У христианских держав сложилось невысокое мнение о юном султане Мехмеде II. Помня провалы в его ранней карьере, они все еще видели в Мехмеде неопытного юношу с сомнительным авторитетом, который едва ли мог что-либо добавить к завоеваниям своего отца. Однако Мехмед быстро превращался во влиятельное лицо. Коренастый, но сильный и красивый, он умел держаться вежливо и с достоинством, но в отношениях с людьми проявлял крайнюю сдержанность. С орлиным профилем, пронизывающим взглядом, он был холодным и скрытным по характеру. Это держало окружавших его людей в напряжении, но их располагали к нему его живой ум, неукротимая энергия, неослабевающее чувство цели. В начале правления Мехмед пытался придать своим намерениям мирный характер. «Мир был на его губах, – пишет Гиббон, – но война была в его сердце. Принимая иностранных посланников, он демонстрировал готовность подтвердить договорные отношения своего отца – с венецианцами и генуэзцами, с Хуньяди, с Сербией, Валахией, Рагузой, островами Эгейского моря, рыцарями Родоса, даже с монашеской общиной Афонской горы. Послы императора Константина сначала встретили со стороны султана дружественный прием с клятвой уважать территорию Византии и обещанием платить за содержание под арестом в Константинополе его родственника, претендента Орхана (который был внуком Баязида), из доходов некоторых греческих городов в долине Струмы.

Однако последующие посланники в его лагерь в Малой Азии оказались слишком недальновидными, заняв жесткую позицию, жалуясь, что обещанные деньги не были выплачены, и даже требуя увеличить сумму, со скрытой угрозой предупредив султана о возможном использовании претендента. На это великий визирь Халил, хорошо знавший характер своего юного господина, счел необходимым, как цитирует Гиббон, предупредить послов: «Вы, глупые и жалкие римляне, нам известны ваши замыслы, а вы не подозреваете о таящейся в них опасности для вас самих».

Мехмед успокоил посланников любезными словами. Но император дал повод султану не считаться с его прежней клятвой уважать территорию империи. Вернувшись в Адрианополь, Мехмед приказал выгнать греков из городов Струмы и конфисковать их доходы. По возвращению в Малую Азию, предварительно переправившись через Босфор в самом узком месте, напротив замка, построенного султаном Имаидом на азиатской стороне в Анадолу Хисаре, он отдал распоряжение о строительстве нового замка на европейском берегу. Это гарантировало османам контроль над проливами и обеспечило бы базу для планируемой осады Константинополя.

Император немедленно направил своих послов с целью заявить протест против такого нарушения существующего договора, напомнив Мехмеду, что Баязид спросил разрешения императора прежде построить собственный замок. Но султан презрительно отказался принять послов. Когда работа над крепостью началась, император направил послов с дарами, продовольствием и напитками, чтобы просить защиты греческих деревень вдоль Босфора. Султан и на этот раз проигнорировал посланников. Когда представители императора прибыли в третий раз, требуя гарантии, что строительство замка не является предзнаменованием нападения на Константинополь, он бросил послов в тюрьму и отрубил нм головы. Это было равносильно объявлению войны. С этого момента в Константинополе правил страх: «Это конец города, – стенали люди, – конец нашего народа. Это дни Антихриста».

Зимой 1451 года Мехмед приказал собрать людей численностью в пять тысяч – строителей и других рабочих со всех сторон своей империи. Повсюду шла реквизиция строительных материалов, и следующей весной церкви и монастыри были разрушены, чтобы расчистить место и окрестности и обеспечить строителей строительными материалами. Султан лично занимался планированием замка и весной прибыл на стройку, чтобы осуществлять надзор и ускорить строительные работы. За четыре с половиной месяца замок был построен и назван Богаз Кесен, что означает «разрезающий пролив» или «горло». Греки называли его Румели Хюр, «Замок Румской земли», в отличие от противоположного «замка Анатолии».

Когда замок-крепость был построен, султан со своей армией прошел непосредственно под стены Константинополя, где провел три дня, осуществляя рекогносцировку оборонительных сооружений. Затем, на зимнее время, он вернулся к своему двору в Адрианополе, оставив в замке гарнизон численностью в пятьсот человек. Он отдал распоряжения, чтобы любое судно, следующее через пролив в любом направлении, обязывалось бы приспускать паруса и вставать перед замком на якорь для получения разрешения продолжать плавание и внесения платы за право прохода. В случае отказа судно следовало потопить выстрелами артиллерии, состоявшей из трех громадных пушек. Каждая пушка была способна выстрелить каменным ядром весом в шестьсот фунтов.

Эти орудия ручной работой изготовил венгерский инженер по имени Урбан, который специализировался на отливке пушек. Сначала он предложил свои услуги императору, который оказался неспособным оплатить его труд и материалы, в которых он нуждался. Поэтому Урбан предложил свои услуги султану утверждая, что он способен изготовить пушку, которая могла бы сровнять с землей стены не только Византии, но и самого Вавилона. Мехмед, интересовавшийся каждым новым словом в военной науке, был полон решимости оснастить свои войска наиболее современными из имеющихся вооружений. Он постоянно интересовался техническими новшествами в строительстве современных крепостей и осадных машин и брал консультации у иностранных экспертов по вооружению, которых привлекал к своему двору. Так что он, не задумываясь, пригласил Урбана, пообещав высокую плату, и в качестве первого испытания его мастерства приказал изготовить пушку для башни новой крепости Богаз Кесен, способную контролировать Босфор на достаточно большом расстоянии. Готовое через три месяца орудие незамедлительно подверглось проверке: венецианское судно, шедшее по проливу с грузом зерна по пути в Константинополь, отказалось остановиться, и было немедленно потоплено прямым попаданием ядра.

Тогда Мехмед заказал Урбану изготовить в литейной Адрианополя другую пушку, в два раза большего размера. Когда она была готова к испытаниям, для ее обслуживания и транспортировки потребовался отряд в семьсот человек с пятнадцатью парами волов, которые только и смогли сдвинуть ее с места. Это орудие-монстр, более двадцати шести футов в длину и восьми дюймов в диаметре, было заряжено ядром весом в двенадцать сотен фунтов.[2] Жители окрестностей были предупреждены, чтобы они не пугались звука выстрела. Потом подожгли фитиль, и орудие выстрелило с места неподалеку от дворца султана. Звук выстрела был слышен на расстоянии около десяти миль вокруг, а ядро пролетело около мили, прежде чем зарылось в землю на глубину шести футов.

Султан Мехмед II

Восхищенный успехом этих испытаний, султан приказал выровнять дорогу и укрепить расположенные на ней мосты с тем, чтобы весной пушку можно было перевезти к месту, отведенному ей у стен Константинополя. Тем временем в литейных султана шла отливка других пушек, но меньшего калибра. Таким образом, он создавал очень мощную артиллерийскую часть, какой еще не видел Восток, орудия которой стреляли с помощью черного пороха, хотя на Западе это было известно еще век тому назад. Конечно, против этих орудий каменные стены столицы, возведенные еще в средние века и раньше, больше не могли служить надежным средством защиты.

В течение зимы 1452 года султан был полностью занят приготовлениями к осаде города. Не зная сна, он мог проводить ночи напролет, сосредоточенно изучая чертежи обороны города, планируя свои атакующие ряды, позицию, которую должны были охранять его войска, места установки своих осадных машин, своих батарей, своих мин. Он мог за полночь, одетый как простой солдат, с парой попутчиков отправиться бродить по улицам Адрианополя, чтобы знать настроение своего народа и солдат. Если кто-либо осмеливался узнать султана, приветствовать его, Мехмед, безразличие которого к человеческой жизни уже давно вошло в поговорку, немедленно убивал такого человека кинжалом.

В одну из ночей, в предрассветные часы, Мехмед послал за Халилом, великим визирем, который, чувствуя себя неловко из-за занимаемой им позиции, в порядке предосторожности взял с собой блюдо с золотыми монетами. Когда его спросили, зачем это понадобилось, Халил ответил, что в обычае слуг султана было приносить с собой подарки, когда их господин неожиданно вызывал к себе. Мехмед отодвинул блюдо в сторону, сказав: «Я хочу только одну вещь. Дайте мне Константинополь». Он затем информировал Халила, что осада начнется в самое ближайшее время.

Греки в Константинополе, население которого теперь сократилось до менее чем пятидесяти тысяч человек, могли бы выставить войско численностью всего в семь тысяч защитников. Оно включало около двух тысяч иностранцев, главным образом венецианцев и генуэзцев, которые собрались, чтобы помочь горожанам «ради чести Господа Бога и Христианства» наряду с командами судов, находившимися в бухте Золотой Рог. С этими войсками византийцам предстояло оборонять четырнадцать миль городских стен. Более того, это предстояло делать с помощью лишь легких пушек.

Их воодушевило только своевременное прибытие вместе с семью сотнями человек генуэзского специалиста по обороне обнесенных крепостными стенами городов Джованни Джустиниани, которого император назначил главнокомандующим и который немедленно занялся работой при неослабевающей помощи населения, чтобы укрепить стены, расчистить рвы и в целом улучшить систему обороны. Тем временем были собраны все имеющиеся запасы оружия для его перераспределения в те места, где оно требовалось больше всего. Испытывая нехватку не только в людях, но и в деньгах, император учредил фонд обороны, в который вносили пожертвования частные лица, монастыри и церкви. В это время серебряная утварь переплавлялась в церквях и шла на чеканку монет.

Султан прекрасно понимал, что предшествующие осады Константинополя оканчивались неудачей из-за того, что город подвергался атакам только со стороны суши. Византийцы всегда извлекали пользу из своего господства на море и могли поэтому доставлять морем запасы воды. Турки, со своей стороны, зависели от судов христиан при транспортировке своих войск из Азии. Поэтому, как отчетливо видел Мехмед, было жизненно важно собрать не только наземные войска, но и иметь военный флот. Понимая всю значимость господства на море, он уделил этому вопросу самое пристальное внимание. Именно поэтому Мехмед составил флот не только из старых, но и из новых судов, срочно построенных на верфях Эгейских островов, насчитывавший около 125 кораблей различных размеров наряду с различными вспомогательными судами.

Когда весной 1453 года эта армада под командованием адмирала-болгарина вышла из Галлиполи, чтобы плыть в Мраморном море, греки осознали, к своему изумлению и ужасу, что турки обрели флот, который численностью превосходил их собственный в пять раз. Султан собрал совет министров, чтобы обнародовать планы войны и получить разрешение на их реализацию. Он смог убедить министров в том, что теперь османы господствуют на море. Несмотря на прежние достижения, Османская империя, настаивал он, никогда не будет чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока она не овладеет Константинополем. И он убежден, что город нельзя считать неприступным. Лично для него, заключил Мехмед, ясно одно: если бы он не смог править империей, включающей Константинополь, то предпочел бы не управлять ею вовсе. Совет поддержал его.

Султан получил поддержку и со стороны духовенства. Сам пророк Мухаммед, как верила почти вся армия султана, отведет особое место в раю тому солдату, который первым ворвется в город. Разве же Мухаммед не пророчил: «Они завоюют Константинию. Славой будут покрыты князь и армия, которые осуществят это!» Султан сам часто заявлял, что он будет именно этим князем, торжествующим над «неверными» во имя ислама.

Греки, со своей стороны, были очень встревожены во время долгой, суровой зимы такими дурными предзнаменованиями, как землетрясения, проливные дожди, зарницы и кометы, наводнения, что, по их мнению, предвещало конец их империи и приход Антихриста. В канун рождества Христова в огромном храме Святой Софии прошла торжественная служба, во время которой был провозглашен союз между православной и католической церквями, ранее согласованный во Флоренции. Но греческая конгрегация неохотно принимала этот факт, и лишь немногие греки после этого готовы были войти в церковь, службы в которой было разрешено проводить только тому клиру, который поддержал союз.

С наступлением весны султан стал перемещать свою огромную армию через Фракию под стены города, куда его тяжелая артиллерия прибыла раньше его и куда он прибыл со своим последним отрядом 2 апреля 1453 года, на второй день Пасхи. Мехмед поставил свою штаб-квартиру на самой высокой точке, напротив центральной части расположенных на суше стен, с янычарами, ставшими лагерем вокруг него, и чудовищной пушкой и двумя орудиями меньшего калибра на оборудованной поблизости огневой позиции. Император занял свою позицию прямо напротив позиции султана, у ворот святого Романа, имея на флангах войска генуэзцев под командованием Джустиниани. Чтобы показать, что у него есть поддержка от христиан из Венеции, по стенам, чтобы это все могли видеть, промаршировала тысяча венецианских моряков в их резко отличавшихся от всех остальных своеобразных униформах.

После такой обоюдной демонстрации сил император писал султану: «Поскольку очевидно, что ты хочешь войны больше, чем мира, поскольку я не могу удовлетворить тебя ни моими заверениями в искренности, ни моей готовностью клятвенно подтвердить лояльность, пусть будет так, как ты желаешь. Я обращаюсь теперь и смотрю только на одного Бога. Будь его воля, что город должен быть твоим, где тот, кто сможет противиться этому? Если он осенит тебя желанием быть в мире, я буду только счастлив. Но я освобождаю тебя от всех твоих клятв и договоров со мной и, закрывая ворота моей столицы, я буду защищать свой народ до последней капли моей крови. Правь в согласии с Высшей Справедливостью. Бог призывает нас обоих к своему престолу, чтобы рассудить нас».

Итак, ворота города были закрыты и мосты через рвы снесены. Для защиты стен, основания которых уходили под воду, через вход в гавань Золотого Рога под наблюдением генуэзцев была протянута цепь из деревянных понтонов, прикрывавшая двадцать шесть кораблей внутри гавани. До этого семь судов – шесть критских и одно венецианское – скрытно отплыли, чтобы избежать осады, с семью сотнями итальянцев на борту. Но больше подобных дезертирств не было. Всю Святую неделю народ молился в церквях о спасении. Когда она окончилась, султан в соответствии с законом ислама направил своих парламентариев с флагом перемирия и последним предложением мира. В обмен на добровольную сдачу он обещал сохранить жителям жизнь и их собственность под протекторатом турок. Горожане сдаться отказались. Как следствие 6 апреля началась бомбардировка. Неделю спустя она усилилась и продолжалась без перерыва в течение шести недель.

Чтобы проломить стены города, султан рассчитывал скорее на артиллерию, чем на людскую силу, причем не только на пушки и мортиры, но и на катапульты. Его войска, однако, не смогли добиться быстрого результата. Хотя многие стены были разрушены огромными ядрами, а ряд башен буквально снесен, никакого значительного пролома в стенах не образовалось. Предпринятый турецкими войсками четырехчасовой штурм окончился неудачей. Греки под руководством Джустиниани быстро восстановили разрушенное и укрепили ослабленные участки, используя в этих целях даже тюки шерсти и куски кожи, но там, где угроза была наибольшей, соорудили частокол из деревянных брусьев и бочек с землей.

Не оказалась для турок более эффективной и атака с моря, где корабли султана дважды безуспешно пытались преодолеть понтонное заграждение, протянутое поперек Золотого Рога. Более того, в середине апреля три генуэзские галеры, нагруженные оружием и боеприпасами и сопровождаемые греческим транспортом с Сицилии, смогли пройти через Дарданеллы и появились перед городом. Получив известие об их прибытии, султан поскакал верхом, чтобы лично отдать приказ адмиралу: он должен захватить и потопить суда, если он не сделает этого, пусть лучше не возвращается живым. В течение всего дня бушевало морское сражение на виду у всех жителей города. Суда христиан, лучше вооруженные и управляемые, успешно миновали турок и благополучно вошли в убежище Золотого Рога. Султан, наблюдая за поражением своих кораблей с берега Босфора, настолько разгневался, что загнал свою лошадь в воду и, несмотря на все свое невежество в морском деле, стал отдавать команды адмиралу и его экипажам, посылая проклятия. Все оказалось безрезультатно. После сражения он излил на адмирала все свое негодование, подвергнув его порке и угрожая пронзить мечом. Он освободил адмирала от должности и конфисковал всю личную собственность, которая была распределена между янычарами.

Мехмед ясно видел, что Константинополь не может быть взят с помощью одной лишь атаки с суши; но сейчас его морская атака провалилась. Чтобы исправить такое положение, Мехмед нашел остроумное решение, возможно, внушенное ему находившимся у него на службе итальянцем, а именно: транспортировать свои суда по земле, со стороны Босфора, в Золотой Рог и тем самым выйти во фланг перегораживающей гавань цепи из понтонов. Инженеры Мехмеда построили с этой целью дорогу, идущую вверх по долине, через водораздел, лежащий на двести футов выше уровня моря, а затем спускающуюся вниз, к гавани, по другой долине. По всей длине дорогу выложили смазанными жиром бревнами, чтобы по ним могли двигаться салазки с металлическими колесами. На них укрепили морские суда, которые затем были подняты из воды с помощью блоков и по суше перевезены с помощью упряжек волов.

С поднятыми парусами, развевающимися флагами и гребцами, гребущими своими веслами по воздуху, они создавали у изумленных моряков-христиан и часовых иллюзию рождения флота непосредственно из моря, а затем спускающегося вниз по холму в направлении гавани. Вскоре там, в водах Золотого Рога, в самом центре морской обороны греков, на плаву находилось около семидесяти турецких судов. Попытка венецианцев и генуэзцев расчленить строй вражеских судов с помощью легких вооруженных лодок и сопровождавших их двух больших галер окончилась неудачей. Морякам-христианам не удалось напасть неожиданно, и турецкие береговые батареи обстреляли их и потопили два судна. Греки, таким образом, потеряли контроль над Золотым Рогом, где турки теперь могли действовать в их тылах. Они смогли окружить и взять под контроль генуэзцев; построить понтонный мост через гавань, выше города, и тем самым укрепить свои коммуникации; угрожать стенам, спускавшимся в гавань, и тем самым ослабить оборону и надводных, и наземных стен.

Эта морская победа турок не сопровождалась немедленной атакой с суши, а лишь незначительными военными действиями противников. В городе ухудшилось снабжение продовольствием, а попытка доставить припасы морем из Венеции окончилась неудачей. Моральное состояние обороняющихся становилось все более тяжелым. Из-за отсутствия помощи со стороны христианского Запада нашлись те, кто попытался убедить императора покинуть город и организовать сопротивление вне его стен. Император отказался со словами: «Для меня невозможно уйти прочь: как могу я покинуть церкви нашего Господа и его слуг – священников, и трон, и мой народ в столь трудном положении? Я умоляю вас, мои друзья, в будущем не говорить мне ничего другого, кроме: «Нет, Господин, не оставляйте нас. Никогда я не покину вас». Он предпочел «последовать примеру Доброго Пастыря, который положит свою жизнь за овцы своя».

Осада Константинополя турками в 1453 г. Миниатюра из рукописи «Хроники Карла VII» Жана Шартье

После почти семи недель осады с применением наиболее современных из имевшихся вооружений ни один турецкий солдат еще не ступил ногой в пределы города. Попытки заминировать стены и перекинуть мосты через ров окончились неудачей. Операции в Золотом Роге не принесли решающего успеха. В такой критически момент великий визирь Халил, который с самого начала не поддерживал идею осады, стал убеждать султана сделать грекам последнее предложение относительно мира. Через эмиссара он предложил императору выбор между выплатой крупной ежегодной дани и уходом из города со свободной эвакуацией для его жителей вместе со всем их имуществом и королевство в Пелопоннесе для самого императора. Император отверг оба предложения. Реакция султана была крайне категоричной: теперь у греков нет иного выбора, кроме сдачи в плен, смерти от меча или обращения в ислам.

Он объявил о своих заключительных планах общего штурма Константинополя, который был назначен на вторник, 29 мая. В воскресный день накануне султан объехал всю свою армию, сопровождаемый глашатаями, доводившими до всеобщего сведения, что согласно обычаю ислама, солдатам будут даны три дня на разграбление города, богатства которого будут честно поделены между всеми воинами. Первые, кто взойдет на стены города, будут награждены поместьями и высокими постами в администрации. Для самого султана остаются здания Константинополя. Защитники города уже слышали радостные возгласы вражеских войск, доносившиеся из-за стен, и их крик: «Нет Бога, кроме Бога, и Мухаммед пророк его». Всю ночь турки засыпали крепостные рвы и подносили оружие под звуки дудок и труб и свет ракет и факелов, настолько яркий, что поначалу можно было бы предположить со стороны затемненного города, что лагерь турок весь объят огнем. Предчувствуя, что их ждет, греки могли только преклонять колени и молиться.

Весь следующий день у городских стен царила всеобщая и зловещая тишина, поскольку турецкие войска отдыхали перед предстоящим штурмом. В городе тишину нарушали звон церковных колоколов и звуки гонгов: горожане шли с молитвами по улицам города и вдоль стен, неся иконы и другие священные реликвии. Султан после последней проверки готовности к бою армии пригласил министров и командующих войсками в свой шатер. На протяжении веков, напомнил он им, захват столицы христиан был священной обязанностью правоверного мусульманина. Завтра он пошлет своих людей волна за волной атаковать город до тех пор, пока его защитники не сдадутся. Султан призвал своих офицеров проявить мужество и соблюдать строжайшую дисциплину.

Император, обращаясь к ответственному за оборону города, сказал, что христианин-мужчина всегда должен быть готов умереть за свою веру, свою страну, свою семью и своего монарха. Сейчас каждый должен быть готов умереть за все эти ценности сразу. Император говорил о славе и традициях великой столицы империи, о вероломстве иноверца-султана, который стремится разрушить истинную христианскую веру, заменив ее «неверной» мусульманской. Пусть его соратники будут достойны своих предков, древних героев Греции и Рима. Пусть будут храбрыми и непоколебимыми. С Божьей помощью они победят. Такой, по словам Гиббона, была «погребальная речь по Римской империи».

Наступление султана началось в предрассветные часы утра 29 мая 1453 года с внезапного адского взрыва звуков: пронзительных боевых кличей среди рокота пушек, звона цимбал, рева труб, стенаний флейт, доносившихся с одного конца стены до другого. Все эти варварские звуки смешались со звоном церковных колоколов, поскольку часовые подали сигнал тревоги и колокольни зазвонили по всему городу, чтобы все знали, что сражение началось. Воины бросились к своим постам, женщины поспешили им вслед, чтобы подносить камни и бревна для заделки стен, тогда как старики, забрав с собой детей, толпами уходили из своих домов в церкви, чтобы исповедоваться и обратиться к Богу с последней мольбой о спасении города. Прихожане, не сомкнув глаз, молились до рассвета.

Атака султана на городские стены шла между тем тремя последовательными волнами. Первую образовало многоязычное нерегулярное войско, башибузуки, подгоняемое вперед ударами плетей и железных прутьев шедшей за ним шеренги военной полиции. Выставленные против лучше вооруженных и обученных, чем они сами, войск, башибузуки, тем не менее, сражались почти два часа, а затем, по приказу Мехмеда, отошли назад, выполнив свою задачу: в начале сражения как можно больше измотать противника.

Затем последовала атака хорошо вооруженных и высокодисциплинированных полков анатолийских войск. Вновь колокола церквей пробили тревогу, но на этот раз их звуки потонули в реве выстрелов пушки-монстра и другой тяжелой артиллерии, начавшей разрушать стены, в то время как пехота бросилась на частокол, возведенный под руководством Джустиниани из деревянных брусьев и бочек с землей в том месте, где в стенах образовался пролом в результате предыдущей бомбардировки. Карабкаясь по спинам друг друга наверх, чтобы закрепить приставные лестницы и затем уже прокладывать путь по верху, турки были встречены защитникам города градом камней, а затем втянуты в рукопашный бой. Число атакующих было слишком велико для столь узкого фронта, и они несли большие потери. Но за час до рассвета точным попаданием ядра из огромной пушки Урбана был разрушен значительный участок укреплений. Отряд турок в триста человек стремительно бросился в пролом, крича, что город в их руках. Однако подразделение греков, ведомое лично императором, окружило турок, убив многих, заставив отступить в ров остальных.

Султан, который также лично поддерживал своих солдат в атаках, был возмущен этой неудачей. Тем не менее, согласно плану наступило время ввести в бой янычар, находившихся в резерве до нанесения главного удара. Без малейшего промедления они двинулись к укреплениям ускоренным шагом, подбадриваемые военной музыкой и строго соблюдая строй под градом летевших им навстречу со стороны обороняющихся снарядов. Мехмед сам вел их вперед, и все время останавливался, выкрикивая воодушевления, тогда как один ряд янычар сменял другой. После продолжавшейся целый час рукопашной воины не смогли продвинуться сколько-нибудь существенно вперед. Христиане, бившиеся уже на протяжении четырех часов почти без передышки, продолжали отчаянно сражаться.

А затем на защитников города обрушились две роковые неудачи. Во-первых, после вылазки против фланга турок по оплошности остался незакрытым подземный выход из крепости под башней Керкорта в северном углу крепостных стен, и прежде чем его смогли закрыть, отряд турок прорвался внутрь и начал взбираться на надвратную башню. С ними можно было бы справиться, если бы не второе несчастье. Джустиниани был тяжело ранен выстрелом в упор, пробившим его нагрудный панцирь. Страдая от сильнейшей боли, он умолял унести его с поля битвы. Напрасно пытался император уговорить его: «Не бросай меня в момент опасности. Только от тебя зависит спасение этого города». Были открыты внутренние ворота, и люди Джустиниани понесли его по улицам города к Золотому Рогу, где погрузили на генуэзское судно. Увидев, что Джустиниани ранен и больше не принимает участия в сражении, многие генуэзцы также последовали за ним, поспешно придя к выводу, что сражение проиграно.

Воцарились паника и смятение. Стремясь быстро воспользоваться возникшим преимуществом, султан закричал: «Город наш!» – отдал приказ янычарам провести последнюю атаку на ворота святого Романа. Ее возглавил анатолийский гигант Хасан, оружием прокладывая себе путь, по которому шли другие, к вершине частокола. Поверженный на колени, Хасан был убит защитниками города. Но оставшиеся в живых удержали свои позиции и вскоре были поддержаны другими янычарами, оттеснившими греков и начавшими обстреливать их сверху. Многим янычарам удалось достичь внутренней стены и подняться на нее, не встречая сопротивления.

Над башней Керкорта взвились турецкие флаги и разнесся общий крик: «Город взят!» Император между тем галопом мчался к потайным воротам. Но замешательство достигло такого уровня, что было слишком поздно закрывать их, и турки, которым противостояло лишь небольшое число генуэзцев, рвались через ворота потоком. Константин увидел, что бой проигран. Воскликнув: «Город взят, а я все еще жив», – он спешился с коня, сорвал с себя знаки отличия и бросился в отчаянный рукопашный бой с подходившими янычарами, после которого никто никогда больше не видел его.

…В то время как священники все еще продолжали читать молитвы у алтаря, большинство молящихся уже были связаны друг с другом. И женщин, посрывав с них платья и шарфы, толпами гнали по улицам к бивуакам, где солдаты свирепо боролись друг с другом из-за обладания девушками и молодыми женщинами.

Султан Мехмед отложил свой триумфальный въезд в город, который он покорил, до вечера того же дня. Затем, эскортируемый своими телохранителями из янычар, в сопровождении своих министров он медленно проехал верхом по улицам города, прямо к церкви Святой Софии. Спешившись у дверей церкви, он нагнулся по восточному обычаю, подняв пригоршню земли, посыпал ею свою голову как акт покорности своему богу. Войдя в церковь, султан прошел к алтарю. И тут он заметил турецкого солдата, пытающегося вырубить кусок мраморного пола. Султан повернулся к нему и спросил, почему тот разрушает пол. «Во имя веры», – ответил солдат. Тогда султан ударил его своим мечом, говоря: «Для тебя достаточно богатств и пленников. Здания города переходят ко мне». Турка выволокли за ноги и вышвырнули вон.

После того как султан объявил свободными нескольких греков, все еще таившихся по углам церкви, и разрешил без помех уйти священникам, Мехмед отдал распоряжение, чтобы церковь была переделана в мечеть. Мусульманский святой забрался на кафедру и произнес молитву. Затем султан сам взошел по ступенькам алтаря и почтительно поклонился Аллаху, который принес ему победу. Когда он вышел из церкви, на улицах царила тишина.