Атолл Фунафути, острова группы Тувалу... Быт и культура населения маленьких атоллов, разбросанных в океане, слабо связанных либо вовсе не связанных между собой, имеет свой специфический отпечаток. Но и здесь — много уже знакомого, типичного для сегодняшней Океании...

Жители деревни Фонгафале, единственной на атолле, устроили в честь прихода «Дмитрия Менделеева» традиционный праздник. Он проходил вечером в народном доме — таусоа. На двух сторонах большого зала разместились две группы исполнителей, представлявшие две части деревни — Алапи и Сенала. В каждой группе — хор — женщины позади, мужчины впереди; несколько мужчин сидели вокруг «барабана» — большого ящика, покрытого циновкой; юноша зажал в коленях другой ударный инструмент — блестящую железную канистру. Замечу здесь, что ни на Фунафути, ни на атоллах островов Гилберта не осталось каких-либо традиционных музыкальных инструментов. Впереди хора сидели девушки. Поверх обыкновенных юбок на них юбочки из раскрашенных волос тапы, пальмовых листьев и длинных волокон; капроновые блузки украшены венками из листьев и цветов, выше локтей привязаны пучки листьев; на головах — громадные {166} многослойные венки из цветов. Такими же венками украшены головы многих участников хора и зрителей. Такие венки в Полинезии символизируют праздник и служат выражением гостеприимства.

Группы Алапи и Сенала начинают выступать поочередно, каждое выступление длится несколько минут. Весь праздник — это непрерывное соревнование, творческий спор двух коллективов.

По свистку ведущего хор Сенала медленно и громко заводит песню — широкую и спокойную. Сначала выделяются мужские голоса. В какой-то момент раздается новый свисток, ритм песни переламывается, сидящие вокруг ящика мужчины начинают слаженно бить по нему ладонями, извлекая из него гулкое барабанное звучание. К этому присоединяются звенящие удары по канистре. Хор становится мощнее, а темп постепенно убыстряется, барабанщики дубасят по ящику изо всех сил. Все большее возбуждение охватывает певцов и музыкантов, пот катит у них по плечам и по груди, лица их сияют вдохновением. Ведущий вскакивает, дает новую команду свистом и криками, исступленно размахивает руками. Он явно хочет довести громкость и темп исполнения до немыслимого предела, и в тот самый момент, когда ему это, кажется, удается, когда все вокруг вот-вот взорвется от грохота и невозможного напряжения, — пение внезапно обрывается и на несколько мгновений наступает полная тишина. А потом... резкий свист раздается на другой стороне зала, и сильные красивые голоса заводят новую песню, которая тоже будет доведена до высшего накала и так же прервется, когда наши уши больше не в силах выдержать. И так весь вечер, почти без перерывов.

Девушки, когда начинается пение, сидят сначала как бы не замечая происходящего, затем по свистку ведущего поднимаются и начинают танец. Стоя на полной ступне на чуть согнутых ногах, они почти не делают движений ни вперед, ни в стороны. Главное в танце составляют неповторимая игра руками, повороты головы, легкие движения корпуса да смена выражений лица. У жестов есть устойчивое значение, и они могут читаться. Интересно, что они не только изображают нечто вполне видимое и материальное, например плывущие по небу облака, или подымающуюся звезду, или море, но и передают целый мир отвлеченных понятий, если угодно — определенных жизненных {167} принципов. Вот вытянутая вперед правая рука — ладонью вниз — движется покачиваясь, словно по легким волнам: это жест дружбы и дружеских отношений. Большими пальцами обеих рук танцующие касаются попеременно груди и живота: это знак отношений еще более высокой степени — сердечности и любви. Ладони слегка касаются одна другой пальцами перед грудью, чуть покачиваются при этом: что означает мир, единство, согласие. Руки выбрасываются по очереди вперед, правая поднята вверх, танцующие слегка кружатся: это означает свободу, радостное веселье, если хотите — полет куда-то.

По мере того как темп сопровождающей песни учащается и хор звучит все мощнее, приближаясь к кульминации, девушки приседают все ниже, танец как бы постепенно опускается на другую плоскость, приобретает большее возбуждение и резкость движений. Заключительные жесты напоминают движение в нашем матросском танце — с легкими прыжками в сторону девушки словно тянут что-то. Танец кончается под традиционную формулу са-фанга малйа («мы много сделали», «достаточно», «хватит») и троекратное тяжелое хэ-хэ-хэ!

Как только девушки начинают танцевать, лица их возбуждаются, ослепительные зубы открываются в широких улыбках, глаза сияют. Каждая из них, не нарушая единого плана танца, играет в нем свою роль, создает какой-то свой образ.

Чтобы так танцевать, не надо обучаться в хореографической школе, нужно быть фунафутийкой, родиться и вырасти здесь на атолле, с детства впитывать искусство, передающееся из поколения в поколение в порядке бытовой традиции. Такие танцы и мастерство их исполнения не могут существовать вне традиций быта и культуры.

Между тем хозяева объясняют нам содержание каждого танца и сопровождающей его песни, и перед нами открываются неожиданные и чрезвычайно интересные подробности.

Начинает коллектив Сенала. Хор обращается к гостям с русского корабля: «Мы рады встретиться с вами сегодня на нашем острове. Как хорошо, что вы приехали к нам, мы славим этот день встречи и желаем вам всего наилучшего». Песня, конечно, традиционная... Не будь здесь гостей, праздник начался бы по-иному: люди из Сенала стали бы хвастать в песне своим искусством пения и танца и {168} подсмеиваться над неумехами из Алапи, а те ответили бы им чем-нибудь в этом же роде.

Во втором своем цикле хор Сенала поет о том, как двадцать восемь лет назад на Фунафути упали японские бомбы. Люди острова не могут забыть «печальный день бомбардировки Фунафути».

«Я буду петь для того, чтобы все знали, что было, и чтобы это больше никого не застало врасплох».

Хор Алапи запел песню о красоте острова Фунафути, о его пальмах, о том, что для жителей деревни дорог этот кусочек земли.

Но вот содержание песен меняется. Группа Сенала исполнила песню и пляс о Ноевом ковчеге. Певцы и танцоры Алапи ответили сюжетом о блудном сыне. На стороне Сенала прозвучала история борьбы Давида с Голиафом, группа Алапи исполнила историю о царе Иудейском.

Ни в манере пения, ни в характере музыкального сопровождения, ни в поведении танцующих нельзя было заметить чего-то такого, что выделяло бы эти песни и танцы из общего ряда и отличало бы их по самому духу.

Ясно, что необычные и чужие миру людей атолла темы пришли сравнительно поздно и наслоились на древнее, исконно полинезийское искусство. Нам изложили общепринятую версию их появления. Миссионерам, обращавшим фунафутийцев в христианство, наряду с другими «языческими» обычаями, распространенными на острове, не нравились и танцы, и они пытались запретить их. Тогда-то якобы и родилась идея сохранить традиционное искусство, привив ему содержание, не противоречащее учению церкви. Так родились новые сюжеты и новые слова, а в традиционную музыку вплелись мотивы псалмов. Однако не они подчинили себе полинезийское искусство танцев и песен, а, напротив, оно само ассимилировало и трансформировало на свой лад сюжетику и идеи библейских сказаний. В сущности, безвестные полинезийские поэты поступили с ними совершенно так же, как это делали их предшественники в разных концах земли — они увидели здесь поэтический материал, который поддается свободной обработке и в котором открывается что-то свое, близкое и интересное. Вот, например, как интерпретировался в поэтическом восприятии островитян-рыболовов новозаветный эпизод с призванием апостолов-рыбаков на Геннисаретском озере. {169}

Люди Алапи запели:

Мужчина, растолковывавший нам содержание песен, с некоторым смущением заключил: «Вообще-то это о святом Петре». А у меня явилась мысль, не связаны ли эти пантомима и песня в своих истоках с теми утраченными ныне обрядовыми плясками, которые исполнялись перед отплытием на рыбную ловлю и которые должны были обеспечить богатый улов. История о рыбаках-апостолах явилась как бы посредствующим звеном между старой магической песней и пляской и современной песней-пантомимой, в которой тема рыбной ловли получила уже вполне поэтическое, я бы сказал, лирико-философское осмысление.

И так — почти со всеми другими темами. Вот хор поет о том, как Агарь в пустыне не может напоить сына и является ангел со словами: «Не плачь, вот вода для твоего сына, вот она перед тобой, дай ему напиться, не бойся, это хорошая вода». В песне ничего не говорится о чудесном колодце, потому что фунафутийцы колодцев почти не знают, зато они очень хорошо знают цену пресной воде: у каждой хижины стоят бочки, в которые бережно собирается дождевая вода. Они, разумеется, не страдают от жажды, пока у них есть кокосы, но понятно, почему мучения Агари и Измаила ими воспринимаются вполне «по-островитянски».

Иные библейские мотивы оборачиваются для них высокой лирикой. Как вариация на тему «Песни песней» звучат стихи:

Вряд ли удовлетворила бы миссионеров мысль, выраженная в следующих стихах:

Последний цикл, исполненный людьми Алапи, как говорится, под занавес, назывался «Пляс о звездах».

Эти стихи, так вольно пересказывающие священную историю и уже поэтому вряд ли способные порадовать миссионеров, многое говорят тем, кто хочет понять душу маленького островного народа. Еще недавно мир был замкнут для него кольцом атолла. Теперь границы его безмерно расширяются. У народа Фунафути есть своя история, и она неотрывна от истории человечества. Именно эта мысль ощущается в поэтически наивных строках песни о безвестном фунафутийце, снаряжающем свое каноэ, чтобы отправиться вслед за волхвами в неведомый Вифлеем. Фунафути прекрасен, но нельзя жить только им одним. Должно быть, очень к месту была эта заключительная песня в тот вечер, когда фунафутийцы на свой полинезийский манер встречали ученых и моряков из далекой страны. {171}

Итак, фунафутийцам удалось сохранить, хотя бы частично и не без потерь, свои традиционные пляски — один из самых драгоценных разделов полинезийской старой культуры. В общем надо сказать, что это удалось сделать и обитателям многих других островов. Высокое искусство церемониального танца прекрасно сохранили микронезийцы островов Гилберта. Невозможно забыть ночной танец гилбертинцев, в котором главную роль играла молодая женщина, подражавшая своими движениями полету фрегата. На атолле Маракеи группа молодых людей, даже без соответствующего убранства, показала нам танцы, во многом напоминавшие фунафутийские.

Между тем людям Океании нелегко было отстаивать свои обычаи и свою культуру перед миссионерами, которые в плясках, пантомимах, песнях, музыке, во многих обрядах усматривали «греховное» начало, обличали все это как несовместимое с новой верой и церковными правилами. Под нажимом миссионеров и колониальных властей исчезли навсегда и оказались под запретом многие характерные явления древней океанийской культуры. Перемены оказывались подчас столь сильными, что некоторые местные историки готовы активным вмешательством миссионеров обозначать новый период в развитии народов Океании. Все же для многих районов характерно не столько исчезновение старых традиций, сколько их частичная трансформация и переосмысление в новых обстоятельствах. Пример Фунафути в этом смысле вполне показателен.

На маленьком атолле мы были свидетелями и других, с деятельностью миссионеров но связанных перемен в фольклорной культуре. Старая, архаическая традиция оттеснена на задний план и, видимо, в значительной степени утрачена. Стиль музыкально-песенного быта на островке определяется явно современной модой, которую диктует молодежь. Черты этого стиля явственно предстали перед нами, когда по нашей просьбе девушки стали петь песни из своего обычного репертуара. Одна из них подыгрывала на укулеле. В импровизированном концерте развернулась как бы сюита из песен, связанных одной темой сегодняшнего молодежного быта Фунафути и непритязательным выражением настроений, лирических раздумий молодых людей. Это была поэзия повседневности, созерцательная, без серьезных коллизий. Молодые люди плывут в каноэ по лагуне, любуясь ее красотой... Как прекрасен Фунафути {172} с его высокими пальмами и яркими цветами... Скауты приплыли на Фунафути и жгли лагерный костер... Девушки и юноши участвовали в постройке общественного дома, по случаю окончания работы был устроен праздник... Бывают и конфликты: к девушке пришел друг с дурными намерениями, потом ушел к другой и той все рассказал о первой...

Словам соответствуют мелодии — нежные, слегка задумчивые, очень красивые. Странным образом в них довольно органично сочетаются мотивы и интонации полинезийской музыки с мелодикой западной эстрады. Похоже, что для каждой новой песни мелодия не изобретается, а «подбирается» из имеющегося запаса и подвергается варьированию.

Другое яркое проявление того же стиля молодежного современного фольклора — ансамбль молодых фунафутийцев. Юноши лет по 18-20, отлично сложенные, с красивыми открытыми лицами, в руках у них — укулеле, обычные гитары, мандолины. Инструментами они владели превосходно. У юношей — мягкие, несильные, типично «океанийские» голоса. В ансамбле есть несколько девушек. Одна за другой исполняются песни — все местные по содержанию. Более того, у каждой есть свой автор — один из участников ансамбля. Мне объясняют: «Эту песню о красоте острова Фунафути сложил Тонгиа»; песня о поездке на рыбную ловлю принадлежит тоже ему. «Это песня о цветущем дереве канава. Ее сложил Туйни. Он думал о тени, которую бросает цветущее дерево». — «Эта песня сложена Менеуа с мыслями об очень маленьком острове Силевиль в южной части океана, о деревьях, цветах и людях этого острова». — «Эту песню сложил Сингантеава с мыслями о любви. Когда двое влюбленных расстаются, юноша складывает песню о своей возлюбленной, оказавшейся далеко от него».

Передо мной сидели самобытные поэты-певцы. Любая из песен, исполненных ими, могла стать украшением концерта, прозвучать по радио и быть записанной на пластинку.

Нетрудно было заметить известную однотипность музыкального материала, соединявшего особенности собственно народной традиции с эстрадной мелодикой. Песни фунафутийцев были составлены из мелодических блоков, варьируемых формул, искусно всякий раз соединенных и {173} обогащенных импровизацией. Музыка эта одновременно «своя» и «общая», и в этом смысле творчество молодых фунафутийцев в принципе сходно с самодеятельными молодежными коллективами в других странах и на других континентах. Руководитель ансамбля — Лоту, юноша с огромной копной волос, закрывавшей лоб, мастерски играл на всех инструментах. Ему принадлежало несколько прекрасных песен, в том числе та, содержание которой переводчик обобщил в словах: «Любовь — это очень хорошая вещь. Любовь — это очень плохая вещь».

Ансамбли, подобные фунафутийскому, похоже, не редкость на атоллах. Мы встретились на Маракеи с такой же небольшой группой хорошо спевшихся молодых людей, с укулеле, гитарами, мандолинами; тоже свои авторы; те же примерно «местные», лирически окрашенные темы: жалобы юноши на то, что девушка не отвечает взаимностью на его чувства; сетование девушки по поводу того, что юноша не захотел пойти с нею в кино, а потом она увидела его там с другой; и опять — о красоте лагуны, о родном острове...

Разница ощущалась в характере мелодий: эстрадные западные соединялись здесь уже с микронезийскими традиционными мотивами, и это создавало иной стиль. Натренированное ухо, безусловно, выделит в потоке современных «океанийских» песен полинезийские и микронезийские стили. Более того, я думаю, что и внутри каждого из них можно различить местные оттенки: мелодии Фунафути не совпадут с самоанскими или тонганскими.

Представления о некоем музыкальном стандарте, захлестнувшем сегодняшнюю Океанию, поверхностны и неосновательны. Местные традиции дают каждая свой особый сплав.

Возвращаясь к Фунафути, надо сказать, что напряженный пульс его художественной жизни поражает даже на фоне других богатых океанийских впечатлений. Это остров песен. Здесь многообразные нити творческой деятельности стягиваются к замечательному человеку по имени Тапу-Ливи. Впервые мы увидели его в роли руководителя группы Сенала во время праздника. Обнаженный по пояс, в традиционной лава лава и с венком на голове, крупный, толстый, обливаясь потом, он кричал, срывая голос, что-то своим певцам, ожесточенно дирижировал одной рукой, свистел время от времени, давая команды, {174} и сам пел. Лицо его выражало вдохновение, он всякий раз доводил хор до изнеможения и сам вот-вот готов был, кажется, отдать последние силы, по проходили минуты паузы, начинался новый номер, и Тапу-Ливи вновь с подъемом вел свою группу.

Ансамбль Лоту, как постепенно выяснилось, тоже многим был обязан Тапу-Ливи. А затем мы узнали, что и сам он является настоящим и своеобразным композитором. Ему сорок восемь лет, он жил долго на Западном Самоа, бывал на Фиджи.

Часы, проведенные в доме Тапу-Ливи, позволили не только познакомиться с его творчеством, но и отчасти понять его взгляды и симпатии. Он говорил с открытой неприязнью о деньгах, о богатстве. Его дом — образец скромного жилища и доброго гостеприимства. К своему творчеству композитор относится с большой серьезностью. Нотной грамоты он не знает и хранит мелодии в памяти, а слова записывает. Тапу-Ливи складывает песни о себе, об окружающей жизни, о ее радостях, печалях, проблемах. У него есть песни-воспоминания лирического, исторического и социального плана. Горечью и глубоким сочувствием к страдающим людям пронизана его песня о поселении прокаженных на одном из островов Фиджи. Композитор слышал о нем, когда был в свое время на островах. Показательно, конечно, что посещение архипелага, о котором обычно говорят и пишут как о земном рае, отозвалось в творчестве Тапу-Ливи столь драматически. И на Фунафути он находит для своих песен не только светлые мотивы. Одна из лучших его песен возвращает нас к временам войны. «Это было в 1943 г., когда американцы появились здесь. Это песня о людях из Америки и о женщинах с нашего острова. Когда моряки высадились на атолле, они пытались силой брать девушек из домов и увозить их на машинах в лес, чтобы делать там что-то дурное. Наши люди стали жаловаться, и командование должно было строго предупредить, что плохие моряки будут наказаны». В песне Тапу-Ливи есть горечь и негодование.

Во время стоянки «Дмитрия Менделеева» композитор очень тепло относился к нам и по-разному проявлял свои симпатии: устроил концерт на корабле, привез для членов экспедиции несколько сот кокосовых орехов. Прощаясь с нами, он сказал, что начнет обдумывать песню о русских гостях... {175}

В какой степени можно считать новым и необычным для полинезийской культуры появление самодеятельного композитора-поэта типа Тапу-Ливи? Конечно, запись текста на бумагу, использование укулеле, ощутимое воздействие новых ритмов и элементов мелодического языка, современные темы — это все признаки несомненной новизны, равно как и то, что некоторые песни Тапу-Ливи попали на грампластинку. Но вместе с тем истоки композиторского и поэтического творчества его лежат в народной полинезийской традиции. О песнях «индивидуального сложения» известно по крайней мере с середины прошлого века, и даже сохранились в устном предании имена авторов.

Тапу-Ливи продолжает традицию тех одаренных своих предшественников, которые соединяли творчество с другими обязанностями общественного плана.