Острова Фиджи... Один из самых крупных архипелагов Океании: по одним данным, он насчитывает триста островов, по другим — даже пятьсот. Главный из них — Вити-Леву, здесь находится Сува — столица молодого государства (Фиджи получила независимость в 1970 г.).

Большой океанийский город (свыше шестидесяти тысяч жителей), оживленный порт, крупный туристский центр...

Развитие «индустрии туризма» на Фиджи, как и в других районах Океании, оказывает свое заметное воздействие на судьбу самобытного искусства. Это наглядно ощущается, например, когда попадаешь на знаменитый центральный рынок Сувы. Здесь, под высокими сводами, на сотнях прилавков и столов, на столбах и протянутых веревках лежат, висят, сложены в ящиках — рядом с чудесами океанийской природы: раковинами самых различных форм, размеров и расцветок, высушенными морскими звездами и морскими ежами, кораллами, кокосами — изделия традиционного народного ремесла и творения искусства. Здесь — модели знаменитых парусных фиджийских лодок с аутриггерами; раскрашенные л покрытые лаком резные деревянные мечи, луки и стрелы; макеты легких {157} туземных хижин; искусно сплетенные в несколько цветов корзинки, циновки, весла, шкатулки; вырезанные из тяжелого дерева церемониальные сосуды для кавы. Всюду висят громадные полотнища таны, выделываемой из луба деревьев. Очень красивы многоцветные, переливающиеся различными тонами длинные нитки бус из высушенных мелких плодов, зерен, маленьких раковин, а также всевозможная мелочь, изготовляемая из внутренней оболочки кокосового ореха. Но главное, конечно, ради чего в первую очередь приходят гости Сувы на рынок, — это деревянные маски самых разных размеров и стилей: выполненные в грубой манере и тщательно отделанные, по-современному отполированные, сохраняющие натуральный цвет и раскрашенные... Многие из них исполнены необыкновенной выразительности: застывшие человеческие лица с огромными глазами или пустыми провалами вместо глаз, с оскаленными ртами смотрят на вас с каким-то величественным спокойствием либо, напротив, с ужасом, с угрозой.

Рынок Сувы рождает мысли о судьбах народных художественных традиций. Неповторимое искусство меланезийцев, уходящее своими истоками в глубь столетий, искусство, в котором неподражаемо сочеталась типология общих особенностей с единственностью каждого отдельного произведения, искусство, создававшееся и функционировавшее в относительно замкнутых условиях племенного быта, тесно связанное с общественной практикой, с обрядами, с магией, ныне выплеснулось на рынки, на городские улицы, оно предлагается к продаже всюду, самый процесс изготовления предметов приобретает невиданный массовый характер, убыстряется, начинает ставиться на поток и учитывать запросы рынка. В пригородах и деревнях на прилегающих к Вити-Леву островках, где живут тысячи мастеров и умельцев, всегда заранее знают, когда придет большой туристский пароход, и готовят к его приходу продукцию.

Вполне очевидно, что все это не может не вносить перемен в традиционное искусство, не может не приводить к утратам и обновлению. Коллизия между ростом влияния «туристской индустрии» и национальными традициями способна принять трагический для этих последних характер. Уже сейчас нужен внимательный глаз, опыт искусствоведа, чтобы в массе рыночной продукции, раскупаемой западными туристами, которые захвачены модой на {158} океанийскую экзотику, различить подлинное, обнаружить печать традиционного мастерства и стиля.

Образцы подлинного искусства хранят этнографические музеи Сувы, Порта-Вилы, Порта-Морсби и других океанийских городов. Конечно, шедевры его, принадлежащие временам далекого и недавнего прошлого, собраны в музеях Лондона, Нью-Йорка, Парижа, Гонолулу, Сиднея, Ленинграда... Но и в местных музеях картина художественной жизни островов Южных морей достаточно впечатляюща...

Подобно прикладному искусству, в «туристскую индустрию» на Фиджи вовлечен и фольклор: музыка, песни, танцы, обряды. Есть целые деревни, где обслуживание и развлечение приезжающих туристских групп «по фольклорной линии» составляют одно из постоянных теперь занятий жителей. Во всех рекламных проспектах наряду с комфортабельными отелями на коралловом песчаном берегу среди пышных пальм, где целые дни можно проводить в закрытых бассейнах с кондиционированным воздухом, наряду с «Оо-лоо-лоо» («Зов наяды») — прогулками в специальных лодках с прозрачным днищем, сквозь которое можно наблюдать волшебную подводную жизнь лагуны, — предлагаются однодневные поездки в отдаленные деревни в глубине островов, где все сохранилось еще «в своей неиспорченности». На острове Века демонстрируют свое искусство прославленные мастера хождения по раскаленным камням. В деревне Вулаги можно увидеть уникальный способ изготовления керамики. Программа на берегу реки Реуа начинается с традиционной церемонии встречи гостей. Под очаровательные песни туристам на плечи вешают большие красочные венки салю-салю. Потом их ведут в хижину, где происходят уже описанная выше янггона — процедура приготовления и питья кавы и туземный банкет — буре. Девушки и женщины исполняют нежные песни и медлительные танцы, а затем на большой поляне на фоне старинных туземных хижин юноши, одетые в костюмы воинов — обнаженные до пояса, с украшениями из листьев и цветов на руках и плечах, в длинных, до пят юбках из цветных волокон, с копьями в руках, исполняют старинные военные пляски — меке. А потом вся деревня будет провожать гостей к лодкам, и прелестные звуки прощальной песни Иса леи разнесутся над водой, «завершая день, который всегда будет жить в памяти туриста». {159}

Рекламные проспекты особенно подчеркивают полную натуральность и естественность деревенской фольклорной программы и искренность ее исполнителей, неповторимое соединение подлинного фольклора с подлинным же гостеприимством.

Что касается гостеприимства, то в это легко поверить. Фиджийцам свойственны природные дружелюбие, улыбчивость, с этими добрыми качествами сталкиваешься на каждом шагу. Что касается фольклора, то здесь все сложнее. Одно дело — песня, пляска, обряд в их естественных и ненавязанных связях с бытом, опора на традицию, другое дело — когда фольклор, сохраняя лишь внешнюю видимость таких связей, по существу переходит из непосредственной и жизненно необходимой бытовой сферы в сферу своеобразной эстрады. Бытовая реальность превращается в театральное представление. С фольклором неизбежно происходят трансформации, и отношение к нему в самом этническом коллективе меняется.

За время пребывания в Суве мы столкнулись с самыми различными проявлениями «выхода» фольклора в современную культурную жизнь, в нетрадиционный городской быт с характерными для него новыми формами развлечения и досуга, новыми отношениями. В магазинах вам предложат большой выбор грампластинок с записями как подлинного фольклора, так и его различных обработок. На Радио-Сува мне подарили записанную на магнитофонную ленту получасовую серийную программу, посвященную народной песне. Она сопровождалась дикторским текстом — переводами, краткими пояснениями на английском языке. Здесь были и старинные ритуальные, военные песни меланезийцев; были песни индийцев, которые на Фиджи составляют равноценную по количеству этническую группу; были песни более поздние и современные, джазовые обработки народной музыки.

На Фиджи есть свои композиторы, которые создают эстрадную музыку на фольклорной основе, специализируются на внедрении в джазовую музыку устойчивых элементов фольклорного стиля.

Широкие и разнообразные формы на Фиджи получает искусство, которое у нас принято называть художественной самодеятельностью. Часто оно носит более или менее камерный характер. Например, в небольшом студенческом клубе Тихоокеанского университета регулярно собираются {160} группы студентов — выходцев из разных районов Океании — и проводят вечера, «обмениваясь» своими традиционными песнями. Куратор этого клуба профессор Р. Лоуренс любезно передал мне магнитофонную запись одного такого вечера. На ленте, как можно было догадаться, звучат песни микронезийские и полинезийские, принадлежащие к «среднему» слою современной фольклорной традиции.

Наше пребывание в Суве совпало с последними днями одного из главных годичных фестивалей Фиджи — Хибискус-фестиваля. Название ему дало распространенное на островах дерево, в это время года покрытое яркими красными цветами с желтоватой серединой. Изображение цветка хибискуса повсюду — на зданиях, на рекламных щитах; очаровательные девушки с кокетливо вколотыми в волосы цветками смотрят на вас с туристских проспектов.

В день прихода «Дмитрия Менделеева» в Суву состоялось избрание мисс Фиджи. А на следующий день мы стали свидетелями главного фестивального торжества: по улицам города прошла длинная и довольно-таки пестрая процессия. Ее открывали живописный военный оркестр и колонна девушек в военизированной форме, затем на каком-то высоком сооружении проехала мисс Фиджи, а дальше проследовал карнавал — с ряжеными, с юношами верхом на лошадях, одетыми под североамериканских индейцев, с макетом фиджийской хижины на грузовике, внутри которой сидели по-традиционному одетые группы, с ансамблем гитаристов, с машиной «лунного санитарного отряда» (два парня, одетые якобы в форму космонавтов, изнемогали от жары). Шествие замыкала... машина с мусорщиками: Хибискус-фестиваль, в частности, должен был служить пропаганде санитарии в городе.

Гвоздем праздника стали два фольклорных вечера в Альберт-парке. Здесь оказалась представленной лучшими коллективами фольклорная самодеятельность практически всех этнических групп и общин, живущих на Фиджи. Перед нами прошли выступления папуасов с Новой Гвинеи, жителей Соломоновых островов, архипелагов Кука, Самоа, Тонга, Гилберта, Тувалу и, разумеется, меланезийских и индийских ансамблей Фиджи. Поразительное разнообразие художественных стилей и исполнительских школ, музыкальных и хореографических типов, этнических традиций открылось нам. К числу наиболее {161} архаических принадлежала, пожалуй, военная пляска с Соломоновых островов. Мужчины с разрисованными телами и лицами, держа в руках копья и палки, производили воинственные движения; имитация ожесточенной схватки и выражение торжества победы составляли главное содержание бурной и громкой пляски. У тонганцев всеобщее внимание привлек дирижер: он управлял оркестром и хором и одновременно сам включался в танец; и то и другое он делал в шутливо-пародийной манере, совершая уморительные движения и прыжки, жестикулировал и корчил рожи, вызывая всеобщий хохот. Это был своеобразный клоун, народный шут. Моментами его роль в танце пыталась занять немолодая пышная участница хора, и ее попытки включиться в танец девушек и повторить их грациозные движения производили комический эффект.

Девичьи группы с Самоа и островов Кука поражали изяществом движений рук и выразительностью поз и подчеркнуто контрастным сочетанием плавных и спокойных моментов танца с быстрыми, доведенными до предела ритмами в покачивании бедрами.

Замечательное искусство показал тонганец, исполнивший бурную пляску с ножами и горящими факелами. Беспрерывно жонглируя ими, он успевал производить ошеломляющие фигуры танца, ложился на живот, спину, вскакивал и т. п.

А рядом с этими экзотическими номерами мы видели группу девочек в школьных платьях, женские хоры из Культурного центра — это очень напомнило наши городские самодеятельные ансамбли.

Фестивальные вечера в Альберт-парке заставили вспомнить и по-новому осмыслить другие фольклорные впечатления, накопившиеся во время плавания по островам Океании. Всюду — на Берегу Маклая, Новых Гебридах, Западном Самоа, атоллах Фунафути, Маракеи, Бутаритари — легко и естественно возникали ситуации, когда исполнение фольклора превращалось в концертное исполнение коллективного порядка, когда фольклор выходил «на сцену». Неважно, что далеко не всегда была настоящая эстрада, как в Суве: на Берегу Маклая ею служила деревенская площадь, на Фунафути — народный дом, на Маракеи — манеаба (традиционный деревенский «клуб»), на Бутаритари — веранда просторной хижины, а на Самоа — даже кают-компания «Дмитрия Менделеева», в которой {162} выступала группа вождей из Апии. Во всех этих случаях имели место осознанная, подготовленная самими исполнителями, инсценированная ими театрализация фольклорных форм, приспособление их к новым бытовым, общественным, культурным ситуациям и обстоятельствам. В Океании по-своему совершается процесс, который имеет, в сущности, глобальный характер. Фольклорная самодеятельность — это один из путей закономерной и богатой возможностями адаптации народного искусства к новым условиям и новой жизни. Опыт Фиджи наглядно и убедительно показывает, сколь перспективен этот путь для океанийского фольклора, которому органически свойственны яркая театральность, живая игра красок, богатая выразительность. Он, кажется, прямо-таки просится на эстраду. Но и требует в этом плане самого бережного, творческого подхода.

Фольклорная самодеятельность по-настоящему может развиваться, конечно, лишь на почве живой фольклорной традиции. Нам посчастливилось увидеть ее своими глазами. На следующий день после окончания Хибискус-фестиваля я попал в обыкновенную, небольшую приморскую деревню Уайньямбиа. Выбор мой был вполне случайным. В облике деревни не было ничего архаического, но и ничего рекламного, рассчитанного на вкус туристов. Жители ее — рыбаки, огородники, кое-кто занят на отходных работах. В доме заместителя вождя, куда я попал, — современная простая мебель, радиоприемник, холодильник. На одной стене — полоса тапы, под которой — набор семейных фотографий. По моей просьбе хозяйка собирает группу женщин, разных по возрасту — от тридцати до шестидесяти. Одна из них принесла с собой лали — ударный инструмент, вырезанный из куска дерева и формой напоминающий модель пузатой лодочки. Ударяя по лали двумя палочками, женщина извлекала сухие острые звуки, очень хорошо гармонировавшие с пением. Удары лали точно и подробно передавали ритмический рисунок каждой песни.

Очень скоро я мог убедиться в том, что собравшиеся женщины составляли слаженный деревенский ансамбль, они привыкли петь друг с другом, каждая хорошо знала и свои возможности, и свои функции в ансамбле. Одна из особенностей их исполнения состояла в том, что песню они вели не прерывая, словно бы на едином дыхании. В тот самый момент, когда одни певицы подходили к концу {163} песенной фразы, другие включались и подхватывали ее, заканчивали и начинали новую. Песня лилась безостановочно, но в этой непрерывности отчетливо ощущалась цикличность и виделись поразительная организованность и слаженность. Если к этому добавить многоголосный распев, великолепное сочетание высоких, чистых и низких, густых голосов, то можно представить, с каким наслаждением я слушал женщин. Единственное, что поначалу казалось несколько странным, — это какой-то низковатый общий настрой исполнения, некоторая эмоциональная вялость. Скоро, впрочем, все разъяснилось, когда по поводу пропетой свадебной песни я рискнул высказать одно замечание: «Мне кажется, — сказал я, — эту песню поют, громко хлопая в ладоши, притоптывая и с выкриками». — «Да, да, — заулыбались женщины. — Конечно. Но дело в том, что сегодня воскресенье, и нам петь вообще нельзя». Вот, оказывается, в чем была причина некоторой сдержанности певиц. Я совсем забыл, что сегодня воскресенье, а между тем с церковными запретами что-либо делать (в том числе и петь) в воскресные дни нам уже приходилось встречаться на других островах.

Впрочем, женщины постепенно оживлялись, пение становилось все темпераментнее, смех и веселые реплики все чаще слышались в комнате. Певицы охотно воссоздавали в коротких комментариях живую обстановку, в которой функционирует обычно та или другая песня, объясняли ее реально-бытовой контекст.

Мне хотелось услышать песни что ни на есть обыкновенные, те, что поются постоянно и приходят на память сразу. Женщины спели две колыбельные, нежно покачивая детишек, которых принесли с собой. Потом спели свадебные, причем вторую — после моего замечания — задорно, с хлопками и громкими ударами дали, с движениями, указывавшими на то, что под песню во время обряда пляшут. Спели, пересмеиваясь, шуточную — об осле и козле, а сразу вслед за нею — нежную любовную. Вспомнили одну военно-историческую песню о фиджийских солдатах, проведших несколько лет во время второй мировой войны на Соломоновых островах. Никаких героических мотивов в песне не было — а выражала она извечные чувства и переживания женщин, ожидающих своих родных и близких с дальней войны и тревожащихся за их судьбу. {164}

В заключение женщины спели специально для нас песню фиджийского гостеприимства: о гостях Сувы, о том, как мы приходим в порт, гуляем по городу, а потом уходим в море и возвращаемся домой. Есть в этой песне светлая радость и легкая печаль.

Общение с знатоками и исполнителями народной песни, если они составляют сплоченный коллектив, для фольклориста дает особенно много. Женщины деревни Уайньямбиа, веселые, сердечные, глубоко чувствующие песню и владеющие искусством ее высокого художественного воплощения, поддерживают подлинную фольклорную традицию сегодняшнего Фиджи. В их искусстве нет особенной архаики — оно связано с современной жизнью и современным миром.

Нечто подобное мне приходилось встречать и при других наших высадках. На острове Эфатэ (Новые Гебриды) в деревне Меле мне удалось найти семейный певческий коллектив, который оказался настоящим хранителем деревенских фольклорных традиций. Жанровый репертуар его сродни тому, с которым я позднее встретился в Уайньямбиа, но здесь еще сохранился интереснейший цикл песен, связанных с трудовыми темами. Сначала спели песню о хлебном дереве, дающем плоды, из которых приготовляют традиционное кушанье — куруте. Затем последовала песня о кокосовой пальме — кормилице островитян, дающей им все. В этой песне часто повторялось слово маори, что означает «жизнь». Прозвучала песня о ямсе, рассказавшая о всех этапах работы с ним — от момента посадки и до уборки. И наконец, этот цикл завершился развеселой песней о лодке тевака, о том, как люди плавают в заливе, ловят рыбу и любуются океаном. Во всех этих бесхитростных песнях явственно ощущалась вековая психология крестьян, для которых радость бытия, радость общения с природой неразрывно связана с трудом, с добыванием хлеба насущного. Слушая меланезийские песни, я вспоминал хорошо знакомые мне крестьянские песни — русские, украинские, болгарские, сербские, с теми же, в сущности, {165} настроениями и чувствами. Да и в музыкальном отношении между ними не было пропасти, и песня о лодке очень прозвучала бы где-нибудь на русской реке, а свадебную песню — под раскатистые аккорды укулеле, удары ложек, выкрики, притопывания — о женихе-муравье, снующем всюду и собирающем добро в одну кучу, — поняли бы и приняли как величальную на нашей народной свадьбе.

Любопытно, что в репертуаре ансамбля из Меле оказалась новогебридская версия общеокеанийской песни гостеприимства «Салю-салю».

И провожали нас специальной песней прощания с гостями. Была она вполне современной и состояла из чередовавшихся меланезийских и английских строф. Мы уже покинули гостеприимный дом и с дороги оглянулись в последний раз: нам махали руками взрослые и дети, и можно было еще разобрать слова: