошие люди, чтущие старые традиции. Кровь за кровь, Амая. Они вырастили меня, чтобы я отомстил за свою семью, потому что я единственный, кто остался в живых.

Амая молчала. Она думала о мальчике, который потерял все и взамен получил лишь возможность мести здесь, в суровых землях. Ей стало больно, будто Кавиан был небом, давящим на нее, невозможным и далеким, красивым и недосягаемым.

– Мне так жаль, – мягко произнесла Амая. – Это тяжкое бремя для ребенка.

– Ты не поняла меня. – Его глаза были темны. – Я вовсе не жалею о прошлом. О чем мне жалеть?

– Верно… ведь теперь ты король.

– Да.

– Это значит. – Амая вглядывалась в его лицо, но оно напоминало скорее непроницаемую маску. – Кровь за кровь?

– Это значит, что я вырос, – ответил Кавиан почти со злостью. Внутри Амаи все сжалось. Она чувствовала, что теперь их отношения с Кавианом перейдут на совершенно иной уровень. – Это значит, что я посвятил свою жизнь тому, чтобы стать оружием и достичь своей цели. И когда мне представилась возможность, я отомстил, Амая. И помни, если ты ничего больше не знаешь обо мне, единственное, о чем я сожалею, – это о том, что человек, убивший мою семью, мог умереть лишь единожды.