Основной состав сюжетики полинезийских мифов связан все же не с богами и их деяниями, а с героями небожественными, в облике и поступках которых причудливо {107} соединяются человеческое и необычайное. В этом ряду мифологических персонажей на первом месте, пожалуй, прославленный Мауи. Его хорошо знают почти всюду в Полинезии и отчасти за ее пределами. Его полное имя — Мауи-тикитики-а-Таранга. Многочисленные истории в совокупности создают образ чрезвычайно сложный, многоликий, изменчивый. Мауи — полубог, обстоятельства его рождения и воспитания несут отпечаток чудесного. Мать его — Таранга — родила мальчика недоношенным, запеленала в собственные волосы (тикитики) и положила на баюкающие океанские волны. Боги нашли и вынянчили Мауи, дав ему не только здоровье, но и магические знания. Позже он отправился на землю к людям, отыскал своих родителей и остальную часть короткой жизни провел в подвигах и приключениях разного свойства, стремясь, с одной стороны, завоевать уважение окружавших его людей, а с другой — доказать богам, что он кое в чем посильнее их.

Подобно героям богатырского типа, Мауи побеждал чудовищ, мучивших женщин и наводивших страх на мужчин. Вместе с тем он был великим культурным героем: он принес людям огонь; благодаря ему появились жизненно важные огородные растения и островитяне стали употреблять жареную пищу. Мауи совершил несколько подвигов космического плана: это он изловил в специально изготовленную ловушку солнце и заставил его светить полный день чтобы люди успели наловить рыбы, приготовить еду, обра ботать поле и отбелить тапу; Мауи усмирил ветры и уста новил регулярные сезоны; наконец, это он с помощью специального рыболовного крючка изловил и поднял со дна моря острова, на которых теперь живут люди. Множество других «культурных» легенд связывается с именем Мауи — и самая мрачная из них, согласно которой Мауи оказывается «первооткрывателем» смерти.

Мауи принадлежит к числу мифологических персонажей — так называемых трикстеров, мастеров по части озорных шуток и выходок. Недаром другое его прозвище — Мауи-Тысяча проделок. Своим озорством он утомлял и раздражал богов.

Среди подвигов, которые Мауи совершал отчасти благодаря полученным им необычайным силам (мана), отчасти благодаря своему искусству хитреца и плута, есть грандиозные, истинно героические, есть трогательные, полные {108} драматизма, есть бунтарские выступления, озорные шалости и просто глупые, а то и бессмысленно жестокие поступки.

Таким образом, в обширном цикле сказаний о многоликом Мауи было все необходимое для их развертывания, с одной стороны, в героический эпос, с другой — в сказку [3, 6-8; 13, 23-25].

Мауи и стал героем довольно большого числа разнообразных песен. Все они так или иначе соотносятся с соответствующими эпизодами его мифологической биографии, известными по устным рассказам. На первый взгляд создается впечатление, что песни зависят от прозаических повествований и являются производными от них. Но возможна и другая точка зрения, согласно которой проза и поэзия — это две равнозначные формы реализации некоего единого «мифологического знания». Во всяком случае, известные прозаические изложения помогают воссоздать в полном и довольно ясном виде содержание песен. Без повествовательного комментария песня часто оказывается загадкой.

В разных районах Полинезии соотношение прозаических и песенных версий неодинаково. На Западном Самоа, например, поэтическая форма мифа даже более популярна. Здесь еще в недавнем прошлом можно было услышать так называемое соло о Мауи, которые декламировались или произносились нараспев во время ритуальных молодежных сборищ. Соло заключали в себе как бы краткий поэтический конспект мифа, его сердцевину. Песни о Мауи из других районов Океании также, как правило, носили суммарный (по отношению к полному повествовательному мифу) характер, были лишены особых сюжетных разработок. Некоторые из них представляли собой просто загадочный перечень подвигов Мауи. Связь той или иной песни с мифом могла выражаться в образных ассоциациях, иногда довольно сложных. Характерно также, что песенные изложения отдельных подвигов Мауи либо даже целых серий нередко составляли небольшую часть более обширных песен. Для понимания этих последних весьма показательна гавайская песня Кумулипо, называемая так по имени легендарного поэта, который сложил ее якобы в 1700 г. как фамильное поэтическое заклинание, ставшее священным достоянием королевской семьи. Основную ее обширную часть составляет подробная генеалогия — от {109} «эры первобытной ночи» до «настоящего». Генеалогический ряд — не только предмет фамильной гордости, но и источник особой таинственной энергии — мана. Поэтический список предков время от времени перебивается описательными пассажами о деяниях некоторых из них. Приключения Мауи отнесены к пятнадцатой эре. Здесь приведена другая версия чудесного рождения будущего героя, согласно которой зачатие произошло от красной набедренной повязки, найденной Хиной на берегу, и сначала появилось на свет яйцо, из которого вышел Мауи. Он здесь так и назван — Мауи-от-Набедренной повязки. Затем песня перечисляет десять подвигов Мауи с явной ориентацией на то, что все они хорошо известны из устного предания, как известны и участники событий. В большинстве описаний снимаются напряжение и сложность борьбы, поскольку опускаются ее перипетии. Между тем за каждой строкой песни кроется цельный сюжет. Например, в песне говорится:

Из предания известно, что отец, желая испытать смелость сына, послал его за гигантским корнем кавы, который охраняли страшные муравьи [62, 112-114].

В большей части песен речь шла о каком-нибудь одном подвиге Мауи. Особенно охотно пели о том, как он изловил солнце. Вот характерная маорийская песня типа Ка Маго, служившая прелюдией к церемониальным приемам: ее пели, встречая гостей, которых в это время обмахивали пальмовыми ветвями. В песне были слова о Мауи: «Это он, который захватил в плен солнце и заставил его сиять» [33, 174].

Поэтическое изложение мифа нередко оказывается важной составной частью какого-то ритуала и магического действия. Маори включали песенное заклинание о поимке солнца в обряд, которым открывался сезон охоты на птиц. Дело в том, что солнце воплощалось для них в образе гигантской птицы. Они так и называли «Птица-в-солнце». Охотникам требовалась помощь искусного Мауи. В заклинании они описывали, как великий герой изловил и связал солнце, как он бил его своим священным оружием — {110} челюстью предка — до тех пор, пока не обломал крылья птицы-солнца. Но в этом заклинании есть и более значительный идейный план — в нем очень отчетливо звучат мотивы космической победы человека, его торжества над небесами: Мауи связывает своими чудесными веревками тьму и свет, подвешивает само небо.

Другой популярный в песенном изложении сюжет — о Мауи, подцепившем на крючок землю.

В составе огромной по размерам песни, включающей разные сюжеты, есть полтора десятка стихов, которые дают гавайскую версию мифа. Описывается огромный крючок под названием Манаи-акалани, наживкой которому послужила Алае — птица, посвященная Хине.

Однако Хина спрятала одно крыло своей птицы и тем нарушила грандиозный замысел Мауи: дно моря оказалось разбитым, и крючок поднял на поверхность не всю землю, а лишь несколько островов [42, II, 385].

На островах Тонга была сложена поэма, в которой появление этих островов объяснялось в духе мифа о Мауи-рыболове. Рассказывают, что сложил ее старый рыбак, служивший у большого вождя, чтобы доказать отвергнувшей его девушке, что и на него надает отблеск подвига великого Мауи-рыболова. В поэме объясняется происхождение магического крючка: чтобы им завладеть, Мауи стал ухаживать за женой его владельца [62, 94].

Почти всякий раз, когда мы имеем дело с песенной реализацией того или иного мифа о Мауи, песня оказывается включенной либо в какой-нибудь обряд или традиционную церемонию, либо вообще обнаруживает какие-то практические связи. Функциональная обусловленность мифа в песне выражается, пожалуй, более открыто, чем в рассказе, причем объяснение такой обусловленности заложено обычно в самом мифологическом сюжете, хотя оно далеко не всегда достаточно аргументировано. {111}

Маори поют песню о Мауи во время посадки батата. Согласно мифу, когда Мауи превращается в голубя, чтобы лететь в подземный мир, он перед этим появляется на огороде, где работают его родители. Натолкнувшись на отцовскую копалку и приняв человеческий облик, Маун учит родителей основам огородничества, в частности указывает, когда можно и когда нельзя обрабатывать землю [62, 116-117].

Одно самоанское соло, исполняющееся во время молодежной церемонии кавы, посвящено подвигу Мауи, связанному с принесением огня из подземного мира (самоанское имя героя — Тии-а-Таланга).

И эти и последующие строчки до конца понятны только тем, кто знает миф. Мафуие — бог огня, который, кстати, как явствует и из данной песни, находится в родстве с Тии: Веа, мать Тии, — дочь Мафуие. Сии-Сии-Манеа была наложницей бога, и Тии отнял ее у него.

Последняя строка песни обращает всю историю в этиологический бытовой план:

С тех пор у нас жареная пища! [62, 96].

Даже в игры и развлечения полинезийцев нередко вплетаются сюжеты о Мауи. Одна из распространеннейших сидячих игр на островах Океании — плетение фигур из шнура с помощью пальцев. Каждая фигура имеет свое название. Мауи считается изобретателем и большим знатоком этой игры, и не удивительно, что играющие представляют в фигурах последовательные моменты похождений {112} Мауи от рождения до смерти. Показывая в узорах шнуров, как Мауи изловил солнце, поймал на крючок землю, напал на богиню солнца, играющие одновременно декламируют или поют соответствующие эпизоды мифов, иногда — как бы от имени самого героя, например эпизод, описывающий вступление Мауи на поднятую им землю:

Впрочем, песни не только славят Мауи, в них получают отражение и сюжеты, где Мауи обнаруживает бессердечие и проявляет крайнюю жестокость, жертвами которой оказываются близкие ему люди.

Героиней одной из самых драматических историй мифологического цикла о Мауи становится Хина, сестра героя. Поэтической части истории предшествует прозаическая, содержание которой посвящено ссоре Мауи и его зятя Ира-вару, удачливого рыболова. Мауи не мог вынести успеха Ира-вару и его самодовольного вида и превратил его в пса. Узнав об этом, Хина ушла на берег, сняла одежды, одела свой магический пояс и запела танги (плач), вплетая его звучание в шум плачущего моря.

Она обращается к волнам, к чудовищам, спрятанным в море, прося их прийти и похоронить ее.

В плаче нет ничего, что как-то связывало бы его прямо с сюжетом мифа, нет мотивов оплакивания погибшего мужа, — это своеобразная элегия, от начала до конца проникнутая мотивами приготовления к смерти, выражающая желание плакальщицы умереть в море, совершив предварительно полагающийся обряд морского погребения. Согласно плачу Хины, весь мир — волны океана, морские чудовища, небеса, земля и солнце — несет на себе знаки предстоящей ей смерти, на них тоже погребальные одежды, каждая из них должна быть готова принять ее. Перед нами — поэзия высокого настроя, сильного и открытого чувства, смелых и резких образов.

Согласно мифу после этих слов Хина бросилась в море, чтобы отдать себя чудовищам бездны [16, 211].

Такого рода соединения прозаических и поэтических частей в пределах общих текстов либо песенные вставки в полных рассказах довольно обычны для океанийской мифологической традиции. По наблюдениям специалистов, в то время как прозаические части мифов более свободно варьируются соответственно знаниям и вкусам рассказчиков, вставные песни более устойчивы и остаются в памяти людей даже тогда, когда целый сюжет забывается. При этом иные из песен помнятся благодаря их функциональным связям.

Все же надо сказать, что песенный эпос о Мауи как нечто законченное и самостоятельное, видимо, не сложился, скорее всего, потому, что повествовательные версии о нем были слишком богато и красочно разработаны: песня не могла с ними соревноваться и хотя бы в малой степени воспроизвести многоликость этого героя.

Мауи, конечно, не единственный мифологический персонаж, о котором распространялись не только рассказы, но и песни. В ряде районов Полинезии были очень популярны легенды о Тинирау — самоанском вожде, необычайно привлекательном, но жестоком, и о нежной Хине — затворнице, на долю которой выпало множество тягчайших испытаний.

О Хине рассказывается, что отвергнувшая поначалу Тинирау, который с огромным трудом пробрался к ней, а затем отвергнутая им самим, она переплывает — вплавь либо с помощью рыб — океан, ищет Тинирау, в конце концов вынуждена вернуться, и тогда уже гордый самоанец отправляется вслед за ней. Перед нами — полинезийская вариация мировой романной темы о героях, которым невероятно трудно соединить свою судьбу [3, 132-157].

По словам исследователей, много раз слышавших эту историю, отдельные ее части и краткие изложения, а также {114} намеки на нее воспроизводятся в виде песен — хоровых и сольных. В песнях этих описаний не так много, преобладают разговоры персонажей, в форме которых, собственно, и происходит изложение мифологических эпизодов. Песня может переходить затем в обычное повествование. Дело в том, что, если рассказчик хочет сохранить последовательность и детализацию моментов легенды, ему не обойтись без прозы. Такие эпические рассказы — песни (фагого — по терминологии самоанцев) являются чрезвычайно распространенной формой, и их можно трактовать как переходный жанр от эпоса повествовательно-прозаического к эпосу песенному. В фагого поются чаще всего монологи героев, которые таким образом воспроизводят то, что с ними происходило.

Так, в одном фагого со всеми подробностями рассказывается, как Хина в поисках любимого попадает в опасное для нее место, как она достойно отстаивает себя. О том, что случилось до этого, как она переплыла океан и искала Тинирау, Хина сообщает в песне.

Обширный цикл сказаний посвящен в полинезийском фольклоре Тафаки — доблестному вождю, славящемуся своей красотой, знатностью, вежеством и многочисленными подвигами. В этих сказаниях наиболее законченно воплотились типичные для океанийского мифологического эпоса темы борьбы героя с вероломными родичами, поисков возлюбленной, странствий по следам пропавшего отца. Последняя тема как раз известна в песенных реализациях. Конечно, песня либо пропускает, либо кратко, а иногда намеком фиксирует события, которые хорошие рассказчики передают со множеством подробностей. По-настоящему содержание такой песни обретает должную объемность только на фоне мифологического целого. Но зато в песне есть особая масштабность, величавость, красота слов и образов. В ней мифологический герой не только выступает как объект легендарного повествования, но и раскрывает себя.

В гавайской версии дается фантастическая картина путешествия Тафаки (здесь — Кахаи): радуга — его тропа; он продвигается на плывущем облаке бога Кане, и растерянные глаза мифологической птицы Алихи провожают его; он упорно идет дальше, переходит на другую сторону глубокого голубого океана. Боги спрашивают, что ему здесь нужно [42, II, 16-18]. {115}

Когда Тафаки добирается до фантастического места, где томится его отец, по-сказочному преодолевая препятствия на пути, и находит отца, в самом жалком состоянии, ухитряется вернуть похищенные у него глаза, и после этого отец и сын возвращаются домой,— не миф, а песня лучше всего передает состояние героя, одержавшего великую победу:

В полинезийском и микронезийском эпосе мы находим — среди других «мировых» тем — разработку темы путешествия героя в другой мир и победного возвращения домой. Посвященная этой теме песня с острова Ифалук (Микронезия) «Приключения Галуаи» начинается с эпизодов, которым в прозаической версии мифа предшествуют важные подробности: Галуаи отдал умирающей сестре драгоценный браслет, который был затем захоронен с нею вместе; отец разгневался, и Галуаи уплыл из дому в каноэ. Песня открывается картиной плавания, затем рассказывается, как Галуаи, обманув гигантскую птицу, с ее помощью попадает в незнакомую страну. Он оказывается гостем слепой женщины. Уходя на огород, та всякий раз предупреждает, чтобы он не поднимал циновку на полу и не вздумал бы пойти за ней. Нарушив запрет, Галуаи обнаружил дверь, открыл ее и увидел внизу землю, море и родной остров. Поняв, что он находится в другом мире, Галуаи стал причитать.

Затем совершается чудесное возвращение: цыплята, висящие у него на поясе, освещают ему путь и хлопают крыльями, а звезда, привязанная к ноге, тянет вниз. Выясняется, что во время путешествия в иной мир он получил назад браслет и серьги и еще принес много браслетов. Можно думать, что он побывал в земле умерших [30, 49-50].

Во многих отношениях замечательна записанная также на атолле Ифалук большая (более 200 стихов) песня о Га-летте и его жене Анауливис. Сюжет се известен еще в двух версиях мифа, и сопоставление позволяет уловить некоторые специфические черты песенной разработки. Как обычно, завязка конфликта в песне изложена неясно, и {116} мифологический рассказ дает возможность понять ее: Га-летт и Анауливис были сговоренными детьми и по достижении возраста стали мужем и женой. Некий Вирар с острова Улиматау, узнав о красоте Анауливис, явился и уговорил ее уехать с ним. Перед нами — типовая (с точки зрения евразийской эпической традиции) коллизия.

Песня начинается от лица Анауливис, которая, словно бы смущаясь, излагает события в самой общей форме.

История борьбы с похитителем и возвращения жены, составляя главную сюжетную канву песни, осложняется дополнительными мотивами, которые подчас приводят к тому, что в песне получают равноценное развитие другие темы. Но и развитие основной канвы очень интересно. Можно говорить, видимо, о проявлении здесь формульного эпического начала в виде типовых описаний и loci communes. Галетт трубит в раковину, собирая людей.

Небожители собираются в мужском доме. Особенно эффектно появление Вольфата, внука верховного бога, известного мастера всяких шуток и превращений. Его приход ознаменовывается тем, что с треском ломается чашечка кокосового ореха и пальмовый лист шелестит на ветру, а сам Вольфат уже стоит у главного столба дома. Вольфат хвастает тем, что никто не может его убить, и обещает помочь Галетту.

Во множестве известных нам европейских и азиатских эпических песен наибольший интерес вызывают обычно эпизоды узнавания явившегося мужа и возвращения его прав на жену. В микронезийской песне Анауливис узнает о близости мужа по запаху благовоний, которые дают ей новоприбывшие.

Начинается танец гостеприимства. Галетт совершает действие, имеющее символический смысл, оно пробуждает в женщине супружеские чувства, и она убегает с мужем. {117} Далее должны были бы следовать эпизоды погони и борьбы. Но в песне они отодвинуты значительно во времени. Сначала описывается любовь супругов, их счастье, рождение дочери. Лишь теперь появляется вновь Вирар, который устраивает ураган, разлучающий родителей и дочь. Девушка попадает в Землю-покрытую-облаками, и находит здесь возлюбленного. Следует новая серия приключений. Совершенно очевидно, что эпическое повествование движется вне осознания реального времени и что на океанийский эпос также распространяется закон хронологической несовместимости нескольких событий.

В песне искусно соединены планы мифологический, легендарно-исторический, приключенческий, любовный, собственно бытовой. Ряд эпизодов песни изложен как бы с ориентацией на известный миф, но в других случаях мы имеем дело просто с иной сюжетной интерпретацией и с иными мотивировками, которые вовсе не должны как-то согласовываться с мифом [30, 41-48].

Мифологический песенный эпос у народов Океании характеризуется исключительным многообразием стадиально-типологических и жанровых форм и сюжетно-тематическим богатством. Изучение его в более или менее полном объеме, с позиций современного эпосоведения, с учетом сложных связей его с мифологическими системами и обрядовой практикой, в его историко-типологических соотношениях с эпосом других народов и регионов мира даст, несомненно, немало ценного для уяснения общих законов народного эпического творчества.