Мифология полинезийцев особенно богата, красочна и разнообразна. В стадиально-типологическом отношении она гораздо развитее папуасской или меланезийской. Ей уже известен пантеон богов с характерными для них функциями и сложившимися взаимными отношениями. К полинезийской мифологии отчасти близка микронезийская. Полинезийские божества, в сущности, восходят к первопредкам и культурным героям и несут на себе черты хозяев стихий [13, 18-19]. {103}

Среди множества мифов, с ними связанных, наше внимание должны привлечь мифы космогонические. В рассказах о том, как земля была отделена от неба, как появились острова, как были созданы первые люди, как сложился мир, состоящий, согласно представлениям, из нескольких самостоятельных сфер, — отчетливо выявляются мотивы и верования, напоминающие классические мифы античности. Востока, Скандинавии.

Полинезийцы и отчасти микронезийцы излагали мифы первотворения не только в прозаической, но и в поэтической форме. Не всегда, впрочем, можно по источникам установить, идет ли речь о песне или стихотворном произведении, но что песни этого типа были — в этом нельзя сомневаться.

В одной из песен сотворение мира описывается как последовательное рождение различных предметов из хаоса, в сплошной темноте: в ночи (и из ночи) рождаются Кумулипо, первый мужчина, Поеле, первая женщина, коралл, первая личинка и ее сын — земляной червь... [66, 259]. Такая конкретность может уступать место образам космически масштабным и более отвлеченным: жизнь внезапно возникает в Гавайки (так обычно называется в мифах прародина полинезийцев), мир уподобляется дереву, которое последовательно покрывается листвой, распускается, на нем раскидываются ветви, оно наклоняется вниз... Жизнь проявляется в потоке волн, в чередовании прилива и отлива, в наступлении моря, достигающего священной земли [35, 50].

В песне творения с островов Туамоту космический характер носит описание возведения дома Тангароа, одного из главных полинезийских богов.

После сооружения дома возникают земля, светила и т. д., появляются родоначальники, заселяющие землю. {104}

Особенный интерес вызывают строфы, посвященные созданию земли. Этот процесс уподоблен появлению живого существа, вначале совершенно бесформенного, неопределенного и смутного, а затем последовательно и неуклонно растущего, разбухающего, протягивающегося в разные стороны, пускающего крепкие корни. Двадцать пять таких этапов и переходов описывает песня, формирование земли завершается тем, что она доводится до зрелости, разветвляется и распространяется в пространстве.

Древняя гавайская песня творения говорит о другом главном божестве — Кане, который воплощен также в образах Ку-Ка-Пао и Лоно. Это он породил небо и землю, ему принадлежит великий океан с морями, крупными и мелкими рыбами, акулами и китами и с Хихимату — фантастическим морским существом. Песня говорит далее о вереницах звезд Кане, крепко привязанных к небесному своду Кане, и о блуждающих звездах, священных звездах, звездах больших и малых, красных...

Заключительная строфа проникнута идеей движения: Кане привел в движение Землю, звезды, Луну.

В этой песне, как, впрочем, и во многих других, преобладает не столько религиозное сознание, сколько поэтическое чувство восторга перед богатством, величием и гармонией первозданного мира [42, I, 72-73].

В космическом духе выполнена песня, составлявшая часть величального полинезийского танца Хула-па-ипу. Содержание ее относится к мифу о Пеле, богине огня и вулканов. Она много странствовала, переходя с острова на остров, и всюду пыталась прорыть гигантские шахты, но океан всякий раз их смывал. Наконец, она попала на вулканический остров Килауеа на Гавайях. Здесь был центр земли и здесь-то развернулась ее деятельность, о которой говорится в песне.

Пеле прорывает огромную шахту, нарушая этим привычное равновесие сил природы. Ее фантастическая лопата вгрызается внутрь земли, производя страшный грохот. Утренняя заря встает так, что один ее край поднят, {105} а другой опущен, ночной занавес стягивается в одну сторону, повисает в морском потоке, и небеса поднимаются косо — одна сторона вверх, другая вниз. При каждом ударе и скрежете лопаты бог Вакеа спрашивает, что происходит и кто творит все это. И каждый раз Пеле отвечает: это она докопалась до такой глубины, что земля запылала и докрасна раскаленная открылась шахта; это она прокопала огненный колодец, питаемый пламенем Пеле; это она пробуравила землю великого вождя Оаху до самого чувствительного места, так что образовался добела раскаленный кратер.

Каждая строфа песни строится однотипно, в ней три части: картина смещения в природе, удивленный вопрос Вакеа, торжествующий ответ Пеле [16, 278-280].

Мифологическому эпосу не чужды философские мотивы, поскольку в нем пробиваются тенденции к осмыслению акта первотворения как столкновения противоборствующих сил, воплощающих антагонистические начала в мире. В этом плане характерна песня, записанная на Маркизских островах — «Пророчество Танаоа». Персонажи этой песни одновременно выступают как персонифицированные сферы природы и как божества — воплощения определенных сил. Борьба между ними толкуется также в двух планах. Исходная картина мира — Танаоа (всеобщая тьма) заполняет все существующее пространство, и Митухеи (молчание, безмолвие) обвивает его. Далее описываются борьба Атеа (свет, солнце) с Танаоа и его победа, а вместе с нею и победа Оно (звук, голос). В итоге борьбы появилась прекрасная и нежная Атануа (утренняя заря) которую Атеа взял в жены. Началось правление Атеа и Оно:

Танаоа пребывал в униженном бессилии [42, I, 214-219].

Древний поэт описывает рождение новых земель, вызванных на свет заклинаниями:

Тем же способом, под бой морского барабана, всплывают один за другим новые острова.

Затем певец поворачивался лицом к востоку и начинал новую серию строф:

Как полагает Те Ранги Хироа (П. Бак), приведший в своей книге этот поэтический миф, географическое расположение островов, родившихся столь чудесным образом, вполне точно соответствует реальности [14, 68-69].

Мифологический эпос творения относится к области высокой поэзии, подчас довольно усложненной и отвлеченной по языку. Вместе с тем в нем есть предметная конкретность и встречаются мотивы легендарно-исторические, поскольку песни оказываются иногда связанными с родовыми генеалогиями и благодаря этому деяния предков включаются в акт первотворения.

Иные из этих мифов (а вместе с ними и песни на соответствующие сюжеты), видимо, испытали воздействие христианского вероучения. В них встречаются явные, нередко трансформированные реминисценции библейской легенды о сотворении мира, как, например, в песенном варианте маорийского мифа о боге Ио, первосоздателе всего в мире [66, 257].