— Сейчас, Аврора, я расскажу тебе кое-что интересное, — начал папа. Они сидели внизу в комнате со столиками и ждали маму и Сократа. — Несколько сот лет тому назад, в 1606 году, родился один мальчик…

— И что, после этого мальчики не рождались?

— Конечно, рождались. Неподалеку от города Лейден жил один мельник, и тот мальчик родился в его семье.

— Ага.

— И когда он подрос, то…

— Тоже стал мельником.

— Нет. Это его брат стал мельником, а другой его брат — башмачником, но тот, о котором я рассказываю, стал художником.

— И что он рисовал? Дома или картины?

— Картины.

— Их рисовать интересно. Я сама пробовала.

— Ну да, — продолжал папа. — И то же самое решил делать этот мальчик. Сегодня я решил тебе показать, какие картины он писал.

— Этот мальчик?

— Да, когда он стал взрослым. Его зовут Рембрандт. Ты знаешь, в те времена люди любили, чтобы писали маслом их портреты.

— Мы тоже ходили в фотографию в Тириллтопене. Помнишь, папа?

— Да. Но в старинной Голландии фотографии ещё не было, и портреты людей писали художники. Тогда Амстердам охраняла гильдия стрелков. И они собирались, чтобы их рисовали, как для общей фотографии. Чтобы все видели, какие они молодцы.

Рембрандт согласился написать такую картину. Стрелки пришли в его мастерскую, чтобы ему позировать. Каждый должен был заплатить за свой портрет. Но художнику не хотелось рисовать их на одной общей картине каждого по отдельности. Он считал, что это неинтересно. И придумал для картины общий мотив. Будто бы капитана стрелков предупредили, что к городу приближается враг. Капитана Рембрандт изобразил в чёрном костюме, в чёрной шляпе с пером и с большим белым воротником. А его грудь он украсил широкой красной лентой. Рядом с капитаном он поставил лейтенанта в позолоченной одежде. Он как бы получал от капитана приказы. Обоих он поместил в центр картины, и они выглядели очень живописно, а все остальные стояли позади в тёмном переулке и на фоне чёрных ворот. Некоторые держали копья, а один стоял и заряжал мушкет. И ещё в середину толпы стрелков Рембрандт поместил девочку в светлом платье. Заказчики не представляли себе картину такой. А некоторые себя на ней не находили. И ещё эта маленькая девочка. Откуда она взялась на общем портрете гильдии стрелков Франса Баннинга Кока? И стоило ли за такую картину платить деньги?

Сегодня, Аврора, ты увидишь её в самом большом амстердамском музее — Государственном. Картина называется «Ночная стража», и, если заказчикам картина так не понравилась, её, скорее всего, выставили на чердаке.

— Ну что ж, — сказала Аврора, — этот мальчик жил давным-давно, и он вряд ли из-за этого огорчится.

— Наверное. Он умер несколько сот лет назад. А вот и мама идёт с Сократиком.

Сократ всё искал свой помазок для бритья, вот почему они так опоздали. Но они его в конце концов обнаружили. Он затерялся между простынью и пуховым одеялом в папиной постели, поэтому его трудно было заметить.

— Сейчас мы собрались в Государственный музей, — объявил папа, — и поедем туда на трамвае.

В Амстердаме ходили трамваи тёмно-серого цвета. Аврора обрадовалась, что они поедут на одном из них, а не на машине. Они сядут вместе и вместе будут рассматривать город.

Государственный музей находился в большом здании с двумя башнями в центре.

— Вход в музей стоит недёшево, — сказал папа. — Но на него стоит потратиться. В музее так много всего, что нечего даже думать осмотреть всё. Мы сразу пройдём в залы живописи на втором этаже.

Картины Авроре понравились. Какими славными были господа на конях и дамы в красивых платьях и с высокими прическами на голове. А на одной картине стоял мальчик в длинном платьице с белым кружевным воротничком.

Папа сказал, что это был мальчик, но Аврора ему как-то не верила.

— В то время так одевали мальчиков, — говорил папа.

Аврора вспомнила Кнута из Тириллтопена. Только представить его в длинном платьице!

Она оглянулась. Здесь было так просторно! Им следовало бы повесить картину того Рембрандта здесь, а не на чердаке, пусть он и не нарисовал портреты правильно. Он же делал что мог, и Аврора рассердилась на то, что они поступили с ним несправедливо.

— Интересно, а где же «Ночная стража»? — спросила мама.

— На чердаке, — сердито сказала Аврора.

— На чердаке? — удивлённо переспросила мама. — Нет, нет, вот стоит табличка «Зу нахтвахе».

Очень странно. Аврора оглянулась и увидела, как много посетителей подходят к табличке с оживлёнными, любопытствующими лицами и идут дальше. Видимо, все они спешили на чердак смотреть как раз эту картину, которой были так недовольны люди, заказавшие её много столетий назад.

Они прошли через много комнат, поднялись и спустились по лестнице и оказались в большом зале. Там целую стену занимала одна-единственная картина… Та самая, о которой говорил папа, полотно, в центре которого стоял человек в чёрном платье с красной лентой на груди, а рядом с ним — человек в золочёной одежде и в шляпе с пером и ещё один, который заряжал своё ружьё, а на них смотрела маленькая девочка в светлом платье.

— Это она, — сказала Аврора. — Значит, её не закинули на чердак.

— Нет, но она долго пробыла там.

— А почему её назвали «Ночная стража»? — спросила мама.

— Она стояла на чердаке примерно несколько сот лет, понимаешь, — объяснил папа, — и, когда её нашли, она была такой тёмной, пыльной, почти чёрной, что кто-то пошутил: «В дозор-то, видно, они ходили ночью».

Потом картину почистили и обнаружили на ней сочные краски. Но название, которое дали ей в шутку, картина сохранила. Ты только оглянись вокруг, Аврора! Вот стоят люди из Франции, Англии и Японии, а в другое время сюда приходят люди из многих других стран.

— В том числе мы, из Норвегии, — дополнила Аврора. — Вот если бы тот мальчик узнал об этом. Он бы больше ни на кого не сердился.

Они долго стояли и смотрели на картину, и наконец папа сказал:

— А теперь пойдём! Лучше посмотреть как следует одну картину и запомнить её, чем посмотреть их множество и ничего не помнить о них.

Прежде чем покинуть здание, они зашли ещё в один зал, где стоял длинный прилавок с открытками, альбомами и книгами, выпущенными музеем. Папа купил много открыток, которые он собирался разослать своим знакомым. Пока он был занят, Аврора с Сократом подошли к маме, которая рассматривала большую репродукцию «Ночной стражи». Она была во много раз меньше, чем та, настоящая, но, во всяком случае, больше, чем на открытках, и очень хорошо передавала цвета.

— Может, купим её папе в подарок на день рождения. Стоит она 7 гульденов. Я могу себе это позволить. Пойди к папе, Аврора, и поговори с ним. Тем самым мы отвлечём его внимание, и он не заметит, чем я здесь занимаюсь.

— Пойдём к папе, Сократик! — позвала Аврора.

— И к помазку, — добавил тот.

Задержать папу у книжного прилавка ничего не стоило, там лежало столько книг, что папа обо всём, кроме них, забыл.

— Посмотрите! — сказал он. — Вот целая книга о Рембрандте. Этот мальчик умел рисовать.

Он показал Авроре несколько иллюстраций из книги. И ей показалось, что она уже так хорошо знает Рембрандта, что узнала бы его картины среди многих других. А вот Сократа картины не увлекали. Они так много стояли и ходили в тот день, а он даже нисколечко не побегал. Здесь, в музее, было где побегать. Лучше всего, конечно, улизнуть в следующий зал. Там тоже висело немало картин, и Сократ не знал, хорошо ли познакомился с ними его помазок. Сократ встал на цыпочки и дотянулся им до изображённой на полотне лошади. И, пока он стоял так, ему вдруг показалось, что он сам стал живописцем. И ещё ему вдруг показалось, что картина немножечко запылилась. И в том месте, где её рассматривал помазок, она стала чуть ярче, чем в остальных.

Но долго Сократ так не простоял. Чьи-то руки подняли его вверх, и кто-то рассерженно заговорил с ним по-голландски. И тогда Сократ заорал. И его голос, отражаясь от стен, донёсся до папы, Авроры и мамы.

Мама как раз заканчивала покупку, которая предназначалась для папы. Её скатали в рулон, и она совсем на картину не походила. Мама спрятала рулон под пальто и двинулась к выходу. Папа побежал к Сократу, а за ним и Аврора. Папа бежал на крик, и очень скоро увидел человека в форме, явно охранника музея. В руке тот держал помазок для бритья, а Сократ стоял перед ним и кричал.

— Тише, тише! — стал уговаривать Сократа отец. Он подошёл к охраннику, вежливо поклонился ему и сказал: — Это мой сын, он что-то у вас нарушил?

Охранник объяснил папе, чем занимался Сократ, и они вместе подошли к картине, которую, как считал Сократ, он собственноручно нарисовал. На картине не было никаких изъянов. Да, может быть, несколько волосков от кисточки, вот и всё.

Папа показал, что на помазке не было краски, она была нежная, мягкая и ничего не могла поцарапать. А потом папа рассказал охраннику, что Сократ считал помазок своим лучшим другом.

— Ну вот, мы теперь пойдём! — сказал папа охраннику. — Отдайте ему, пожалуйста, помазок, если не хотите, чтобы он вспоминал о Государственном музее Амстердама как о самом печальном на свете месте.

Охранник больше не сердился. Он объяснил, как все они, служащие музея, любят свои картины и берегут их. Следят, чтобы их никто не повредил или не похитил. Папа сказал, что вполне его понимает. Сократ в конце концов получил свой помазок обратно, и папа, взяв его на руки, ушёл.

— Что это у тебя под пальто, Мари, — полюбопытствовал папа.

— Ах да, — сказала мама и поспешила перевести разговор на другую тему.

— У твоего пальто такой интересный фасон, — заметил папа. — Если приглядеться, можно подумать, что ты под ним что-то прячешь.

— Нет, она ничего не прячет, — поспешила защитить маму Аврора. — Она просто не может сказать, что там.

Аврора видела, что папа сгорает от любопытства, но всё-таки он ни о чём её не спросил.

— Завтра примерно в это же время мы будем в Гааге, — сказала мама.

— Вот как? Разве мы не остаёмся в Амстердаме? — спросила Аврора.

— Нет, завтра я снова начинаю работать, мы пробудем в Гааге только одну ночь, а потом отправимся в Дельфт. Там мы сняли комнату у одной дамы, которую зовут фрёкен ван Гиннекен. Но вам не нужно будет вставать слишком рано. Я поеду на машине с чемоданами, а вы приедете поездом чуть позднее.

— А как мы тебя найдём? — спросила Аврора.

— Вы поедете прямо в гостиницу, — сказала мама и дала папе листочек бумаги с адресом.

«Значит, опять всё сначала», — подумал Сократ, но быстро утешился, сказав:

— Мы возьмём с собой помазок.