VIII Преобразования

Над выбеленным горизонтом поднималось солнце. Иобель шагала вперед, чувствуя, как нее накатывает жара, а сухость в горле перерастает в жажду. Она не оглядывалась, в этом не было смысла. Куда ни брось взгляд, простирался песок, встречаясь вдали с небом. Как-то раз она заметила на горизонте блеск, но поняла, что это мираж, как и города, которые вырисовывались на расстоянии.

Она продолжала идти.

Иобель перестала потеть, что было дурным знаком. Она хотела остановиться и чуть передохнуть, но в пустыне не осталось даже клочка тени. Возникающие вдали города и леса манили ее обещанием воды и прохлады, только чтобы с движением солнца рассеяться. Она устала и хотела пить, но еще сильнее хотела остановиться. Все эти ощущения были странными, очень странными. В реальном смысле они ничего не значили — у нее не осталось тела, а палящее солнце было не более чем воспоминанием. По правде говоря, им же являлась и пустыня — кристаллизованным отражением мира воображения. Как и она сама.

В понимании большинства людей она была мертвой, а тень, шедшая сейчас по дюнам, — скитающимся в царстве мысли призраком. Ей ничего не стоило стряхнуть с себя жар и усталость и даже оторваться от земли и воспарить над пустыней, словно ястреб. Но Иобель не могла. Она пыталась, но безуспешно. Пустыня давила на нее, сжимая в хрупкую фигурку, взбирающуюся на барханы и тяжело дышащую ртом с растрескавшимися губами.

Ночь опустилась стремительно. Солнце как будто упало за горизонт. Небо потемнело — сначала до синевы, затем до индигового цвета, а потом и до черноты. Зажглись звезды, воссияв ярко и мощно. Быстро похолодало. Она поняла, что дрожит. Ветер, скользивший по дюнам, теперь казался острым, словно нож.

Иобель закуталась плотнее. В солнечном свете ткань ее одежды была темно-синей, как гладь океана, прошитая нитками, но под звездами стала черной, и ей подумалось, что она похожа на тень, оставшуюся после захода солнца.

«Но тени не чувствуют, как стучат зубы», — подумала Иобель. Она продолжала идти, следуя за самой яркой звездой на небосклоне. На горизонте больше не вырастали и не истаивали города-миражи. На расстоянии скапливались звуки, крики, что поднимались и звенели в ушах даже после того, как исчезали. Они казались звериными, вероятно, шакальими, или принадлежали кому-то из рода кошачьих. Один раз ей почудился человеческий вопль, заставив ее застыть и потянуться взором и слухом во мрак. Но крик не повторялся, и она пошла дальше.

Она заметила свет задолго до того, как достигла его. Пустыня стала замерзшим морем серебра. Огонь был мерцающей точкой, далекой и слабой, но на угольно-стальном пейзаже он виднелся отчетливо. Какое-то время она наблюдала, моргая и пытаясь не дать холоду и усталости закрыть ей глаза, затем выкарабкалась на бархан и остановилась на нем, а после скользнула вниз. Огонь исчез за силуэтом следующей дюны, но оказался на месте, когда Иобель поднялась на очередную вершину. Она направилась к нему, шаг за шагом, пока свет не превратился в оранжевое пятно, наполнявшее чашу прямо за песчаным гребнем.

Она замерла, учуяв дым, тяжелый от запаха застывшей смолы. Он казался знакомым, но Иобель не знала почему.

«Учитывая то, чем ты стала, и где ты, и как далеко зашла, — подумала она, — удивительное ныне стало обыденностью, Селандра».

Она выбралась на бархан и посмотрела вниз. У подножия склона ярко горел костер. Он был огромным, и Иобель увидела ветки, накиданные в пламя. Рядом сидела фигура, съежившаяся под одеждой, очень напоминавшую ту, в которой была она сама. Иобель не могла сказать, была ли фигура на самом деле маленькой или лишь казалась такой. Где-то неподалеку ночь пронзил шакалий визг.

Она оглянулась, а затем перевела взгляд обратно.

— Так легко найти, — пробормотала она. — Едва ли добрый знак.

Инквизитор заскользила по склону, мягко и бесшумно, словно дуновение ветра. Фигура возле костра не поднимала глаз, пока она не вышла в круг света.

— Ты знал, что я буду искать тебя? — присев, спросила она и почувствовала, как лицо омыло теплом. — Или это должно было быть простой случайностью?

Голова фигуры резко дернулась вверх. Иобель заметила широкие глаза под темными волосами и мягкие черты мальчишеского лица. Она ощутила укол удивления, и фигура тут же вскочила на ноги. Блеснул нож, который мальчик сжимал в руке. Он перешел на противоположную сторону костра, не сводя с нее глаз.

— Кто ты? — крикнул он, и Иобель почувствовала дрожь страха в его голосе.

Его глаза были черными и яркими в свете костра. Медленно, не отводя взгляда от ребенка, инквизитор подняла руки ладонями вверх. Свет отразился от перстней на ее пальцах.

— Извини, — осторожно произнесла она, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я не хотела напугать тебя. Я… увидела свет. Подумала, что костер разожгли те, кого я ищу. Я сочла, что ты — это они. — Секунду Иобель глядела на мальчика. Что-то в его лице казалось смутно знакомым. — Это ведь не ты, верно? — медленно спросила она. — Если это так, я была бы признательна, если бы мы пропустили это… недопонимание.

Мальчик покачал головой и ткнул ножом в воздух.

— Тебя послали они, да? Я не пойду с тобой. Не хочу.

Иобель опустила голову. От хлынувшего в мышцы адреналина мальчишку трясло.

«Знакомое лицо, — подумала она, — знакомое лицо…» — Но все ощущалось не так, как раньше, и Иобель начала верить, что в этом царстве сна и памяти подобное отличие значит немало.

— Оставь меня! — выплюнул мальчик, но не стал приближаться.

— Извини, — снова сказала она и опустила руки. — Я пришла не за тобой.

Секунду мальчишка не шевелился. Иобель не сводила с него глаз — собранная, спокойная, терпеливая. Медленно, вдох за вдохом, кончик ножа опустился. Наконец он бросил на нее рассудительный взгляд и присел.

— Можно остаться у костра? — попросила она.

Мальчик молча кивнул. Он смотрел в огонь, нож исчез в складках одежды.

На Иобель накатило тепло, и постепенно она начала чувствовать, как проваливается в сон.

Она встряхнулась, широко открыв глаза. Сон, тепло, усталость… Что она делает? Ни одно из этих чувств не было реальным. У нее не было тела, не было кожи, чтобы ощущать тепло костра или боль усталости. Все это, как и она, как и небо, и песок с теплом, было подземным миром Ариманова разума. Ничто здесь не являлось настоящим и все возникло из-за него.

Откуда-то издалека слабый ветер снова донес шакалий вой.

Иобель внимательно посмотрела на мальчика. Он был худ, и морщины тревоги выглядели неуместно на столь юном лице. Сколько ему лет? Семь? Может, восемь?

— За кого ты меня принял? — спросила она.

Взор мальчика метнулся на нее, а затем назад на костер.

— За них, — ответил он. — Они хотят вернуть меня, но я не хочу. Я не сделал ничего плохого.

Он смотрел на огонь, и лоб его прочертили складки. Иобель собиралась задать следующий вопрос, когда он заговорил снова.

— А за кого ты приняла меня? — спросил он; его взгляд оказался не по-детски острым, расчетливым, оценивающим.

— Кое за кого, кого я однажды уже видела у костра, — сказала она.

— Друга?

Она почувствовала, как с ее губ сорвался смешок, прежде чем успела сдержаться.

— Врага, — произнесла она. — Очень старого врага.

— Тогда почему ты ищешь его?

Иобель пожала плечами.

— Потому что… потому что мне не нравятся вопросы, оставшиеся без ответов. — Она замолчала, почувствовав, как прикусила губу, а затем снова пожала плечами. — И потому что если я разыщу его, то смогу найти способ уничтожить. А также еще одного врага.

— Уничтожить… — осторожно сказал мальчик, — враги… Вряд ли ты хороший человек.

— Хороший? — Она едва не рассмеялась вновь. — Нет-нет, я не хороший человек.

Иобель метнула взгляд во тьму, услышав очередной шакалий вой, в этот раз ближе.

— Не волнуйся, — произнес мальчик. — Они не подойдут к костру.

Он уверенно кивнул, когда инквизитор оглянулась, и уже не хмурился.

«Знакомое лицо…»

Она забредала в самые дальние уголки воспоминаний Аримана, но никогда прежде не видела этого лица. И все же оно было… таким… знакомым.

Ребенок отвернулся, взял сухую ветку из кучи рядом с собой и бросил ее в костер.

— Как зовут того врага, которого ты хочешь найти? — спросил он, когда ветка почернела и занялась.

— Магнус, — сказала Иобель и посмотрела ему в глаза. — Его зовут Магнус.

Мальчик покачал головой.

— Кто он? Как выглядит?

— Старик в старом красном плаще. У него все лицо в шрамах и единственный синий глаз. — На лице ребенка не промелькнуло и тени узнавания. — Но, думаю, он может выглядеть как что или кто угодно.

— Джинн? — с улыбкой сказал мальчик. — Ты гонишься за духом пыли и воздуха? — Он покачал головой. — Ты ведь знаешь, что их не существует? Он — лишь отголосок мифов, тень, оставленная прошлым.

Ребенок немного выпрямился, вынося свой вердикт, словно ученик, с гордостью демонстрирующий выученный урок, хоть и не до конца усвоенный. Иобель едва сумела сдержать смех.

— Может, ты и прав, — произнесла она. — Может, мы оба правы. — Она глубоко вдохнула сладковатый дым. — От кого ты бежишь? — осторожно спросила инквизитор. Мальчик не сводил глаз с огня. — Похоже, ты очень умный, раз прячешься от шакалов у костра.

— Я не прячусь, — отрезал он, но затем вздохнул так, будто в нем сидела куда более старая душа. — Я сделал кое-что, чего делать не следовало. Кое-что натворил, поэтому не хочу возвращаться.

— Что ты сделал?

— Ничего плохого. Но они узнают. Они придут и заберут меня. Я чувствую это.

Селандра снова услышала шакалий вой, а затем ответ, чуть дальше, но на этот раз не стала оборачиваться.

— Кто они?

— Мой брат, — объяснил мальчик, качая головой. — Люди, которых послал мой брат.

По спине Иобель пробежал холодок. Она сделала медленный вдох.

— Твой брат?

— Да.

Инквизитор постаралась не выдать обуявших ее чувств. Все, что она могла, это смотреть в лицо мальчика, чьи глаза теперь казались черными в свете костра, на простую юность и человечность в его чертах. И смутное сходство стало узнаванием.

Мальчик заговорил снова, не сводя глаз с костра. Пламя пульсировало и струилось на ветру. Вот только ветра не было.

— Я не могу вернуться. Это не мое время. Пока нет. — Он взглянул на нее, и на миг ей показалось, будто она заметила яркий синий блеск в его радужках.

— Как тебя зовут? — спросила она.

У нее за спиной раздалось рычание. Шеи коснулось влажное, воняющее гнилым мясом дыхание. Иобель обернулась и, потянувшись за горящей веткой, начала вставать.

Из тьмы на нее смотрела стена глаз. Пламя высветило клыки и языки под дисками отраженного света. Рука Иобель сомкнулась… ни на чем. Костер исчез. Но глаза шакалов все еще светились, холодные и яркие, словно монеты в лунном свете.

Мальчик встал позади нее и плавным движением поднял руку к ближайшему шакалу. Судя по размерам, существо было вожаком стаи. На покрытой мехом голове блестела кровь. Мальчик провел рукой по шее зверя, и тот шумно выдохнул сквозь сжатые челюсти. Ребенок повернулся к ней, и теперь его глаза были такими же, как у шакалов у него за спиной.

— Я не видел джинна, которого ты ищешь, Селандра Иобель, — с холодным торжеством произнес мальчишка. — Но это — царство секретов и тех, кто их прячет.

— Это ты, Ариман? — спросила она. — Это воспоминание о тебе самом до того, как тебя забрали в легион. Воспоминание, сокрытое на границе твоего «я».

Мальчик впервые улыбнулся, и Иобель увидела, что его зубы — черные гнилые пеньки за кругом изорванных губ. Тени, скопившиеся в морщинах на лице, стали трещинами на пергаментной коже.

— Я — не мой брат, — сказал он. — Я мертв так же, как и ты. — Шакалы рядом с ним не моргая смотрели на Иобель. Тьма сгущалась. — Но это царство давно минувшего прошлого, и здесь я свободен.

На нее опустился холод, режа и выкручивая.

— Свободен? — выдавила инквизитор.

Мальчик покачал головой, словно устав от болтовни.

— Ты — плохой человек, Иобель, и вряд ли честный, но спасибо за то, что посидела со мной у костра. Возможно, ты никогда не достигнешь конца своего путешествия, а если все же достигнешь, то можешь пожалеть об этом. — Она моргнула, а затем были только чернота и мороз, а голос мальчика, казалось, доносится откуда-то высоко сверху. — Иди к началу всего. Вот к чему все приводит в конечном итоге.

А затем ее подхватила тьма, и больше она ничего не слышала.

Иобель очнулась под полуденным солнцем, уткнувшись лицом в песок. Ветер уже успел разогреть ее тело. Она не уснула, просто на мгновение перестала существовать. От костра не осталось ни следа, как и от отпечатков ног, за исключением ее собственных, почти заметенных ветром.

Она закуталась плотнее и начала взбираться на склон очередного бархана. На горизонте мерцали города из стекла. Инквизитор продолжила путь, задаваясь вопросом, наступит ли снова ночь.

Перевертыш ждал. Терпение было частью его натуры, как и нетерпимость к порядку. Оба качества помогали развлекать Великого и Непостижимого Изменяющего Все, но именно терпение делало его шутки возможными. И задание, которое ему поручили, было одним из величайших и интереснейших. Для выполнения потребуется изощренность, немало изощренности, и наиболее окольные пути между точкой, где он сейчас находился, и той, где ему предстояло оказаться.

Поэтому он лежал в лакуне между двумя событиями: тем, что уже произошло, и тем, что вот-вот случится.

Он наблюдал. Перевертыш видел, как детали из прошлого ввинчиваются в настоящее и закручиваются в будущее. Он не пытался выяснить, куда приведут эти вращающиеся загадки причины и следствия. Он не мог этого разглядеть, да его это и не заботило. Были другие, что безустанно следили за подобными вещами, и как их природой было предсказание и придание формы, так природа Перевертыша состояла в сбивании с толку, запутывании, порче. Такова была бесконечная прихоть и жестокость его повелителя.

Он наблюдал за тем, как мальчик растет на планете, которая однажды погибнет. Мальчик стал существом превыше человека и открыл внутри себя силы. Горечь и ошибки привели мальчика, который стал теперь воином, к разрухе. Круговорот жестокости и гордости был приятным — или был бы приятным, если бы Перевертыш мог чувствовать.

Он наблюдал, и миновали тысячелетия, и время не проходило вовсе. А затем событие, которого он так ждал, наконец-то случилось.

Оно было крошечным, совсем незаметным.

На корабле уснул человек. Он был мужчиной, который родился и состарился на этом корабле. Человек не знал, что умирает. Его тело ослабло за годы натягивания цепей, которые поднимали снаряды из отверстия в полу и через проем в палубе над головой. Грязная вода и дрянная еда доделали остальное. Через неделю ли, через месяц или через год он упадет, когда будет тянуть цепь, и больше не поднимется. Вот только ничего подобного не произойдет.

Перевертыш проник в сон мужчины, и он больше не проснулся.

Человек не знал, что был одаренным. Как и у мальчика, который стал воином, в нем были семена экстраординарности, но семена эти не взошли, и мужчина так и не узнал, что сны, посещавшие его все три десятилетия жизни, принадлежали не ему.

Перевертыш проснулся вместо человека, когда ударил колокол, знаменующий начало смены. Он вздрогнул под покрывалом и закашлялся, в точности как это делал каждое утро смертный, чью кожу он теперь носил.

— Подъем! — раздался машинный голос, и палубу лизнула плеть.

Перевертыш сбросил покрывало и побрел вперед. Вокруг было много шума, много потной и торопящейся плоти. Он пристально наблюдал, подыскивая следующего носителя.

Кончик плети хлестнул человеческое лицо Перевертыша. Он отшатнулся, ощутив, как из рассеченой щеки брызнула свежая кровь.

— Живее! — произнес голос над ним.

Перевертыш поднял глаза и встретился взглядом с огромным мускулистым надзирателем, чья нижняя челюсть была железной. Мышцы человека блестели от масла. Плеть свернулась обратно в металл его правой руки. — Будешь пялиться дальше, и я тебе лицо сдеру.

Перевертыш опустил голову и заторопился прочь.

Ему придется подождать еще, прежде чем принять обличие надзирателя, но не слишком долго. Когда корабль достигнет Просперо, он должен носить нужную маску.

Кнекку рыскал по городу, но никак не мог найти Башню Циклопа. Он и не ожидал, что найдет. Скользивший в воздухе диск под его ногами представлял собой круг из блестящего серебра. На его краях подрагивала кайма тонких щупалец. Кнекку слышал, как диск бормочет и шепчет ему, двигаясь в ответ на импульсы воли. Мимо проносились мостики и непрерывно меняющиеся улицы. Толпы мутантов и рабов падали на колени, когда Кнекку пролетал над ними. Он ощущал, как с их губ срываются ритуальные слова, но не оглядывался. Его взгляд оставался устремленным вдаль.

Лес башен изменялся у него на глазах. Кроме того, они начали менять свою форму и размеры. Стекло затуманивалось в гранит, а стены отращивали пушки и клинки. На границах города разверзались пропасти. Регионы планеты теперь разделялись утесами из черного газа. Вокруг минаретов и пирамид клубился густой серебристый туман, по своей прихоти скрывавший и открывавший их детали, и даже вторым зрением Кнекку не мог разглядеть ровным счетом ничего. Оттуда доносились крики, высокие смеющиеся ноты, звучавшие как жестокость и голод. В эфире крутились и пели в варп исполинские колеса остроты и шипов. Кожа между реальностью и нереальностью стала такой тонкой, что временами он даже видел сквозь нее. Планета Колдунов превращалась в крепость, ее защита вставала на место, словно шестеренки единого механизма.

«Все бессмысленно, — подумал он, — все ради защиты пустого трона».

Происходящее разворачивалось и разрасталось с неудержимой инерцией. Теперь его занимала лишь одна мысль.

+Король приходит и уходит, когда пожелает+, — так сказал Сар’ик.

«Но где вы, владыка? — размышлял он. Его взгляд прочесывал город, но из дымки не вырастала черная башня. — Почему вы не тут? Час близится. Вы должны быть здесь. Где вы?»

Ответа не было, а город не кончался, проносясь размытым пятном и вырастая заново перед ним.

«Что, если в защите нуждается не этот мир? Что, если это вы? Что, если вы желаете защитить нас от большей правды?» — Кнекку боролся с этой мыслью днями и неделями, пока остальные готовились к войне. Она досаждала ему, и он ничего не мог с этим поделать. Не помогали даже медитации и упражнения с копьем. Каждое мгновение он ожидал услышать призыв в своем разуме и, взглянув на город, увидеть черную башню. Но никто не звал, и вопрос, что тикал в голове, становился все громче.

«Где вы?»

Колдун облетел башню, отрастившую себе шипы из серебра. Перед ним раскинулась круглая площадь, растянувшаяся на полкилометра до противоположной стены башен. Центр ее покрывала золотая печать в форме лучащегося солнца. Кнекку замедлился, увидев фигуры, разбегавшиеся от центра печати, их сине-белые одеяния развевались на ветру, с уст срывались тревожные возгласы. Но бежали не все. На краю диска стояли худощавые силуэты в красном. Над ними извивались ореолы из плотьметаллических щупалец, словно анемоны, фильтрующие океаническую воду. Из-под капюшонов взирали хромированные черепа.

Он остановился, поняв, что происходит. От лязга содрогнулась земля. Кнекку увидел, как стоявших на краю золотой печати сбило с ног. Техноремесленники, замкнувшие кольцо, воздели головы и щупальца к небесам, и он услышал, как из их глоток вырвались статические вопли. Печать раскололась. Огромные металлические лепестки опустились и свернулись с грохотом крутящихся шестерней. Издалека донесся звук, повторившийся девять раз по всему городу. Из-под поверхности начала вырастать фигура, постепенно выпрямляясь в полный рост. По ее панцирю, словно околоплодные воды, стекал синий огонь. Механизмы высотой с человека вздрогнули и затряслись, когда машина развернула оружие. Последней поднялась ее голова с длинным клювом из металла и кости, а также красными светящимися глазами. Она оглядела площадь и окружающие башни, а затем обратила безбрежный взор на парившего в воздухе Кнекку.

Демонический титан взревел, и его голос сотряс эфир.

Диск Кнекку дернулся, прежде чем он успел успокоить его.

+Приветствую тебя, Цзетерртихор+, — послал Кнекку, его мысль была спокойной, но властной.

Титан качнул головой, и второй беззвучный рев прокатился по городу. Ему ответили другие крики, грохочущие скованной яростью и гордостью. Кнекку увидел, как Цзетерртихор сделал шаг назад, и пластины его брони замерцали разными цветами. Машина посмотрела на Кнекку и со скрежетом металла склонила голову.

Кнекку кивнул в ответ и увидел, как демоническая машина покидает площадь, ведя за собой караван фигур в красном.

+Кнекку… — Колдун застыл, услышав в черепе звук мысли. — Кнекку…+

Он медленно повернулся, по его коже внезапно побежали мурашки. Он упустил, что вело его по городу. Наблюдая за подъемом титана, он позабыл о своей тревоге и ее причине.

+Владыка? Лорд Магнус?+

Черная башня была там, вздымаясь над вершинами остальных шпилей. Она казалась тонкой, как будто была выше и дальше, чем он когда-либо видел ее.

+Кнекку, я…+

Он взмыл, и диск опалил воздух, рванувшись к черной башне. Кнекку не сводил своих чувств с растущих перед ним очертаний. Ему не хотелось думать о том, что он расслышал в призыве Магнуса. Голос в его черепе звучал напряженно, надтреснуто, сломленно. Звучал так, словно тот, кому он принадлежит, умирал.

IX Голоса

Калькулус логи прим Лене Марр проводил дни и ночи, следя за пустотой космоса вокруг «Вечного воителя». Антенны ауспиков и эфирные сита направляли данные в его уши и глазные разъемы. Сотни меньших сенсоров тянулись чувствами в пустоту и переводили поступающие данные в нервные окончания, соединенные с его ушами и кожей. Он получал отфильтрованный анализ входящей информации со всех третичных сенсоров и временами лично проверял качество работы подчиненных. Всего на корабле было тридцать пять калькулус логи, разделенных на четыре градации, и сидели они на нижних уровнях кафедры сенсориума. Марр занимал место на самой вершине; в его глаза были воткнуты толстые узлы кабелей, свисавших с потолка мостика, пальцы покоились на подлокотниках кресла, подрагивая в симпатической связи с ответными сигналами, бегущими по нервам. Время от времени он жевал язык — старая привычка, от которой прим никогда не пытался избавиться. Это никак не влияло на его функцию, каковая состояла в том, чтобы видеть, ощущать и чувствовать все, что движется вокруг корабля. Марр выполнял эту функцию шестьдесят один год.

«Вечный воитель» удерживал позицию на протяжении семидесяти часов. Он был не один, но в качестве единственного боевого крейсера в сторожевой группе играл роль ядра, вокруг которого кружилось с полдюжины других тяжелых и легких крейсеров и фрегатов. Ближайшее — и единственное — звездное тело было планетой-сиротой, находившейся в пустоте без солнца, вокруг которого она могла бы оборачиваться, и луны, которая бы вращалась вокруг нее. Ближайшие звезды были отдаленными точками света, их излучения едва хватало, чтобы вызывать гул в сенсорах. Это было мертвое пространство космоса, лишенное всего, кроме облаков пыли и газа, а также громады одинокого планетоида. Ничто в радиусе миллионов километров не двигалось без абсолютной предсказуемости.

Космос, за которым следил Марр, казался ему спокойным. Хуже того, он казался ему скучным. Много времени миновало с тех пор, как прим слышал смертный крик реакторов и чувствовал, как прицелы пытаются навестись на мишень. Они дрейфовали здесь без всякой причины. Конечно, если не считать того факта, что охранять этот участок «Вечный воитель» и его братьев направила сама Инквизиция. Причин для такого решения Марр не ведал. Знать свыше того, что требовалось для службы, грозило чистоте души, но это не означало, что у него не было на данный счет своих догадок. Как-никак, его функцией и предназначением было слушать и наблюдать. Марр слышал сигналы и видел нечастые прибытия и отлеты других кораблей, что заходили в это безрадостное место.

А еще здесь присутствовали аномалии. За время караула «Вечного воителя» во мраке космоса несколько раз вспыхивали облака света, клубясь меж звезд, будто грозовой фронт, скрывавший за собой небо. Засечь их удавалось лишь немногим военным кораблям, но Марр их видел. Он мельком замечал в облаках огромные лица, запечатленные в моменты ярости и боли.

Еще здесь были голоса, но слышал их не один Марр. Зачастую это были просто вопли — холодные, и пронзительные, и наполненные обещанием крови и льда. Они прокатывались по коридорам военного корабля, будя мужчин и женщин видениями желтых глаз и заостренных зубов. Комиссары не сводили глаз с команды. Марр видел, как младшего офицера застрелили на месте, когда тот сказал, что слышит крики постоянно.

Когда же появились настоящие голоса, они оказались еще хуже — звучали так реально, всегда так близко, но неизменно за границами зрения. Они умоляли. Они просили. Они кричали.

И не только эти инциденты происходили на «Вечном воителе» и его братьях. Объекты двигались, когда на них никто не смотрел. Статуи в часовнях плакали серебром и кровью. Ржавчина и копоть складывались в узоры на стенах корпуса, узоры, от вида которых к горлу подкатывала желчь, а в глаза впивалась боль. После таких инцидентов по кораблям ходили Черные жрецы, бормоча и рассыпая по палубам пепел и разбрызгивая воду. Они были странными людьми, облаченными в угольно-черные одеяния и вооруженными прямыми мечами с серебряными кромками. Марр предположил, что их прислала Инквизиция. Они ему совсем не нравились — там, где ходили Черные жрецы, даже комиссары отступали в сторону и отводили глаза — но наблюдение за ними и прослушка открыли Марру секрет: «Вечный воитель» и его боевая группа охраняли ворота к чему-то иному, к чему-то запретному для всех остальных.

Этот факт льстил Марру. Он придавал его существованию смысл: прим был глазами и ушами часового из металла и огня, и ничто не проскользнет мимо него незамеченным. Или так он себя убеждал.

Когда нечто все же случилось, он не замечал первого знака несколько секунд.

На пределе дальности его сенсоров начали двигаться два куска межзвездного мусора. Каждый из них представлял собой неровный осколок пыли со льдом, размерами не больше танка. Вокруг планетоида-сироты дрейфовали целые облака подобных обломков. Они были слишком маленькими и слишком немногочисленными, чтобы представлять угрозу для чего-либо крупного, а их движения — слишком медлительными и предсказуемыми, чтобы Марр уделял им пристальное внимание.

Но теперь два обломка пришли в движение. Прим увидел, как один из них заскользил в сторону, а затем обратно, после чего задрожал на месте, все сильнее и сильнее.

Он потянулся сенсорами, приказывая технопровидцам подать больше энергии на его аппаратуру. За это время зашевелились новые куски мусора, содрогаясь и скользя в вакууме, словно бусинки по боку туго натянутого барабана. Завихрились пылевые облака, поначалу медленно, а затем постепенно ускоряясь. Черноту накрыли переливающиеся полотнища. Марр почувствовал, как открывается его рот, чтобы выкрикнуть предупреждение. Обломки и пыль кружились, пелены света пылали зелено-бирюзовыми цветами. Его язык зашевелился. И застыл.

+Нет. Боюсь, этого не случится+, — голос был негромким, и казалось, раздается прямо у него за спиной.

Марр попытался обернуться, вытащить сенсорные кабели из глаз. Тщетно. Его тело осталось на месте, безвольное и неподвижное, как все последние семнадцать часов вахты. Он не мог пошевелить и пальцем, в состоянии только наблюдать, и от увиденного его сковало льдом.

Каскад света поглотил звезды. На его глазах там разверзлась щель, затем еще и еще. Из них бесшумно выскользнули темные очертания, волоча за собой обрывки тошнотворных оттенков.

Военный флот. На мостике не раздалось ни единого сигнала тревоги, ни один голос не выкрикнул приказа готовиться к бою, не последовало никаких предупреждений, никакой паники.

+Предупреждения не будет, — снова прозвучал голос. Марр услышал звон и понял, что это дребезжат в гнездах разболтавшиеся заклепки, скрепляющие кафедру. — Ты, и твои подчиненные, и весь твой род на других кораблях немы. Вы видите все, однако ни один этого не расскажет+.

«Но астропаты и навигаторы, — подумал Марр. — Они почувствуют смещение в варпе. Они увидят…»

+Навигаторы уже не проснутся, а астропаты умирают прямо сейчас+.

И Марр внезапно почувствовал, как в его разум проникают иные образы, словно сон, разворачивающийся во время бодрствования. Прим увидел покои в анклаве навигаторов и питательные трубки, опутавшие спящие тела. Он увидел, как те дернулись, и жидкость внутри затуманилась кровью. Он узрел залы астропатов и изможденных мужчин и женщин, пытающихся подняться, когда из их ртов хлынул дым, а кожа начала чернеть и покрываться волдырями.

«Нет, не может быть! Кто-то должен заметить, кто-то должен понять!»

+Никто не поймет. Никто не узнает, что мы здесь. Мы зашли слишком далеко, чтобы подобные тебе встали у нас на пути+.

«Почему? — подумал он. — Почему ты говоришь мне это?»

+Потому что если твои сенсоры умрут, кто-нибудь на мостике твоего корабля заметит это. Поэтому, как сам понимаешь, ты должен жить и наблюдать чуточку дольше+.

Марр обнаружил, что корабли уже полностью вышли из дыр, пробитых ими в реальности. Он увидел, как в их двигателях нарастает жар, и ощутил, что в его сознание потекли данные, когда их орудия начали заряжаться. А на мостике по-прежнему царило спокойствие.

«Но зачем мне это рассказывать?»

Он услышал смешок и почувствовал в нем отголосок жестокости.

+Потому что кто-то должен знать, что мы возвращаемся домой, даже если свидетель этому лишь ты, Ленс Марр+.

Прим смотрел, как вдоль хребтов и носов приближающихся кораблей вспыхивают огни, когда те выпустили в пустоту торпеды и снаряды.

+Меня зовут Азек Ариман, и мы — сыны Просперо. Мы вернулись домой+.

Первые снаряды попали в «Вечного воителя». Марр обнаружил, что может кричать, за мгновение до того, как его зрение затопило ослепительно-белым огнем.

Сильван вел корабль в одиночку. Ни Ариман, ни остальной Круг не вторгались в его разум. Они были с ним, когда бросили остовы имперских кораблей догорать у пороговой точки. Они все еще были с ним, когда флот снова прыгнул в варп, к Просперо. Он ощутил, что колдуны оставили его, лишь когда их корабли помчались по каналу сквозь клокочущие волны. Они смотрели его глазами, а затем спрыгнули, один за другим, пока не осталась только одна аура присутствия на границе восприятия, а вскоре навигатор оказался и вовсе один на один с бурями, что окутывали Просперо.

Скорбь и ярость бросали «Слово Гермеса» в разные стороны. Для Сильвана волны походили на монолитные черно-белые утесы, без устали разбивающиеся и поднимающиеся заново. Иногда коридор между ними исчезал почти полностью, и рваные края бури касались корабля. Тогда Сильван начинал задыхаться, его выворачивало наизнанку. Он видел лица, тысячи и тысячи лиц, измазанных кровью, озаренных огнем, плавящихся под обжигающим дождем.

«Почему это случилось?»

«Пожалуйста, позвольте ей жить, пожалуйста…»

«Зачем вы делаете это с нами?»

«Ты подохнешь здесь, пес».

«Почему?..»

С каждым новым голосом и видением он ощущал все больше смятения, и злости, и ярости. Возможно, остальные корабли флота были с ним, а может, и нет. Без психического соединения с Ариманом и Кругом каждое судно на волнах было само по себе. Но это не имело значения. Все они направлялись в одно место.

Он и корабль неслись сквозь бурю, мечась в вихре ярости, и горечи, и сожаления. Он хотел остановиться, но продолжал двигаться, чувствуя, как судно размером с город трещит и поет вместе с голосами убитого мира.

— Мне жаль…

Он понял, что шепчет буре, и в уединении своего разума, и в озаряемом варпом сумраке навигационного зала Сильван Йешар рыдал, сам не зная почему.

Ариман встал, наблюдая за тем, как свет масляной лампы омывает стену. Секунду он изучал переплетение тени и пламени, пытаясь обнаружить смысл и значение. Их не оказалось. Пламя было просто пламенем, а тень — всего лишь узором на стене.

Комната застыла в неподвижности. Даже гул двигателей и щитов был приглушенной ноткой на границе слуха. Гелио Исидор следил за ним со своего места рядом с дверью. Тело воина Рубрики было скупым наброском во мраке, золото и ляпис-лазурь его доспехов тускло поблескивали.

Члены Круга замкнулись в уединении собственных разумов, сделав последний шаг в путешествии. С тех пор как они превратили имперские сторожевые корабли в обломки, никто из них не проронил ни слова насчет того, что они делают и куда направляются.

«Наконец-то, — подумал Азек, — мы снова увидим дом».

Ариман отложил свой посох на оружейную стойку. Внутренним взором он видел, что чернота его ядра сжалась в узкую полоску. Создание Черного Посоха было сложной задачей, почти такой же тяжелой, как поиски Атенеума. Но, несмотря на время, усилия и кровь, которых стоили ему эти затеи, они были лишь составными частями большего целого.

«Просперо изменился, но изменились ли мы еще сильнее?»

Он стянул шлем с головы.

«Дороги назад нет. Ее никогда и не было».

Ариман резко оглянулся, когда ему показалось, будто он что-то услышал.

Там был лишь Гелио Исидор, неподвижный, как статуя, смотревший, но не видевший.

«Некоторые части тебя уже не вполне твои, — однажды сказала ему Иобель, — части, которые мыслят и дремлют вне твоего черепа».

— Ты там? — спросил он во мрак, и звук собственного голоса показался Азеку пустым. — Если и есть подходящее время, чтобы явиться мне, то вот оно.

Ничто не шелохнулось, и единственным ответом был гул его доспехов. Ариман ждал, но фигура в красном плаще из теней так и не вышла. Наконец он опустил глаза и подошел к небольшому сундучку, стоявшему в углу пустой комнаты.

Колдун опустился на колени и осторожно поднял крышку. На него взирал шлем, чей нос почернел от копоти. Ариман достал его и аккуратно поставил на пол. Затем он откинул кусок ткани и посмотрел на два предмета, которые лежали под ней.

Рука колдуна задрожала, когда он потянулся к серебряному дубовому листку, но, взяв его, ничего не ощутил — ни вспышки былой боли, ни чувства потери. Секунду он разглядывал его, а затем спрятал в маленький шелковый мешочек и привязал к поясу.

Когда же Ариман взял скарабея, то уже не колебался — воля колдуна окаменела, едва пальцы сомкнулись на фигурке. Он увидел, как тусклый свет играет в трещинах и сколах, усеявших нефрит. Азек медленно потянулся своей волей к камню, ощущая слои нюансов, из которых тот был сотворен. Он ощутил неспешные колебания тектоники, приведшие к рождению камня, и лязг металла, который вынес его на свет. И среди бормотания прошлого колдун почувствовал отголосок прикосновения, миг единения между скарабеем и разумом Магнуса Красного. В тот момент ему дали цель, и цель эта оставалась внутри до сих пор. Он был частью сети, что связала всех легионеров Тысячи Сынов в мгновение, когда те перенеслись с Просперо в свое убежище в Оке Ужаса, на Планету Колдунов.

Ариман стиснул ладонь. Форма его разума изменилась. Скарабей начал разогреваться. Азек мысленно произнес слово и поднес раскаленный камень к броне над сердцами. В груди вспыхнул жар, и доспехи предупреждающе запищали, когда их поверхность стала плавиться. Он надавил сильнее, и скарабей погрузился в металл и керамит. Мысль завершилась. Вопли о повреждениях стихли. Азек разжал руку. Резной нефрит уже остывал, становясь из красного темно-зеленым, а оплавившиеся доспехи растеклись спиралью, удерживая скарабея в груди.

+Ариман…+

Он вскочил и вихрем развернулся, в его пальцах сформировалась шаровая молния, глаза рыскнули по комнате в поисках фигуры в красном плаще… и встретились со светом в глазных линзах Гелио Исидора.

+Ариман…+

Он услышал скрежет доспехов, когда воин Рубрики медленно сделал шаг.

+Стой+, — приказал колдун.

+Ариман…+

По спине пробежался холодок.

+Стой!+

Гелио Исидора сковало льдом. Ариман ощутил, как борется дух внутри его доспехов и как по связи между ними прокатилась волна неконтролируемой паники.

+…А… ри… ман+, — продребезжал голос, и рубрикант, вздрогнув, замер.

Ариман влил волю в приказ остановиться, умолкнуть, вновь смотреть, но не видеть.

+Они… — то был натужный выдох психического смысла; Ариман почувствовал, как из Гелио Исидора изливаются отчаяние и смятение. — Они… голоса… зовут… меня…+

Рубрикант снова застыл. Ариман медленно вздохнул, и из его рта вырвался морозный пар.

+Мне жаль, брат+.

Он прислушался, но единственным звуком было слабое гудение доспехов и корабля. Кроме… кроме того, что на краю восприятия появился еще один — бормотание, похожее на донесенный ветром крик.

Голоса.

Голоса, которые он узнал, из времен теперь уже настолько давних, что они казались почти нереальными.

— Мы идем, братья, — сказал он мертвецам. — Мы идем.

— Я не хочу возвращаться.

Ктесий почувствовал, как сглотнул после последнего слова. Атенеум глядел в пустоту над правым плечом призывающего демонов. Его губы шевелились, но с них не слетало ни звука.

Ктесий кивнул, будто фигура в клети ответила. Он сидел на полу, прислонившись спиной к двери, его доспехи находились в цикле низкого расхода энергии.

— Я думал, мне будет все равно. — Он хмыкнул. — А почему нет? Я ведь родился не на Просперо. Время, что я там провел, именно этим и было — проведенным временем. Не так, как у тебя. — Он замолчал, а затем кивнул. — Прости, я хотел сказать, не так, как у Санахта. Он родился там и научился тому, как взирать на вселенную с вершин его пирамид. Просперо дал ему имя, кровь и легион. Для Санахта он что-то значил. То же, что и для Аримана, и Гауматы, и всех остальных.

Ктесий покачал головой и позволил ей откинуться на воротник доспехов.

— Возможно, если бы я разделял то общее начало, то мог бы стать другим. Возможно, я мог бы стать одним из них, вхожим в высшие круги легиона во времена Великого крестового похода, одним из избранных, почитаемых не только за силу, но и за мудрость. — Он засмеялся, издав сухой звук, который перерос в кашель. — А может, и нет.

Он выдохнул и почувствовал, как невольно задрожали его веки.

— Я не хочу возвращаться. Я не хочу этого. — Ктесий покачал головой. — Но разве есть у меня выбор? — Он задумчиво кивнул. — Да-да, все верно. У меня тот же выбор, что и всегда. Его нет. Нет. И не только у меня. Покажи мне живую душу, верящую, будто у нее есть хоть какой-то выбор, и я покажу тебе величайшего глупца во вселенной.

Большие сферические клети зазвенели на самой границе слуха. Волны варпа становились дикими и мощными. По крайней мере, обереги и оковы, наложенные на зал, еще сдерживали самое худшее. По крайней мере, здесь не было голосов.

— Ариман так уверен, — спустя некоторое время продолжил призывавающий. — Он видит спасение. Для него оно уже реально. Нам лишь нужно сотворить его, превратить из замысла в реальность.

Он зажмурился, когда в висках запульсировала тупая боль. Приложенные им усилия во время последних приготовлений все еще взимали свою плату. Это была одна из причин, по которой, как убеждал себя Ктесий, он пришел в Зал Клетей — по правде говоря, в единственное место на всем корабле, где он хотел находиться, хотя и сам не знал почему.

Он снова покачал головой и достал из мешочка на поясе камушек. Тот был маленьким, серым и совершенно невзрачным, за исключением того, что был родом с острова гор в мире океанов и льда. По нему извивалась резная змея, сжимающая в челюстях руну. Она не всегда принадлежала Ктесию, но пробыла у него дольше, чем у первого владельца. Куда дольше. Он начал катать камушек между пальцами, не глядя на него, не глядя ни на что.

— Все хуже, чем прежде, — сказал Ктесий. — Хуже, чем когда мы готовились наложить заклятие Рубрики в первый раз. Он более уверен, чем тогда. Подобная вера похожа на огонь, что способен превратить все в пепел. Другие… Иногда мне хотелось бы видеть действительность так же, ведь вера куда более удобна, чем сомнение. А Ариман так уверен… Не только в том, что ему по силам это сделать, но и в том, что он увидел все вероятности и устранил все изъяны. Думаю, за это мы должны поблагодарить тебя. Понимание, которое требовалось ему, чтобы разобраться в искусстве и познаниях Магнуса… Полагаю, определенная уверенность все же оправданна.

Он хмыкнул, но звук был тихим и безрадостным. Камушек неспешно пощелкивал между пальцами.

— Должно быть, Санахт верил ему. Хотя он встал на сторону Амона, в нем по-прежнему оставались семена веры в Аримана. Иначе почему тогда он сделал то, что сделал?

Атенеум чуть повернул голову, и его незрячие глаза уставились на Ктесия. На мгновение беззвучное бормотание прекратилось.

— Я завидую ему. Он верил. Я же просто подчиняюсь.

Старик потер переносицу.

— Знаешь, а меня никогда не волновало, что Волки пришли за нами. О, меня волновало то, что они сожгли место, давшее мне знания и способное дать еще больше. Но я никогда не считал случившееся несправедливым. Это было совершенно оправданно.

Он рассмеялся.

— Меня даже не заботила глупость их шаманских путей. Мы были и остаемся колдунами, и мы живем ради силы и того, чтобы сделаться еще более могущественными. Мы были такими тогда, остаемся такими и сейчас. Большинству просто нравится думать, будто у нас есть лучшие причины для того, что мы совершили.

Камушек все еще был у него в руке. Он подбросил его и поймал между указательным и большим пальцами.

— Я отнял его у одного из тех, кто пришел сжечь мою пирамиду. Это почти все, что от него осталось, когда я закончил. Тогда я думал только о том, что в случившемся была вина Магнуса, его и остального Сехмета. Они допустили, чтобы это случилось, Волки были лишь ответной реакцией. Помню, я думал, что на их месте не был бы так слеп. Я бы сделал все, что диктовала необходимость, а не идеалы. Я думал об этом, разрывая Волков на куски. У последнего была секира с крюком и волосы, стучавшие о доспехи вплетенными камнями. Я забрал лишь этот один. С тех пор я его не терял. Но никогда и не пытался сохранить. Почему-то он до сих пор здесь, со мной. — Между его пальцами и камушком щелкнул слабый разряд психической энергии. — Думаю, таков порядок вещей. Кое-что остается, несмотря на все ожидания.

Он замолчал, а Атенеум продолжал бормотать, не отвечая.

Сильван выдернул корабль из шторма в равной мере благодаря как инстинкту, так и осознанию, что они достигли конца. Корпус заискрился, когда свернулись поля Геллера. Он вышел в пустоту, окаймленный молниями, звезды позади скрылись за клубами газа и пыли, двигавшимися быстрее, чем что-либо в космосе. Звезда в сердце системы представлялась тошнотворной желтой точкой. Навигатор обмяк внутри своего навигационного купола, его глаза оставались открытыми, но не были сфокусированы.

«Шторм следовал за нами», — подумал он. Вихрящиеся облака энергии катились прямо под поверхностью вакуума, заполняя взор его третьего ока. Или, возможно, шторм всегда был там, и он только сейчас… только сейчас заметил.

Череп заполнила сжатая в шар масса усталости и боли. Нужно найти инжекторы с наркотиками, пока не стало хуже. Сладкая пустая бессознательность — он заслужил это. Выполнил свою задачу. Другим кораблям потребуется время, чтобы догнать их, а затем у них уйдут дни на пересечение залива между местом, где они вышли из варпа, и планетой. За это время столь много еще могло случиться, но в том, что происходило сейчас, он больше не принимал участия.

Дрожащими пальцами он нашел переключатель комма и открыл вокс-канал.

— Говорит Сильван, — он помолчал и слизнул с губ горькую слюну. — Мы на месте.

Ариман шагал по коридору, отдавая по пути мысленные приказы. Гелио Исидор шел за ним шаг в шаг.

Корабль казался напряженным.

+Когда мы отправимся на планету?+ — послал Игнис, поравнявшись с Ариманом.

В поверхностных мыслях магистра Разрухи кружились сплошные образы. Азек отметил, что Игнис не использовал название их места назначения.

+Мы выдвинемся, когда остальные присоединятся к нам. «Пиромонарх» только что вышел из варпа, а остальные вскоре последуют за ним+.

+Шаттлы и десантные корабли начали пусковые циклы+.

Ариман послал импульс подтверждения. Он знал, что сервиторы и трэллы занялись подготовкой к запуску, а еще знал, что Игнис знал, что он знал. Магистр Разрухи говорил с ним потому, что хотел этого, а не потому, что так было нужно. Это тревожило.

Они прошли еще несколько метров, тишину нарушало только гудение доспехов. Азек чувствовал, что Игнис подыскивает верную конфигурацию слов.

+Ты что-то хочешь сказать, брат?+

+Он спокоен+.

+Спокоен?+

+Варп. Ктесий был прав. Он крайне нестабилен, и чем ближе к системе, тем более нестабильным должен быть. Я это знаю. Я вижу прогрессию+.

+И что?+

+Он спокоен, а этого быть не должно. Варп и аура присутствия планеты обязаны пытаться разорвать нас на части+.

Ариман не ответил. Он знал это и, кажется, знал причину. Игнис прождал целую минуту, прежде чем заговорить снова:

+Такое чувство, как будто он сдерживает себя. Как будто он ждет+.

Ариман кивнул.

+Так и есть, — сказал он. — Он ждет нас+.

Ктесий ощутил переход обратно в реальность как мягкий толчок во внутренностях. Он посмотрел на потолок, вглядываясь в далекую точку, видеть которую отсюда не мог, но знал, что она там есть. На секунду старик замер, как и рунический камень в его руках, а затем медленно поднялся.

— Вот мы и здесь, — пробормотал он, продолжая глядеть вверх, затем моргнул, кивнул, подбросил камень, поймал и целое мгновение рассматривал, держа на его ладони.

Из змеиных челюстей на него в ответ смотрела руна жизни.

— Все… — сказал Атенеум, и Ктесий резко поднял голову.

Атенеум стоял в своей клетке, глядя в потолок.

— Все… — снова произнес он. — Все мои сыны… как до этого дошло? — Он посмотрел на призывающего демонов, глаза стали холодно-синими, словно звезды. Ктесий не мог пошевелиться, мысли застыли. — Ты вернешься ко мне. Когда все начнется, ты вернешься ко мне. А затем вспомнишь, о чем я тебе говорил.

X Разговоры

Остатки сторожевого флота вращались в холодных расширяющихся сферах. Вокруг кусков рокрита и пластали размером с дом вращались точки, которые были телами либо их частями. Со временем они попадут в слабые объятия планеты-сироты, но до тех пор будут отмечать место своего поражения.

В зону, где произошла резня, прибыл корабль, осторожно пробираясь мимо обломков, словно скорбящий, ищущий единственный труп на поле боя. Это было небольшое судно, не достигавшее и полукилометра в длину, его корпус был черным, а члены команды, ходившие по его коридорам и залам, носили черные капюшоны с багрово-белыми полосами. То был не простой военный корабль, но судно, забранное Инквизицией и более не вернувшееся к войнам былого существования. Поступив на службу, корабль получил новое имя, а изначальное название было стерто из всех записей. Теперь он назывался «Слепой Трон» и кружил у врат Просперо десятилетиями, проверяя состояние сторожевых флотов, неизменно оставаясь вне радиуса действия их сенсоров, прощупывая эфир силами астропатов, чьи способности далеко превосходили норму своего рода. Для тех, кто стерег тайну Просперо, «Слепой Трон» был ответом на вопрос, кто наблюдает за наблюдателями.

Им понадобилось сорок семь часов, чтобы найти останки калькулус логи прим Ленса Марра.

Он пробудился от боли и ощущения впивающихся игл.

<Объект в сознании>, — произнес полумеханический голос. Марр ничего не видел, и все попытки пошевелиться вызывали пронзительную агональную боль.

<Остается пятьдесят процентов мыслительных процессов, оценочное время до отказа биологических тканей — шестьсот двенадцать секунд>.

— Не пытайся двигаться, — раздался сиплый женский голос, и твердая острота в словах заставила Марра замереть. — У тебя не осталось ни конечностей, ни сердца, а половина твоего черепа разбита.

Холодное утверждение в ее словах прошло мимо сознания прима. О чем это она? Что случилось? Почему он…

— У нас нет времени, а ты очень скоро умрешь, поэтому сосредоточься. Мне нужно, чтобы ты рассказал все, что помнишь об уничтожении флота.

Он начал говорить, но с его губ сорвался только лихорадочный скрежет. Он замолчал, и на него накатила новая волна паники.

Что случилось с его языком? Что случилось с конечностями? Она сказала, что скоро он умрет.

— У тебя не осталось ни челюсти, ни языка, а твои слова транскрибируются автопером, прикрепленным к остатку шеи. Рассказывай, и мы увидим, что ты говоришь. Сосредоточься на моем голосе и поведай, что случилось.

И он рассказал ей. Он говорил, пока боль от игл не начала рассыпаться в зуд, а затем и вовсе исчезла. Марр рассказал ей все, и единственным звуком, кроме ее вопросов, был стук и треск машинного пера, двигавшегося по пергаменту.

Он замолчал, когда говорить уже было нечего. Он больше ничего не чувствовал.

«Странно, — с холодной отстраненностью подумал Марр, — всю жизнь я посвятил тому, чтобы видеть и ощущать больше любого другого существа, а теперь, лишившись этого, я совершенно не скучаю. Я чувствую свободу. Чувствую облегчение».

<Объект теряет способность к мыслительным процессам. Критический отказ биологических тканей>.

— Что последнее сказал тебе голос? — сдержанно, но настойчиво спросила женщина.

— Он сказал… — Скребущее по пергаменту перо запнулось.

— Что?

— Он сказал, что они — сыны Просперо. Сказал, что они вернулись. Сказал…

Перо замерло, оставив лишь тихий шелест пергамента, продолжавшего падать на пол.

В финальные серые мгновения своей жизни Ленс Марр услышал женский голос:

— Отправляйте послания-маяки. Максимальная важность. Вызывайте остальные сторожевые силы. Пятнадцатый легион вернулся на свою могилу.

Последний клочок мысли Марра был немым вопросом: «Почему… почему они сказали мне, кто такие?»

Чернота пустила мысль по ветру, и на нее уже никому не было суждено ответить.

Перевертыш стряхнул с себя лицо и принял новое. Последнее обличье принадлежало женщине, которая служила палубным офицером. Оно не было идеальным, но в конечном итоге позволило ему найти более подходящую маску — лицо человека, облеченного властью.

Он шел по мостику мимо модулей с сервиторами, закрепленными за своими пультами, кивая людям, с которыми встречался по пути, и игнорируя техножрецов в красном, что обслуживали утесы техники. Никто ничего не замечал. Перевертыш выжидал, пока не достиг широкой палубы под командным троном.

Человек, восседавший на вершине горы из древней стали, походил на кусок жира в бархатной форме. Перевертыш посмотрел на коммодора и отдал честь.

— Вахтенный офицер командного яруса, второй лейтенант Кордат докладывает, коммодор, — проговорил он.

Глаза коммодора, похожие на черные жемчужины на лице-глыбе, переметнулись на Кордата.

— Да-да, прекращай уже трясти рукой и чесать языком, просто заканчивай. — Коммодор махнул толстой рукой в сторону человека в офицерской форме, стоявшего за кафедрой у подножия командного трона.

Перевертыш приблизился к кафедре, встал по стойке смирно и поклонился. Офицер за кафедрой поклонился в ответ, после чего передал жезл, покрытый тонкими электрическими схемами и лепными звездами с орлиными крыльями. Перевертыш принял жезл, поклонился еще раз, выпрямился и, выверено печатая шаг, прошел на помост. Другой офицер сделал то же самое, но покидая кафедру.

Вдалеке, в каверне мостика, ударил огромный колокол. Когда звон стих, Перевертыш вставил жезл в разъем на кафедре и совершил ритуальный удар по медному корпусу.

— Вахта на командном ярусе принята при третьем ударе часов. Все ладно в объятиях великих звезд.

— Что за цирк! — пророкотал коммодор. Он закашлялся, а затем указал на Перевертыша. — Поприветствуй «Защитника истины» и выясни, почему они копались так долго. Вся группа должна была передать мне статус готовности к переходу еще шесть ударов колокола назад. Впрочем, я знаю ответ. Хеликала стоило сбросить в днище еще до того, как он усадил свой зад на командный трон, и он, вероятно, до сих пор пыжится, пытаясь сформировать хоть подобие мысли. Но… — коммодор улыбнулся, сверкнув инкрустацией серебряных орлов на зубах, — мы должны придерживаться правил хорошего тона, верно, мистер Кордат?

— Так точно, коммодор, — произнес Перевертыш, придавая словам исполнительный тон человека, который действительно хочет дослужиться до звания выше лейтенанта, как это сделал бы Кордат.

Губы коммодора дернулись от раздражения:

— Хм-м…

Коммодор прищурился. Ему не нравилось лицо, которое носил Кордат. Этой неприязни следовало ожидать, и она означала только то, что маскарад Перевертыша удался в совершенстве. Коммодор открыл рот, чтобы добавить что-то еще, но не успел. Из дальнего конца командной платформы донеслись голоса. Перевертыш повернулся и увидел группу людей, наполовину волочивших, наполовину несших худую фигуру в зеленой мантии.

Перевертыш шагнул им навстречу, высокомерие сквозило в каждом его движении.

— Стойте и назовите цель прибытия, прежде чем идти дальше, — сказал он.

Коммодор у него за спиной фыркнул, но промолчал.

Человек в форме старшего силовика вышел вперед.

— Мы ведем его, — прорычал мужчина и ткнул когтем медно-пласталевой аугментики в фигуру в зеленом, пошатывавшуюся между двумя другими силовиками.

С губ человека вязкими нитями стекала слюна, зеленая одежда была заляпана кровью. Это был один из псайкеров с покалеченным разумом, которых Империум использовал для общения через необъятные просторы космоса. Ему оставалась от силы пара лет кошмаров и жизни, прежде чем он перегорит, но пока истекающий слюной человек еще мог выполнять свою задачу.

— Проходите, — сказал Перевертыш, презрительно вздернув нос, когда силовики вместе с астропатом прошли мимо.

— Кальд, — коммодор кивком поприветствовал старшего силовика, и тот кивнул в ответ.

Перевертыш знал, что подобное проявление товарищества между командующим офицером и подчиненным раздражало бы Кордата, и состроил соответствующее лицо. Коммодор заметил это, но проигнорировал своего вахтенного офицера.

— Мы привели его, коммодор, — кивнул старший силовик на псайкера в зеленом. — Говорит, что у него есть послание, которое нужно передать вам лично.

— Благодарю, Кальд, — сказал коммодор и перевел взгляд на псайкера. Его лицо от неприязни пошло складками при взгляде на безвольно висящую фигуру. — Что ты хотел поведать мне, астропат?

Псайкер тяжело вздохнул и облизнул губы.

Перевертыш знал, что тот собирается сказать, и знал почему. Как-никак это и было причиной, по которой он находился именно на этом корабле именно в этот момент.

— Синее солнце, которое есть око, горит в небе черного камня, — прохрипел астропат. — Серебряные орлы кружат с молниями в когтях. С небосвода обрушиваются копья.

— Колдовские бредни, — тихо сказал Перевертыш голосом Кордата, едва заметно качая головой.

Кордат сказал бы именно так или, может, нечто другое, но в равной степени глупое. Он бы также не заметил, как при этих словах от щек коммодора отхлынула кровь.

— Помолчите, мистер Кордат! — взревел тот со своего трона, забрызгав форму каплями слюны.

Перевертыш отпрянул, словно его хлестнули плетью, бормоча, что никого не хотел оскорбить. Но коммодор не смотрел на него — его взгляд был прикован к астропату.

— Подтверди смысл, — сухо сказал он.

Астропат повернул голову, словно оглядывая зал отсутствующими глазами.

— Не все должны слышать…

— Подтверди смысл!

Астропат дернул головой — с его носа скатилась капля пота, замер, а затем устало произнес:

— Все так, как вы подозревали.

Коммодор медленно кивнул, не сводя глаз с псайкера.

— Кальд, — низким и резким голосом проговорил коммодор. — Найди комиссара Сарна. Скажи ему, что на корабле нужно ввести режим повышенной бдительности. Немедленно!

Старший силовик отдал честь и исчез.

Перевертыш открыл рот, чтобы задать очередной глупый вопрос, которого коммодор ожидал от Кордата. Но тот оборвал его прежде, чем лейтенант успел хоть что-то сказать.

— Мистер Кордат, сообщите всем кораблям — немедленная полная боевая готовность. Мы переходим в вари через один удар колокола. Всем кораблям ввести режим повышенной бдительности. Сделайте это безотлагательно, мистер Кордат, и прошу вас, не задавайте тот идиотский вопрос, который вот-вот сорвется с ваших уст.

Перевертыш моргнул веками Кордата, а затем подчинился, выкрикивая приказания другим офицерам и членам команды. Каверна мостика наполнилась гулом голосов. Коммодор ввел командные ключи. По кораблю завыли сирены. Подвижные медные манипуляторы опустили пикт-экраны. Лицо коммодора покрылось потом, каждая бусинка поблескивала в электрически-синем сиянии данных.

Перевертыш отвернулся от кафедры и обратился к человеку на троне:

— На какой курс ложиться, коммодор?

Командир корабля бросил на него взгляд.

— Скажи навигаторам использовать карты, запечатанные знаком молота. Пусть ломают печати. Они приведут нас к звезде под названием Просперо.

На мостике воцарилась какофония. Машины жужжали и щелкали, хор голосов ритмично отдавал приказы, а палуба гудела от рева двигателей и реакторов, пробуждающихся от дремы.

Глаза коммодора метались по окружавшим трон экранам, пальцы танцевали по ключам цвета слоновой кости. Экраны поворачивались и менялись едва ли не слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить. Широкий рот коммодора сжался в тонкую линию.

Перевертыш начал задавать вопрос, от которого Кордат наверняка не удержался бы.

— Коммодор, почему мы…

— Потому что нас призвали, глупый юнец! Нас позвала на войну Инквизиция. — Коммодор посмотрел на Перевертыша, и существо увидело в глазах человека страх, большой страх. — И что-то подсказывает мне, что не только нас.

Кнекку потребовалась секунда, чтобы преодолеть расстояние до башни Магнуса. Это была самая долгая секунда в его жизни. В его венах и нервах боролись паника и контроль. Все, о чем он мог думать, это надломленный зов Алого Короля, эхом отдававшийся у него в голове. Достигнув Башни Циклопа, он сошел с диска, рухнул на колени, не глядя на трон перед собой, и послал:

+Владыка…+

+Встань… — отозвался Алый Король. Слово заставило его подняться на ноги, но Кнекку по-прежнему не глядел на трон — почему-то ему не хотелось. — Посмотри на меня. — Он не пошевелился. Слова не были приказом, в них слышалась мольба. — Посмотри на меня, сын мой+.

Он посмотрел. Восседавшая на троне фигура была ангелом из меди и серебра. Над лбом вились черные рога, а за плечами вздымалась пара белых крыльев. То был облик величия и мощи.

Но перья испятнала кровь, а медная кожа туго обтягивала выпирающие кости. Единственный глаз во лбу был полуприкрыт, словно на то, чтобы держать его распахнутым, ушло бы слишком много сил. От Магнуса не исходило слепящего света, лишь туман усталости, который поднимался и опадал подобно дыханию моря.

+Где вы были, владыка?+ — вырвался у Кнекку вопрос, прежде чем он успел остановить себя.

Алый Король поднял голову и взглянул на колдуна так, будто только что заметил.

+Сын мой… — послал он, слабо шевеля губами. — Сын мой…+

Кнекку поборол нахлынувшую волну раздражения.

+Чем я могу служить, владыка?+

+Я… — Алый Король глядел на него, мысленно находясь где-то в другом месте. — Я ходил по дорогам. Я ходил по штормам. Я видел, где рождаются молнии, Ктесий. Ты здесь? Я был молнией и яростью…+

Кнекку почувствовал, как от его сердец отхлынула кровь.

«Ктесий? — в смятении подумал колдун. — Почему он назвал меня Ктесием? Какое отношение это иссохшее исчадие имеет к..? Контроль, — напомнил он себе и отсек спираль вопросов и паники. — Контроль».

Кнекку сообразил, что не в первый раз разговор с Алым Королем походит на общение с существом, которое говорит в нескольких местах одновременно и не всегда с одной и той же личностью.

+Владыка, я позову Сар’ика+.

+ Нет! — Сила приказа свалила Кнекку наземь. В черепе взорвались боль и свет. Прошло долгое мгновение, прежде чем Магнус заговорил снова, и его послание было слабым, почти хрупким. — Нет… Сар’ик — орудие. Ты понимаешь. Мне нужен ты, сын мой. Мне нужен ты+.

Кнекку поднял голову и увидел, что Алый Король дрожит.

+Я… Я пытался увидеть его, Кнекку. Я пытался выторговать будущее в сердце вечного двора. Я…+

Мысли Кнекку застыли. Череп наполнился пустотой, и он падал, не двигаясь с места, постигая смысл того, что ему говорил владыка.

+Но я не был один. Я… я не видел их. — Алый Король покачал головой, но жест, более присущий смертному, потрясал сильнее, чем все, что приходилось видеть Кнекку доселе. — Я думал, что они ушли. Они должны были уйти. Там должен был быть только я+.

С последними словами худая фигура поднялась с трона, ее рот распахнулся, кожа пошла трещинами и стала истекать магмой. От него во все стороны распространились злость и гордость. От неимоверного жара на вершине башни раскололись камни. Колдун отступил, ощущая, как его собственные мысли захлестнула ярость. Он пытался взять ее под контроль, но…

Алый Король упал назад на трон, огонь и жар исчезли так же быстро, как вспыхнули. Его голова поникла, а око закрылось. Когда его голос раздался снова, он был надтреснутым и ломким.

+Мне нужно, чтобы ты послужил мне, Кнекку. Я…+

Мысль стихла.

По спине Кнекку пробежал холодок.

«Где вы были, владыка? Что происходит?»

Тело Алого Короля выгнулось дугой. Пальцы вцепились в подлокотники. Черный камень раскрошился. Кончики пальцев начали рассыпаться пеплом. Кнекку шагнул вперед, и от трона спиралью взвихрилась серая пыль, когда руки восседавшего на нем существа стали распадаться. Его кожа была уже не медной, но тускло-серой, крылья — сгоревшими ветками искривленных деревьев. На вершине башни задул дребезжащий сухой ветер.

+Владыка! + — закричал Кнекку, пока Алый Король рассыпался на части и рассеивался в воздухе.

В сердце пылевой бури на мгновение всплыла огромная рогатая голова, и ее глаз, вздрогнув, распахнулся. Вокруг рта побежали трещины.

+Я совершил ошибку, сын мой. Я совершил ужасную ошибку+.

Ветер усилился. Кнекку прыгнул на помост, и его рука потянулась к повелителю. Затем порывы стихли, и на троне уже никого не было.

XI Просперо

Мертвый мир носил свое разрушение, словно корону. Ее окутывал плотный облачный покров. От нескончаемых бурь ширились молнии, ветвясь на тысячи миль. Горные пики, будто когти, пронзали железно-серые небеса. Вокруг планеты кружили кольца мусора. Временами молнии тянулись из атмосферы на невозможную высоту, касаясь их внутренних орбит.

Ариман стоял в высочайшей башне «Слова Гермеса» и через хрустальный обзорный экран наблюдал за тем, как перед ним растет Просперо. В его разуме витали мысли братьев. Он видел, как в космосе движется остальной флот. Никакой суеты, никакой лихорадочной спешки, чтобы запустить посадочные партии, только точные приказы, передаваемые ментально. Они спустятся на ультранизкую орбиту со всеми предосторожностями. А когда окажутся на месте…

Он поднял голову и закрыл глаза.

+Готовьтесь к спуску на поверхность+, — мгновенно достигла его братьев мысль.

+Кто пойдет с тобой?+ — Это был Киу, его разум — тверд и напряжен.

+Все вы, — ответил он. — И все наши братья+.

Двигатели постепенно стихали. По фюзеляжу боевого корабля хлестал дождь. Игнис огляделся. Ни одна другая фигура в отсеке не шевелилась.

Ему инстинктивно захотелось потянуться мыслью, но он остановил себя. Ему совсем не улыбалось пробовать варп здесь. Пока нет. Пока ему не придется.

Стоявший рядом Жертвенник издал низкий треск статики и бинарного кода. Колдун не ответил. Он смотрел на Аримана. Их повелитель оставался неподвижным.

В желтом освещении отсека сине-багровые одеяния Аримана казались черными. Его посох покоился на коленях, то и дело выскальзывая из фокуса. Напротив сидел Ктесий, приникнув головой к собственному посоху. С доспехов призывающего демонов, словно плащ из перьев, свисали покрытые письменами полоски иссохшей кожи, которые тихо шуршали, пока он перекатывал в пальцах левой руки жемчужину. Игнис сказал бы, что Ктесий молится, не будь подобное заявление просто смехотворным. Возле них неподвижно сидели шестнадцать воинов Рубрики.

— Другие корабли уже проходят верхние слои атмосферы, — пророкотал сквозь вокс-решетку Игнис; с тех пор, как корабль выключил двигатели, прошло семьдесят пять секунд — он считал.

Ариман резко дернул головой, но не встал. Как и Ктесий.

Игнис подождал еще пять секунд, а затем поднялся. Его терминаторские доспехи отсоединились от стены, когда он выпрямился во весь рост.

Ариман снова огляделся, а затем последовал примеру Игниса. Люк находился прямо перед ним. Звук дождя походил на барабанный бой. Ктесий буквально вскочил, зашелестев полосками высохшей кожи. Игнис почувствовал, как от Аримана исходит бормотание воли, и воины Рубрики встали как один.

Ариман опустил руку на панель управления люком. Игнис увидел, как закованные в броню пальцы коснулись кнопок, и дыхание у него перехватило. В изменчивой геометрии его мыслей он утратил счет проходящим секундам.

Ариман открыл люк.

Раздался стук поршней и шипение выравнивающегося давления.

А затем на краю штурмовой рампы возникла узкая полоска света.

Она росла, расширяясь в квадрат исхлестываемой дождем серости. Рампа опускалась, пока не вжалась в грязь. Ариман вышел наружу. По его доспехам потекла вода. Игнис увидел, как начала вздуваться краска, пожираемая кислотой. Ариман дошел до края рампы. Теперь магистр Разрухи смог различить и другие очертания — смутные пятна гор, скрывавшихся вдалеке. Азек нагнулся, и перчатка на левой руке, издав череду щелчков, обнажила пальцы. Дождь зашипел, коснувшись кожи. Ариман медленно наклонился еще и зачерпнул горсть земли. Серое болото начало растекаться, пока колдун катал его между пальцами.

Затем его рука упала.

Игнис ощутил, как из легких вырывается затаенное дыхание. От Аримана поднялось мерцание, и вокруг него свилась дымка дождя, испаряющегося прежде, чем упасть на броню. Покрывшаяся волдырями кожа на руке вспыхнула и вновь стала гладкой и целой. В ладони Азека лежала горсть серой земли. Он сжал кулак и сошел с рампы на поверхность Просперо.

Где-то на краю сознания, там, где разум сохранял образы, объяснить которые было не под силу даже ему самому, Игнис ощутил, как пришло в движение нечто исполинское, эфемерное и потрясающее.

Они шли по серому миру. Беспрестанно падал дождь, с шипением смывая краску с брони рубрикантов. Ктесию хотелось кричать. Он хотел закричать с того момента, как боевой корабль пробился сквозь атмосферу. Теперь, на поверхности, по колено в болоте, ему требовалась каждая унция воли, чтобы не дать этому крику вырваться. Крик был не его. Он принадлежал Просперо.

Ктесий чувствовал их, всех их, все захваченные отголоски боли, ярости и смятения, кружащиеся внутри каждой частицы пепла и каждой горящей капли дождя. Просперо больше не был миром. Он был трупом, и эхо убийства навеки въелось в кости планеты.

Он бросил взгляд на Игниса, но магистр Разрухи ничем не выдавал, что разделяет трудности призывающего. По терминаторский доспехам струилась серая вода, не оставляя на них следов. Жертвенник шел рядом с хозяином, с каждым шагом утопая поршневыми ногами в грязи. Азек шагал впереди всех, окруженный дымкой жара и пара. Их окружали рубриканты. Синие доспехи разъело до серого цвета, будто мир постепенно отвоевывал их. Остальные корабли спустились уже после того, как Ариман ступил на поверхность, доставив всех воинов Тысячи Сынов из флота. Гильгамош, Киу, Гаумата и другие колдуны брели вместе с ними где-то там, в сумраке, волоча за Ариманом мертвых братьев.

+Стоять!+

Приказ Аримана достиг Ктесия сквозь завывания мертвецов, и он замер, прежде чем понял, что делает. Рубриканты застыли на месте. С лязгом механизмов Жертвенник сбалансировал свой вес.

Ариман продолжал идти вперед, пока ноги не привели его на вершину небольшого холма. Дождь окружал их угольно-черной стеной. Гром расколол небеса, и молния обратила капли в падающие стрелы. Ариман остановился на возвышенности и указал на Ктесия и Игниса.

+Подойдите, — послал он. — Вы должны увидеть. Вы оба должны увидеть+.

Ктесий заколебался. Он почувствовал, как из его рта и ушей течет что-то влажное. На языке запекался привкус железа. Игнис, обогнав его, поднялся к Азеку. Призывающий демонов зажмурился, когда на него накатила волна звуков. Он услышал волчий вой, но это был вой, который издали многие тысячелетия назад. Он сглотнул кровь и пошел следом за Игнисом и Ариманом.

С вершины земля выглядела такой же серой, как и в низовье.

+Что ты хотел нам показать?+ — спросил Ктесий, даже не пытаясь скрыть усталость в своем послании.

+Тебе что-то досаждает, призывающий?+ — блекло и холодно спросил Игнис.

+Это место… оно…+

+Оно взывает к тебе, — послал Азек. Ктесий поднял глаза и встретился взглядом с линзами Аримана. — Боль прошлого здесь особенно явственна. Этот мир — шрам над глубокой раной+.

Ктесий моргнул и пошатнулся.

…В дожде были фигуры. Серые фигуры, и золотые, и вспышки кромок, и рев огня, и вой клинка, разрывающего горло, и кровь, красная, как рассыпающиеся рубины, и зубы, и…

— Я слышу их, — сквозь стиснутые зубы процедил Ктесий. — Я вижу их. Они еще здесь.

+Отголоски, — послал Ариман, и в сознании призывающего демонов, будто в ответ, усилился рев и поднялся вихрь звуков и очертаний. — Отголоски, и смерть, и обрывки жизни, зацепившиеся, словно клочья одежды за шипы+.

— Я… — прорычал Ктесий.

Он ощущал, как тщательно возведенные стены мысли начинают осыпаться. Почему это происходило? Ведь его самоконтроль был сильнее. Могло ли что-то ослабить его? Бессчетные осколки демонических имен бросались на стены своих узилищ. Он распадался изнутри.

…клинок, направленный на него, вдоль его кромки стремительно крутятся зубья. В воздухе распустился дымно-пламенный цветок. Фигуры разметало в разные стороны, их конечности подобны сломанным веткам, и сквозь огонь мчатся волки, их черная шерсть блестит в инфернальном свете…

+Ктесий, — послышался голос, и он почувствовал, как чьи-то руки поднимают его с земли. — Брат+.

«Брат… брат… брат…»

И вместе со словом пришло спокойствие. Призывающий поднял глаза и увидел, но не волка, а расплавленно-оранжевую и железно-черную гору смотревшего на него Игниса. Магистр Разрухи разжал хватку и отступил. Ктесий все еще слышал волчий вой, которому было уже тысячи лет.

+Я тоже слышу их, брат+, — послал Игнис.

Призывающий демонов моргнул, не зная, что ответить и стоит ли вообще что-то говорить.

«Брат». Магистр Разрухи не называл его братом с тех пор…

+Все мы видим и слышим их, Ктесий, — послал Ариман. Тог обернулся к нему. — Возможно, ты более открыт для них+.

+Потому что я так славен своей сентиментальностью?+

+Нет, — просто ответил Игнис. — Потому что у тебя половина души+.

Ктесию вдруг захотелось расхохотаться.

+Как всегда, благодарю за проницательность, — послал он, а затем добавил: — Брат. — Затем бросил взгляд в скрытую дождем даль. — Кроме скрепления уз, зачем ты привел нас в это место, Ариман? Я не понимаю, чем оно лучше сотни других, которые мы уже прошли+.

Азек указал на темный горизонт. Ктесий оглянулся, и пелена дождя разошлась у него на глазах.

Из сумрака поднялись осколки кристаллов, вытягиваясь по направлению к седым горам, словно громадные сломанные зубы бога, которые разбросало по земле. Некоторые вздымались на сотни метров в светлеющее небо, другие упали друг на друга, будто в поисках опоры. Среди разрушенных каменных строений виднелись груды искореженного металла и обломков. По открытым участкам и вокруг островков мусора вились разломы, на дне пологих пепельных берегов поблескивала вода. Вдалеке Ктесию удалось разглядеть покрытую рябью черную полосу, которая тянулась насколько мог видеть глаз.

+Море… — невольно послал он. Ариман медленно кивнул, не сводя взгляда со свалки кристаллов и пепла. Теперь Ктесий видел в руинах разрывы, линии и углубления, которые разделяли большие холмы обломков. — Значит, это…+

+Тизка+, — подтвердил его догадку Ариман.

Ктесий моргнул. Над пеплом и руинами вознесся еще один город, светлый и сияющий. От хрустальных боков пирамид слепящими стенами отражался солнечный свет. Между зданиями из мрамора вились мощеные плитчатые дороги. С вершин исчезающих в небесах храмов взирали бронзовые статуи. А затем пришло пламя и рев десантных капсул, падающих с затянутого дымом неба. Из сердец пирамид взвились пожары, а проспекты превратились в реки бегущих людей и оружейного огня. Ктесий вновь моргнул, и воспоминания растаяли. Сверкающие пирамиды стали грудами разбитого стекла, а костры остыли до пепла.

«Я стою там, где когда-то были внешние врата Тизки, — подумал Ктесий. — Эта гора праха — начало Города Света».

Последняя слабая струйка дождя капнула на полоску высушенной кожи, что свисала с его доспехов.

Ктесий обернулся на звук шлепающих шагов. На низкий склон поднимались Киу, Гаумата и Гильгамош. За ними тянулись нескончаемые ряды рубрикантов. От их изъеденных кислотой доспехов шел пар, хотя он заметил, что над местами повреждений синева как будто стекается обратно. Глаза воинов Рубрики казались яркими точками света.

Ктесий отвернулся и снова посмотрел на руины Тизки. Ливень отступил еще дальше вслед за истончающимися тучами. Голоса прошлого у него в голове стихли.

+Просперо знает, что мы здесь+, — произнес Игнис.

+Он не хочет нас здесь видеть+, — откликнулся призывающий.

Никто не нашелся с ответом. Ариман стоял немного обособленно от них, совершенно неподвижно, излучение его разума съежилось в твердую сферу. Ктесий задался вопросом, что он видит, но затем порадовался тому, что не знает.

+Время+, — наконец послал Ариман.

Аура присутствия его разума потянулась наружу. Она казалась сбалансированной, закаленной, и ответом ей послужило зеркальное бормотание укрепляющейся решимости. Все они знали, что им предстоит сделать. Все они готовились к этому.

Голоса превратились в давление на границе ощущений Ктесия. Ему хотелось снова оказаться на корабле, в тишине Зала Клетей с Атенеумом. Он понял, что с каждым шагом все сильнее опирается на посох.

Ариман спустился по склону в развалины Тизки, а вслед за ним все мертвые и живые легиона, который когда-то звал ее домом. Они шли в молчании. Небо над ними очистилось, солнце уже начинало клониться к закату, а первое касание ночи — затягивать горизонт.

Они остановились в центре широкой чаши посреди руин. Поначалу Игнис не узнавал это место. Землю пересекали разломы, а из холма мусора и грязи торчал кривой палец из бронзы и хрусталя. Затем его разум сложил то, как далеко они зашли, и расположение гор и моря. Они находились там, где раньше располагалась площадь Оккулюма. Сражение, колдовство и эрозия разрушили каменную плитку и вспахали землю настолько, что точка, в которой он сейчас стоял, должна была лежать в десяти метрах под поверхностью. Шпиль из перекрученной бронзы в ее центре был хребтом фокусировочного кристалла, который нес звездный свет к Отражающим пещерам в километре под городом.

Ариман стоял почти в самой середине площади, что была центром города и центром всего царства Тысячи Сынов. Он воздел Черный Посох.

Среди руин каждый воин Рубрики и каждый колдун встали на отведенные им места. С высоты птичьего полета их расположение формировало узор, который перекликался с геометрией разрушенного города. Игнис почувствовал, как тот стер все прочие образы из его сознания. Он принадлежал этому городу, но ощущать, как тот становится реальностью, было несравнимо ни с чем. Над воинами поднялось маслянистое марево, смазывая воздух. Из вскипевшей в лужицах и ручьях воды образовался туман.

Игнис чувствовал, как в его плоть закрадываются жар и лед, пока мысли входили в гармонию с разумами братьев. Наступил миг баланса, в котором он соединился с каждым из Тысячи Сынов на Просперо, а они с ним. Он почувствовал расплавленные мысли Гауматы и дребезжание воспоминаний Ктесия, а за ними холодный пенящийся океан Рубрики. Затем воля Аримана сменила форму, и зубы Игниса клацнули, когда сквозь него хлестнула энергия. Он затрясся и ощутил, как сознание Аримана проскальзывает в новую конфигурацию, восходя по уровням сложности и контроля.

+Это разумно? + — спросил Игнис, когда Ариман объяснил ему, что намеревается сделать.

+Разумно? — мысленный голос Аримана оставался спокойным, без единого признака удивления или оценочности. — Нет. Возможно, это неразумно, но необходимо+.

Сквозь сущность Игниса прошел очередной импульс воли, утягивая его разум в новый образ. Он услышал, как внутри поднимаются голоса, прямо под уровнем сознания.

+Ты не знаешь, кто придет+, — сказал он и почувствовал беспокойство Круга, когда его члены проследили за мыслью.

+ Знаю, и им нужно быть здесь, — возразил Ариман. — Я должен им это+.

Небо над развалинами Тизки прояснилось. Над площадью взошла заря, переливаясь оттенками фиолетового и оранжевого.

+Им не прийти вовремя, — стоял на своем Игнис. — Волны варпа разбросают их по векам. Некоторые уже могли попытаться прибыть, но безуспешно+.

+Нет, — отозвался Ариман. — Призыв достигнет их, и те, кто сможет, появятся+.

Разум Игниса больше не пребывал в теле — он рассеялся по разрушенному городу, небу и земле. Кости Тизки выли, вибрируя в унисон с мыслями Тысячи Сынов. В километре под поверхностью, в Отражающих пещерах, начали светиться осколки хрусталя.

+Они услышат и придут, — продолжил Ариман. — Момент даст клич, и варп услышит. Своим возвращением мы начали создавать образ, образ, у которого есть своя инерция, образ, который притягивает к себе события. Тебе это известно, Игнис. Просперо был нашим домом, и то, что будет сделано — это связующее звено нового начала+.

Игнис ощутил финальный миг перестроения, и поднимавшиеся из него слова хлынули наружу и впились в воздух. Заря полыхнула ослепительным светом. Игнис почувствовал, как вздрогнула земля.

+Они придут, даже если это кажется невозможным, даже если они не знают почему. Время не остановит их. Возможно, некоторых зов уже достиг, хотя мы пока даже не приступили. Это не причинно-следственная связь и не пророчество. Это судьба+.

Наплыв энергии прекратился. Болото вокруг Игниса засохло и растрескалось. Он выпрямился. Игнис чувствовал себя истощенным, но знал, что это лишь начало. Он взглянул туда, где стоял Ариман. К нему цеплялась аура грязного солнечного света, пульсируя будто в такт с медленным сердцебиением.

+Что мы будем делать теперь? — поинтересовался Ктесий, передав через послание всю свою боль. — Ждать?+

Ариман указал на небо:

+Смотрите+.

Там — на линии вытянутой руки колдуна — в угасающей синеве неба засияли звезды.

— Корабль… — шумно выдохнул Киу.

Рука Аримана упала.

+Они услышали. Они здесь+.

XII Врата

«Монолит» выпал назад в реальность. Державшихся за его корпус демонов разорвало пятнами света и теней. Остались только сильнейшие — те, чьи ауры присутствия продолжали цепляться за бытие, даже когда тела ссыхались. «Монолит» изменился, пока скитался по Морю Душ. В некоторых местах камень и железо растеклись, словно расплавленный воск, приняв невозможные формы. Трупы валялись рядом со следами от когтей демонов или сплавились в одно целое с агломерацией. Смертные существа внутри корпуса вопили, чувствуя, как варп покидает коридоры и обломки. Сотни тысяч выживших рыдали от радости возвращения в реальность, но еще больше стенали из-за того, что более не ощущали на себе длани богов. Их радость и отчаяние будут недолгими. «Монолит» вернется обратно в Великий Океан, и полог из демонов укроет его вновь. Так пуля прошивает воздух, затем плоть и снова воздух — его выход в реальность был не более чем мимолетной вспышкой на траектории сквозь время и пространство.

В огромном центральном зале, опоясывающем тронную комнату, Берущий Клятвы ощутил возвращение реальности и погрузил свой меч в круглое озерцо крови у ног. Лезвие холодно блеснуло. Из взвихрившейся жидкости поднялись красные змеи. Мемуним, Зуркос и Калитиедиес, стоявшие вокруг озерца, отшатнулись. Змеи нырнули вниз, обвиваясь вокруг них, затекая в них, сквозь них и наружу, к кругам качающихся смертных во внешнем зале. Тишину раскололи крики, нарастающие и нарастающие в диссонирующем ужасе, когда свет и кровь непрерывным потоком хлынули все дальше и дальше.

Берущий Клятвы чувствовал, как вари задрожал, а затем начал свиваться спиралью. Он ждал, когда «Монолит» выйдет обратно в реальность. Поразительной чертой того, чем он занимался, было то, что соединить две точки в физическом измерении оказалось проще, нежели пробовать пробиться из вар-па в определенное время и место. Кровь в озерце принадлежала шестидесяти четырем рабам: треть сама попросилась умереть ради него, треть сопротивлялась, а последняя треть ничего не ведала о своей участи.

Крики смертных достигли пика.

«И вот оно», — раздалась улыбающаяся мысль у него в разуме.

Поверхность озерца пошла рябью, а затем внезапно застыла. Крики стали безмолвием. Каждая фигура в зале повалилась ниц. В тишине росло низкое биение.

Тук-тук. Тук-тук.

Берущий Клятвы посмотрел в зеркальную гладь озера. Оттуда на него глядела сжимающая в руках посох фигура в бронзовых доспехах и с горящим посреди шлема единственным синим драгоценным камнем, похожим на око. За спиной дергалась рваная тень.

Тук-тук. Тук-тук.

«Каждая нить жизни в этом зале принадлежит тебе, — подумал он голосом демона. — Каждое биение жизни — это мгновение времени, которое ты похищаешь у них, и мгновение в том месте, куда ты отправишься».

Тук-тук. Тук-тук.

Он вошел в озеро. Воронка под поверхностью опускалась сквозь реальность. Берущий Клятвы взглянул вниз. Его отражение было таким отчетливым, что фигуры по обе стороны стеклянной глади сделали шаг с совершенной синхронностью.

Тук-тук. Тук-тук.

«Ты со мной, демон?» — подумал он.

«Всегда», — донесся ответ, и его отражение исчезло в воронке.

«Ариман, — подумал он, когда вихрь начал затягивать его призрачный образ глубже и глубже сквозь бури и звезды. — Я иду за тобой».

Черно-золотой корабль был последним из тех, что подошли к вратам Просперо. Он назывался «Воплощенный» и прибыл один, выскользнув из пологов пыли, которые висели над звездами. Его корпус был черным, будто закопченное железо. По носу и корме вились золотые вены, каждая из которых была боевым шрамом. Он был господином разрушения, и те, кто знал его название, боялись этого корабля — не мощи его орудий, но того, что знаменовало его прибытие. Кого знаменовало его прибытие.

В темноте космоса ждало пять кораблей. Самым крупным из них был легкий крейсер «Жалость мечей». К нему прильнули две пары фрегатов, словно дети к матери, когда завыли волки. Они высвободились из варпа всего пару часов назад. Астропатические сообщения, отозвавшие их от патрулирования близлежащих систем, несли шифры Инквизиции и не оставляли другого варианта, кроме как повиноваться.

Они подчинились и теперь наблюдали за участком пустоты, который был одними из запретных врат, ведущих к Просперо. Пройдя эту точку, корабль мог прыгнуть на варп-маршрут, который поможет ему миновать бури. Это был жестокий и ненадежный переход, и ни одно судно не седлало его течения уже тысячелетия. Но воля Инквизиции была ясной: никто не должен проникнуть через врата в царство по ту сторону.

«Воплощенный» поначалу шел бесшумно, скрывая свой выход из варпа в реве бури. На борту «Жалости мечей» ни астропаты, ни навигаторы не почувствовали прибытия черно-золотого корабля. Сенсоры прочесывали пустоту, но «Воплощенный» отключил двигатели и охладил реакторы до блеклого свечения, когда начал атакующий маневр. Он смотрел своими собственными глазами, способными узреть мерцание душ внутри корпусов имперских судов. Скоро часовые поймут, что у них гости, но к тому времени будет уже слишком поздно.

Первым сигналом тревоги стал вскрик ауспик-сервитора на одном из имперских фрегатов. В считанные секунды корпуса всех кораблей содрогнулись от рева сирен. «Воплощенный» активировал двигатели и разорвал тишину воем орудийного огня. Залпы турболазеров и эктоплазменных батарей попали в имперские фрегаты. Пустотные щиты вспыхнули и мгновенно дали сбой. Корабли рассеялись, толкаемые двигателями к «Воплощенному», когда взревели их собственные орудия.

«Жалость мечей» замедлялся, поворачиваясь бортом к противнику и открывая огонь. По щитам «Воплощенного» прокатились вспышки взрывов. Двигатели фрегатов накалились до белизны, когда те начали обходить более крупный корабль. Из него выплеснулся новый поток огня, и два меньших судна детонировали расширяющимися сферами плазмы. «Жалость мечей» разворачивался, вставая другим бортом к «Воплощенному». Два оставшихся фрегата снова открыли огонь, и с «Воплощенного» в мерцании света сорвало последние пустотные щиты.

Капитан «Жалости мечей» наблюдала за приближением черно-золотого корабля. Он находился почти в радиусе огневого поражения, где она могла видеть его без помощи систем ауспиков. Близко, очень близко, но все шло именно так, как нужно. Они расправятся с ним.

Она сделала вдох, чтобы приказать открыть огонь.

Приказа так и не последовало.

По мостику прокатились крики. Мужчины и женщины повалились ниц, зажимая глаза и уши. В воздухе над палубой открылись яркие щели. По каждой поверхности мостика поползла изморозь, когда они начали расширяться. Из щелей вышли фигуры. Бледно-зеленая энергия свивалась на их черных доспехах и отражалась от глаз под высокими гребнями шлемов. Они двигались как одно целое, вскидывая болтганы и сотрясая топотом палубу. Капитану хватило времени, чтобы выговорить половину проклятия и достать из кобуры пистолет.

Воины в черных доспехах одновременно открыли огонь. Зарокотали снаряды. В рядах дрогнувшей команды взорвался зеленый и синий огонь. Плоть обратилась в пепел, а крики захлебнулись в реве живого пламени. Болтганы стреляли с совершенной синхронностью в течение трех секунд. Когда они умолкли, тишину нарушал только треск пламени, которое пожирало свисавшие с потолка знамена. Затем закованные в черное воины опустили оружие и шагнули обратно в трещины, расколовшие реальность, откуда только что появились.

«Жалость мечей» оставался безмолвным, когда его убийца прошел мимо. Два фрегата попытались бежать, но шквал орудийного огня заставил их лечь в дрейф, постепенно теряющих воздух и пожираемых огнем изнутри.

«Воплощенный» достиг точки перехода и прыгнул назад в варп. За вихрем штормов слышался зов Просперо.

Абордажный коридор гудел от поступи бронированных ног. Перевертыш смотрел, как приближаются воины, отмечая каждую деталь их брони, движения и поверхностные мысли. Их было пятеро, все в доспехах, при оружии и с разумами, подобными плитам из закаленного железа. Каждый из них носил разные цвета и символы: двое в черном с белыми ястребиными головами, еще двое — в красно-черном и с крылатыми черепами, пусто взирающими с их нагрудников и наплечников, а последний — в штормово-сером, расчерченном молниями. Они как будто плыли вперед, невзирая на свои размеры, каждое их движение — эталон отточенности и расслабленности. От них в эфир изливалась угроза. Космические десантники. Вот как их называли смертные. Титул столь же неадекватный, сколь и напыщенный. Перевертыш наблюдал, оценивая и взвешивая каждого из них. Ему придется сделать выбор, и сделать до того, как закроется окно возможностей.

Коридор представлял собой двухсотметровую трубу из сегментированной пластали, протянутую между двумя военными кораблями. Воздух внутри был ледяным, и Перевертыш дрожал, стоя рядом с паланкином коммодора. Передвижной трон несли четыре сервитора, выдыхавшие облачка серого воздуха из клапанов в глотках. По обе стороны от них стояло с полдюжины офицеров в фиолетовой форме с эполетами. Все они следили за приближением космических десантников, не сводя глаз с лакированных пластин брони и шлемов.

— Ничего не говорите, если только они не обратятся к вам напрямую, — промолвил коммодор. Перевертыш придал бледному лицу выражение напряженности. Прочие офицеры также были на взводе и пытались совладать со страхом. Он обнаружил, что их ответная реакция довольно занимательна, но разве природа смертных не была непостижимо странной? Впрочем, их взволнованность сыграет ему на руку.

Пятеро космических десантников остановились перед коммодором. Они не стали кланяться или отдавать честь, а просто ждали. Коммодор поморщился и кивнул:

— Приветствую вас, я — коммодор Исхаф, повелитель «Нерушимого познания».

Ближайший воин — в красно-черных доспехах — склонил голову:

— Я — Умиэль из Сангвиновых Ангелов. Это собрание — пустая трата времени. Нас, как и вас, призвали сюда принесенные клятвы, и нам следует направиться к месту сражения.

Перевертыш заставил лицо Кордата напрячься, и к его щекам прилила кровь.

— Вы будете обращаться к коммодору «лорд флота», у него есть все…

— …надлежащие полномочия, — прорычал Умиэль. — И никакие слова или жесты не сделают их большими.

Перевертыш съежился, его рука задрожала над навершием церемониального меча.

— Придержи язык, лейтенант, — зашипел коммодор, складки на его лице затряслись от гнева, голос был натянут, как тетива. Он снова кивнул космическим десантникам: — Простите моего офицера, он… прежде не сталкивался с вашим родом.

Умиэль как будто не услышал этих слов, словно в его вселенной они не обладали никакой ценностью и смыслом.

— Мы ответили на зов. Десять кораблей наших орденов и двенадцать рот готовы исполнить клятвы. Мы пришли сюда не кланяться и заниматься словоблудием.

— Я ценю это, но поверьте, это была не моя воля и командую войсками не я.

— Тогда кто? — спросил другой космический десантник.

— Я, — раздался грохочущий голос из коридора позади Перевертыша.

Перевертыш оглянулся с совершенным выражением потрясения на украденном лице Кордата. Космические десантники дернулись за оружием, и Перевертыш почувствовал, как они подавили инстинктивное желание ответить на неожиданность насилием.

По абордажному коридору шагала фигура, сегментированные кольца лязгали под ее поступью. Она была выше как смертных, так и космических десантников. Вывернутые назад ноги из железа несли ее скачущей походкой. Под бронированными пластинами плавно работали поршни. У нее было две пары рук, плотно прижатых к телу подобно верхним конечностям богомола. Из центра корпуса, обернутая листами угольно-серой брони, виднелась старческая голова. К покрытой печеночными пятнами коже цеплялись седые волосы, а плоть на лице сморщилась до такой степени, что рот стал видимым только тогда, когда открылся.

— Вы — мои, — произнесла она и сверкнула отполированными черными зубами. — И да, капитан, это собрание, которое кажется вам таким ненужным, было созвано мной. Коммодор Исхаф, я уже поднялась на борт и комиссовала корабль на время конфликта.

По жесту коммодора носильщики опустили паланкин на пол, и он склонил голову так низко, как только мог. Рядом с ним Перевертыш и прочие офицеры опустились на колени.

— А вы кто? — спросил космический десантник в штормово-сером. Голова в машине повернулась, и ее глаза блеснули.

— Я думала, это очевидно, но никогда не была до конца уверена, что ваш род так же умен, как хорош в убийстве разных существ. — Космический десантник не пошевелился. — А еще вы сказали, что слова, символы и жесты бессмысленны, или что-то в равной степени бессодержательное. — С ее лица все еще не сходила улыбка. — Я — леди-инквизитор Малькира, Страж Шторма Императорского Гнева, а также Координатор Третьего и Пятого Вохальского конклава, и я — тот человек, перед которым вы — неохотно — преклоните колени.

Последние слова она прорычала сквозь стиснутые зубы. Умиэль опустился на колено, и четверо космических десантников последовали его примеру. Малькира глядела на них, скривив губы, хотя было ли тому причиной веселье, презрение или привычка, Перевертыш не мог сказать.

— А теперь, когда мы разобрались, кто кому здесь подчиняется, можете подняться. — Космические десантники встали, а сервиторы снова подняли коммодора. — Вы здесь, потому что, прежде чем в точности исполнить мой приказ, мне нужно, чтобы вы кое-что усвоили.

Всеобщее внимание сосредоточилось на ней. Перевертыш ощущал, как от смертных исходит напряженность и неуверенность. Даже космические десантники не сводили с инквизитора глаз. Абордажный коридор заскрипел, когда один или оба корабля чуть качнулись.

Перевертыш отметил своевременность появления Малькиры. Инквизитор просчитала каждую деталь их встречи, чтобы лишить присутствующих авторитета и власти. Они стояли нигде, буквально между двумя точками, по той причине, что так захотела она. Это был тщательно продуманный урок, понял Перевертыш: теперь вы мои, и будете делать так, как я сочту целесообразным.

— Дело вот в чем, — произнесла она. — Собранные здесь силы — это все, что у нас есть. Больше ждать мы не можем. Вас привели сюда клятвы и пакт, заключенный вашими предшественниками и генетическими предками с людьми вроде меня. В некоторых случаях эти клятвы были даны мне лично сотни лет назад. Я знаю… — краешек ее губ скривился, — …прошедшие годы нас пощадили. Но клятвы были даны, поскольку существовала возможности того, что происходит сейчас.

Она вздохнула, и пластины ее экзокорпуса сдвинулись.

— У нас действительно нет времени, чтобы углубляться в историю, как и в причины. Достаточно сказать, что старое зло возвратилось в место, которое его породило. Мы не знаем, что оно замышляет, но нам и не требуется. Наш ответ — и наш долг — ясен. Мы должны уничтожить зло любой ценой. — Она замолчала, и ее глаза вдруг стали усталыми. — Враг, с которым мы встретимся, сотворен Империумом. Когда-то они были подобны вам. Когда-то они были воинами. Пусть это вас не остановит. Они хуже предателей, они — чудовища. Смерть для них — милосердие. Бесконечные муки должны стать их участью, но выживание значит больше, чем отмщение. Вот чему мы служим. Человечество должно выжить, и ради этого враг должен сгореть.

Все взгляды были прикованы к Малькире, каждый орган чувств и каждый разум впитывали ее слова. Перевертыш ощущал приближение момента, которого он ждал.

— Отсюда мы направимся к миру, который называется Просперо, — сказала Малькира, — и когда мы достигнем его, то свершим экстерминатус. Какова бы ни была цена, это должно быть сделано.

Умиэль первым сжал правую руку в кулак над сердцем.

— Нашей кровью и волей Императора — так будет!

Он склонил голову. Четверо других космических десантника повторили его жест.

От лица коммодора отхлынула кровь, но он кивнул, а затем отдал честь.

— Мы сделаем, как вы прикажете, леди, — напряженным голосом сказал Исхаф.

Перевертыш чувствовал, как в сердце и словах человека решимость смешивается с ужасом безысходности. Смертный знал, что грядущие события означают смерть для него и его команды. Они теперь — оружие Инквизиции, и коммодор был достаточно умен, чтобы понимать: только немногие переживают подобную службу. Неведение защищало царство людей. Даже если суждена победа, все они ступили на путь погибели.

— Хорошо, — произнесла Малькира, развернулась и направилась обратно, к дальнему концу коридора. — Будьте готовы к варп-переходу в течение часа.

Сервиторы с паланкином поспешили следом.

Перевертыш задержался.

Умиэль и другие командиры Космического Десанта стояли еще секунду, после чего двинулись в противоположную сторону. Коридор между двумя кораблями уже содрогался, готовясь к отсоединению. Смертные офицеры заторопились за коммодором.

Перевертыш потянулся сознанием, и каждый проходящий миг стал подобным круговороту работающих шестерней. Каждый взгляд, каждое движение и каждый звук — он чувствовал их все и знал, что ни смертные, ни космические десантники даже не взглянут в его сторону. Он стоял в идеальной слепой точке — пересечении, в котором его срез вселенной был укрыт абсолютно от всех.

Он рассеялся. Там, где стоял лейтенант Кордат, поднялась спираль света.

Перевертыш выждал еще секунду — пока Умиэль, замыкавший свою группу, не оглянулся.

Он стал полосой огня и попал космическому десантнику в левый глаз. Он прожег хрусталик, стекловидное тело и мозговое вещество прежде, чем Умиэль успел издать хотя бы звук. В плоти воина вспыхнул огонь, сжигая ее в дым.

Пальцы доспехов Умиэля на мгновение сжались, а затем замерли.

Перевертыш в мгновение ока заполнил пространство внутри. Форма и лицо не были совершенными, но этого и не требовалось. У него было время, прежде чем придется снять шлем.

— Умиэль, ты чем-то встревожен? — раздался из встроенного в шлем вокса глухой голос.

Перевертыш узнал его по воспоминаниям, которые принадлежали Умиэлю три секунды назад. Это был Кастиор, капитан Пятой роты Черных Консулов. Остальные космические десантники замерли в пяти шагах от Перевертыша. Они что-то услышали или заметили, как дернулись руки Умиэля?

Перевертыш покачал головой, не поворачиваясь лицом к Кастиору. Расплавленная глазная линза успела срастись обратно.

— Нет, брат, — сказал он голосом Умиэля и пошел за Черным Консулом. Они направлялись к ударному крейсеру, ждавшему в конце абордажного коридора. — Все так, как и должно быть.

XIII Призраки

Первый корабль спустился, когда солнце начало клониться к горизонту Просперо. Он прибыл один, прошив атмосферу. За ним последовал еще один, и еще, и еще. Ариман следил за ними, чувствуя разумы внутри — знакомые и пока нет.

«Добро пожаловать, братья, — хотелось сказать ему. — Добро пожаловать домой».

Но он не посылал никаких сообщений, сохраняя сознание в покое и безмолвии, и просто ждал. Пока первые посадочные и боевые корабли все еще были тепловыми полосами в небе, успело прибыть еще больше судов.

Круг ждал рядом, разделяя с ним молчание, но не спокойствие. Тревога гудела внутри каждого, будто статический заряд. Ариман почувствовал, как разум Киу начал формулировать вопрос.

+Мы ждем+, — послал он, прежде чем тот успел его задать. +Что они замышляют?+ — поинтересовался Гаумата.

+Не знаю+, — ответил Ариман, не сводя глаз с неба. Десантно-боевой корабль ринулся к ним. Жар озарил его крылья, и выхлопы двигателей развернулись позади реющими прапорами. Машина шумно загудела, и вслед за ней прокатился рокот, когда она взмыла над разрушенным городом. +Дружественный+, — послал Ктесий.

Десантно-боевой корабль развернулся на очередной заход. Другие корабли были теперь прямо над городом, сверкая ярче заходящего солнца.

Ариман послал мысленный импульс, и воины Рубрики как один пришли в движение по всему городу. Вдоль пространств, где когда-то располагались улицы и площади, возникли линии. На мгновение Тизка появилась снова, вычерченная светящимися глазами рубрикантов. Десантно-боевой корабль пролетел на малой высоте, и Ктесий ощутил внутри него разумы, прочесывающие город. Остальные посадочные корабли приземлялись по всей Тизке или на ее окраинах.

+Ничего не говорите+, — послал Ариман.

Боевой корабль резко затормозил над развалинами площади Оккулюма и завис, ревя двигателями. Спутная струя, пока он садился, заставила воздух под ним поплыть и замерцать. Теперь Ктесий увидел цвет корпуса — сине-серебряный и покрытая вмятинами бронза. На бортах горели символы, смысл которых менялся на глазах. Рампа корабля опустилась, и по ней сошло несколько державших оружие наготове фигур, от которых исходила опаска. Их посеребренные доспехи покрывали гравировки бронзовых птичьих когтей и изумрудные глаза. Всего воинов было двенадцать, и Ариман узнал одного из них. Остальные были родом из других легионов. Фигуры в серебряных доспехах остановились.

+Ариман?+ — послал тот, что находился в центре посеребренной команды.

+Кред+, — отозвался колдун.

Разум Креда вспыхнул, его свечение то тускнело, то разгоралось.

+Это ты, но, во имя колеса звезд, мне в это не верится+.

+3ачем ты пришел?+

+У меня был сон, в котором ты стоял на вершине храма Познания. В небе пылали звезды. Ты ничего не говорил, но звезды двигались, и я понял, что нужно возвращаться сюда. — Поток его мыслей оборвался, но Ариман ничего не сказал. По всему городу ни один разум не осмеливался нарушить тишину. Секунду спустя Кред продолжил: — Я не знаю, зачем пришел сюда. Знаю только, что мне нужно было прийти+.

+Но ты тут, и я тут, и твои братья тут. Ты — воин. Воин приходит сражаться или служить. Зачем ты пришел сюда?+

Кред оглянулся на окружавшие их ряды Рубрики.

+Я здесь не для того, чтобы умирать, Ариман+.

+Рад это слышать+.

Кред склонил голову. Закованные в серебро воины вздрогнули от удивления. Ариман поднял глаза, когда изумрудно-синий посадочный корабль пронесся над его головой и вильнул в сторону, чтобы приземлиться на краю города. Огни прибывающих судов росли вместе с множащимся ревом реактивных двигателей, и изгнанные Тысяча Сынов заполнили руины Тизки.

+Но зачем ты здесь, Ариман? — послал Кред, когда вновь поднял голову. — Зачем ты нас позвал?+

+Нам нужно подождать, — послал Ариман. — Об этом нужно знать всем нам+.

Он ждал, звук усиливался, а свет двигателей рассекал темнеющий воздух.

«Тысяча Сынов не собирались с тех пор, как я уничтожил их, — подумал Азек. — Мы больше не легион, а это место, когда мы видели его в последний раз, было другим».

Он чувствовал конфликтующие эмоции Ктесия и остального Круга. Те ощущали, как во тьме собираются сознания их братьев. Не все прибывшие хотели быть здесь. Иные уйдут, когда узнают, что привело их на развалины первого дома. Некоторые могли даже обратиться против него. Он больше не был их повелителем, и многие стали для него скорее врагами, чем братьями. Кое-кто изменился настолько, что Азек с трудом узнавал их разумы. Но он знал их всех; тяжесть их душ поднималась и вливалась в покров боли над Просперо.

Наконец с неба медленно упало последнее судно, и воцарилась тишина. Полог зари застыл. Свет кораблей на орбите был яркими точками на фоне смазанных зелено-красных цветов уходящего дня. Вселенная за пологом задержала дыхание. Ариман ощущал, как его братья наблюдают и ждут.

«Кем мы были, когда стояли здесь последний раз? Кто мы теперь?»

Он нагнулся и подобрал с земли комок грязи. Она начала подсыхать, но в его пальцах все еще оставалась вязкой, будто клей, будто плоть. Ариман размазал ее по бронированным пальцам, смотря, как она покрывает синюю краску, затем поднял глаза на море мертвых и живых.

+Братья, — послал он слово и почувствовал ответ, подобный холодному дуновению ветра. — Братья мои. Вас призвали сюда. Вас призвали, и вы пришли. Некоторые из вас — ведомые честью, некоторые, без сомнения, из ненависти. — Ариман заколебался и посмотрел на комок серой грязи в руке. — Это неважно. — Он поднял взгляд. — Спасибо. Спасибо, что ответили на зов+.

+Мы пришли не ради тебя+, — протрещала сквозь варп мысль.

Лицо Аримана, скрытое шлемом, нахмурилось. Он почти узнал ментальный голос. Почти, но не до конца.

+Нет, — ответил он. — Вы пришли, потому что почувствовали, что должны быть здесь и сейчас, невзирая на цену или расстояние. Вы должны стоять в этом мире и в этот момент+.

Ариман замолчал.

«Еще один шаг, — подумал он, — всего один шаг».

+Это конец, — послал он; сообщение было простым и прямолинейным, будто слова друга, а не полководца. — После этого мы не будем теми же, что сейчас. Мы познали предательство, трагедию и ошибки. Но также мы познали силу братства. Мы посмотрели на вселенную, и ее ложь испепелила нас. Но также мы узрели ее красоту и познали ее истину. Долгая дорога вела нас к этому моменту. Слишком долгая. Но она окончилась. Нас повергли. Своими руками и прихотями судьбы мы сломили себя. Но это будет конец+.

На мгновение Азек закрыл глаза. Он почувствовал, как на границе восприятия что-то тянет его волю, что-то нетерпеливое и настойчивое.

«Еще один шаг…»

+Я пришел сюда, дабы предать Просперо огню. — Ариман открыл глаза и увидел, что на дальней стороне гор начали клубиться тучи. — Эта могила, что была нашей колыбелью, станет костром. Его пламя отправит меня в царство нашего отца, на Планету Колдунов. Там я обращу вспять все, что было сделано с нами. Я воссоздам нас+.

По разумам присутствующих прокатилось безмолвие, словно ударная волна по воде.

+Это случится. Вы призваны сюда не потому, что я этого пожелал, но потому, что это смерть всего, что было, и начало того, что будет. Вы все здесь потому, что смерть прошлого призвала вас стать этому свидетелями. — Он покачал головой, задержав взгляд на неподвижных воинах Рубрики. — Я ничего не прошу от вас. Я и так отнял у вас слишком много. Если кто-то пожелает последовать за мной — пожалуйста. Если нет, тогда уходите или же следите за тем, что здесь случится+.

+А если они восстанут против того, что ты замышляешь? Что тогда?+

Ментальный голос заставил обратиться все взоры во мглу на краю площади. В воздухе вспыхнули нити пурпурного огня. Линии соединились, создавая треугольник, который затем свернулся в пространство, которого там не было. Через треугольную дыру шагнула фигура. Это был воин Рубрики, но его доспехи были угольно-черными и окаймленными золотом. Он остановился и медленно повернул голову, окидывая взглядом сородичей в синем. Следом за ним вышла вторая фигура.

Ариман увидел черные одеяния и почувствовал тепло варпа, которое исходило от вытканных символов. Фигура остановилась, и туннель у нее за спиной свернулся. Черный колдун посмотрел на Аримана, опустив руку на увенчанное янтарем навершие меча. Сила горела внутри фигуры холодным, не дающим света пламенем. Ариман пересекся с колдуном взглядом.

+Я знал, что ты придешь+, — послал он.

+Правда?+ — Фигура склонила голову, и на миг ее аура замерцала красным весельем.

Ариман покачал головой. Он вспомнил рану, вырезанную в пространстве, и увидел образ выходящих из пустоты и стрелявших на ходу воинов, когда в воздухе спиралью закружились молнии. Среди них был воин с топором, кромку которого пятнал огонь растущей Рубрики.

Ариман медленно выдохнул. Естественно, он не видел этого лично. В тот миг Рубрика целиком поглотила его разум и чувства. Воспоминание принадлежало Санахту. Именно в тот момент мечник спас Ариману жизнь.

+Ты пришел, чтобы снова попытаться меня остановить, Хайон?+

Искандар Хайон, Избранник Осквернителя, лорд-вигилятор Черного Легиона, а в прошлом сын Магнуса Красного, обратил взгляд на пылающие глаза, наблюдавшие за ним с площади и за ее пределами.

+Мне нравится твоя маленькая банда+, — послал он.

+Ты явился один+, — после секундной паузы отозвался Ариман.

+Я никогда не бываю один. Малый коготь истинного легиона прибыл вместе со мной, но он ждет наверху+.

Азек поднял глаза, начав прочесывать сознанием корабли на орбите, но не заметил и следа Хайона ни на одном из них. Когда он опустил взор, то увидел, что тот даже не пошевелился.

+Ты не выступишь против меня снова?+

+Тысяча Сынов для меня уже давно ничего не значат, Ариман+.

+Но ты здесь, без своего повелителя…+

+Абаддон мой брат, а не повелитель, а Черный Легион теперь мои собратья. Я здесь, чтобы почтить узы долга, а не братство+, — мысленное соединение окаймила хрупкая нотка.

Ариман покачал головой:

+Ты не из тех, чьими действиями руководит вина+.

Хайон хохотнул, звук в неподвижном воздухе показался резким.

+Я здесь не из-за того, что пытался убить тебя. Нехватка дальновидности всегда была одним из наилучших твоих качеств. — Хайон замолчал, и когда его мысленный голос снова достиг Аримана, он обращался только к нему одному: — Есть и другие деяния, которые могут возложить на жизнь бремя. А легион всегда платит свои долги+.

По коже Азека пробежал холодок. Он ощутил нечто темное на границе его мыслей, словно пропасть, разверзнувшаяся под еще секунду назад твердой почвой.

+Ты говоришь о том, чего я не пережил… пока?+

Мысль Аримана повисла в воздухе, но Хайон отвернулся, разглядывая темнеющее небо, подсвеченное переливающейся аурой и рассеянными огнями военных кораблей. По небосводу растекались пятна цветов. В горы ударила молния, а горизонт постепенно затягивали грозовые облака.

+Тебе нужно начинать, — послал Хайон. — Варп слабеет, а факелоносцы идут, чтобы осветить твою дорогу огня+.

Начавшийся дождь шипел и барабанил по доспехам воинов Рубрики, шедших по городу. Ктесий наблюдал за ними с торчавшего из земли разбитого плинта. Свитки из снятой кожи, свисавшие с его доспехов, превратились в рассыпающиеся ошметки, покрытые чернильными разводами. Он старался не шевелиться. Это было все, что Ктесий мог сделать, чтобы не дать боли в глазницах затопить череп.

Молния не угасла, но двигалась через руины. Он видел и чувствовал очертания армий, маршировавших по городу.

«Да, — подумал он, — «армия» — правильное слово».

Бронированные фигуры разошлись среди руин, формируя образы, которые менялись сразу по их завершении. Из разумов живых поднимались круги и спирали мыслей. Ничто не пребывало в покое, все двигалось и резонировало как в физическом мире вокруг них, так и внутри варпа. Шаги ритуала длились часами и будут длиться еще долгое время.

Боль в голове вернулась вскоре после слов Аримана вместе с голосами, которые звучали тише, чем прежде, но постепенно усиливаясь. Их тональность и текстура изменились тоже — раньше в них были злость и скорбь, но теперь они казались холодными, как будто плакальщики над могилой. Он хотел, чтобы это прекратилось, и все, о чем мог думать, был Зал Клетей. Даже бормотание Атенеума казалось Ктесию приятным по сравнению с тем, что рвалось ему в мозг.

В ночи спускались все новые корабли, некоторые чтобы забрать тех, кто решил не оставаться на поверхности, или чтобы отбуксировать на орбиту другие суда. Сотни их двигались над грозовыми тучами, некоторые отбывая восвояси, прочие отступая дальше, чтобы ждать в заливе между Просперо и границей системы. Немногие ныряли через верхние слои атмосферы. Ктесий увидел, как «Пиромонарх» занимает позицию в окружении боевых кораблей. Гаумата возвращался на свой флагман с когортами рубрикантов. Их позиция располагалась не на поверхности, но наверху.

Ожидая собственный транспорт, Ктесий наблюдал за тем, как корабли превращаются в подобие железных островов в море облаков. Среди них был «Слово Гермеса», а на нем…

+Ты вне равнения+, — прорубилось послание в его мысли.

Прищурившись, он увидел темные очертания Игниса и неизменно сопровождавшего его автоматона. Ветка молнии расколола воздух над мертвым городом, озарив доспехи магистра Разрухи белым светом. Ктесий не пошевелился.

+Ктесий…+

+Вне равнения, да. Я услышал и понял тебя+.

+Исправь эту ошибку+.

+Я не собираюсь ничего исправлять, Игнис+.

+Ты не…+

+Я возвращаюсь на корабль. — Призывающий демонов зажмурился и крепче стиснул посох. — Сейчас же. Я возвращаюсь на корабль сейчас же+.

За спиной у Игниса Жертвенник защелкал и активировал орудийные системы.

+0, умолкни, груда поршней. Если и впрямь хочешь убить меня, то просто делай, и покончим с этим+.

Наплечная пушка Жертвенника развернулась в его сторону.

Игнис поднял палец. Автоматон замер.

+Ты не можешь уйти. Требуемые образы…+

+Не слишком нарушатся, если я буду на корабле. Мне известен план, Игнис. Я знаю свое место и значимость в этой… схеме, и они не здесь и не сейчас. Поэтому я отправляюсь назад… — он бросил взгляд на колеблющееся море фигур и руин под небесами из молний и ночи и подумал о Зале Клетей, — … чтобы чуточку отдохнуть, пока это возможно+.

+Зачем тебе это?+

+А это… — усмехнулся Ктесий, — вопрос, объясняющий больше, чем ответ+.

+Ктесий…+ — снова послал Игнис, когда над ними пролетел боевой корабль.

Обрывки одеяний Ктесия затрепетали в спутной струе. На крыльях мигнули ходовые огни, омыв светом его и Игниса. Призывающий выпрямился, опираясь на посох, пошатнулся и сделал шаг, когда боевой корабль приземлился с ревом двигателей. Передний люк уже открывался.

Чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждался, что ему требуется тишина Зала Клетей. Да, это ему и нужно. Он в этом не сомневался. Просто не был уверен почему.

+Я буду там, готовый исполнить волю Аримана, — послал Ктесий Игнису. — На этот счет можешь не сомневаться+.

+Каждая деталь жизненно важна. Тебе это ведомо. Мы помогали ему спроектировать этот момент+.

+ Да, помогали, но я все равно собираюсь на корабль, к тишине Зала Клетей+.

Ктесий поднялся по штурмовой рампе. Игнис все еще смотрел на него.

+Тогда я иду с тобой+, — послал он.

Ктесий был слишком поражен, чтобы ответить.

Из дальних закутков воспоминаний поднимался волчий вой. Ариман прислушивался к нему, далекому и все же близкому, отделенному временем, но не расстоянием. Выстрелы из орудий грохотали на фоне огненного вала и штормовых ветров мощных взрывов. В ветрах также были голоса.

— …отступаем к храму…

— …иди, сын мой…

— …южные районы горят…

Он ощутил, как что-то пихнуло его, промчавшись мимо. По коже растекся холод.

— …мы доверяли тебе…

Затем Аримана встряхнула еще одна аура присутствия, и голоса стали ближе, громче, поднимаясь вместе с гулом огня и стали.

— …доберись до храма…

— …мой последний дар…

— …если хочешь умереть, я могу дать тебе это…

Шум был повсюду. Осколки со звоном отскакивали от доспехов. Орудийный огонь грохотал все громче и громче. Земля содрогалась, и содрогалась, и содрогалась от падающих бомб.

— …Ариман, сделай, как я прошу…

— …Ариман, что мы делаем?

— …Ариман…

Он открыл глаза, и призраки испарились. Дождь стучал по пластинам брони и стекал по ней ручейками. Небо рассекла молния. С небес и равнины за ним следили глаза и разумы. Все они находились точно там, где должны были. Расположенные. Наблюдающие. Ждущие. Тысячи прядей заклятия были задуты в варп, и местонахождение каждой души среди руин Тизки было именно таким, каким требовалось. Они ждали. И варп ждал вместе с ними.

Ариман посмотрел на Черный Посох в руке и разжал другую ладонь. В ней лежала крошечная щепотка грязи, засохшая в пыль. В центр упала капля дождя. Он медленно развернул мысль, и в воздух поднялся маленький шелковый мешочек. Туда с ладони потекла пыль. Тесемки затянулись, и горсть грязи привязалась к верхушке посоха.

Последняя пауза.

Последний удар сердец.

Последний вдох.

Он воздел посох.

Его воля и мысли взревели.

Варп услышал.

Призраки Просперо восстали вновь.

Дуги призрачного света поднялись из пепла и потянулись в космос. По лику Просперо заскользили огромные бледные очертания. Из штормовых облаков взвыли рты. Нити молний ужалили звезды. Психическая волна достигла кораблей, которые стояли на низкой орбите, и покатилась сквозь вакуум темными обрывками криков. У Сильвана на борту «Слова Гермеса» была лишь секунда, чтобы успеть зажмуриться, а затем мир взорвался изнутри его головы. Кричащие волны цвета захлестнули зрение. Он падал; мышцы вздулись так, что могли переломать кости.

Он упал на руку. Кости треснули от запястья до плеча. Он этого не почувствовал. В голове больше не осталось места для каких-либо ощущений. На него накатывали очертания и звуки — красные крики, белый, как укол иглы, лед — и сквозь них вращались строчки, что были именами и словами, которых он не знал, но понимал.

+Вставай, — позвал свивающийся варп. — Вставай+.

Игнис почувствовал, как появился образ, и пошатнулся. Жертвенник у него за спиной прорычал вопрос. Ктесий, находившийся на шаг впереди, оступился. По стенам коридора побежали молнии. Корпус «Слова Гермеса» застонал. По темному металлу стен покатились серебристые слезы.

Магистр Разрухи заставил себя выпрямиться, вынудил свой разум катиться вместе с хлынувшей сквозь него энергией. Он помог Ариману спроектировать то, что он сейчас делал, создал коэффициенты заклятия и способы равнения в элементах. Игнис почувствовал, как его формулы спиралью поднимаются сквозь варп, но они изменялись, комбинировались и расширялись вне пределов всего, что он предполагал.

И он находился не в том месте.

Ктесий быстро пошел дальше.

— Постой, — крикнул Игнис настоящим голосом, но призывающий демонов будто не услышал его и не замедлил шаг.

Игнис ощутил нечто, что точно должно было быть яростью. Это каким-то образом касалось Атенеума и было так в духе Ктесия — воспользоваться этим важнейшим из моментов для прикрытия… чего? Догадался ли он, что Санахт был жертвой, а не героическим мучеником? Мог ли Атенеум раскрыть ему что-то? Могли ли у него быть другие намерения?

Магистр Разрухи рванулся вперед, силясь достигнуть запертой двери всего в нескольких метрах от него. Из сочленений доспехов заструился дым. По ту сторону теней вибрировал варп. Ему следовало добраться до зала вместе с Ктесием. Неважно, зачем призывающий делал это — Ариман поручил Игнису присматривать за ним и недвусмысленно дал понять, что тот способен превратиться в угрозу вместо необходимого оружия.

Он сделал шаг, затем еще один. В венах закипал жар. Звуки боя были повсюду, грохочущие, словно штормовая волна.

— Ктесий! — снова крикнул Игнис, но призывающий демонов лишь ускорял движение, а варп раскручивался и замыкался в глубинных частях его мыслей.

В ушах взревели огонь и голоса мертвых. Он был частью единого целого, запертый в великом механизме, который разрастался в варпе от Просперо, пока просыпалось мертвое сердце мира. Он был шестеренкой, крутящейся согласно ритму и воле чего-то громадного и иного. Под кожей непроизвольно сокращались мышцы. Он чувствовал металл.

Мир померк.

Земля у него под ногами была не палубой «Слова Гермеса», это был Просперо. Огонь затянул небо взрывами. Он пытался идти вперед в свисавших с тела обломках доспехов, ведя за собой манипулу боевых автоматонов. Из дыма вырвались Волки. Автоматоны мгновенно остановились и открыли огонь. Из пушек забили стреляные гильзы. Он слышал проходящие между каждым выстрелом доли секунд.

Кулак Жертвенника врезался ему в спину.

Он начал поворачиваться, выплевывая киберприказы…

Но видение горящего Просперо исчезло. Корабельный коридор позади загромождал корпус Жертвенника. Ктесий был уже возле двери в зал Атенеума. Свет и тени танцевали по стенам и полу.

Игнис шагнул вперед. Числа слетали с его уст, и он не мог их остановить, ощущая каждую секунду, каждый угол между каждым краем и стыком.

Ктесий распахнул люк настежь и нырнул внутрь. С той стороны засиял синий свет. Мышцы магистра Разрухи скрутило, когда он всей своей волей заставил конечности повиноваться. Дверь осталась позади, и он окунулся в свет, заливавший зал.

Крик Просперо оборвался. Неподвижность и тишина обрушились на него подобно взрывной волне. Игнис рухнул на колени, пытаясь сделать вдох. Ктесий стоял прямо в проеме. Сферические клети по-прежнему висели в центре зала, но их решетки превратились в полосы черноты на фоне ослепительного света.

— Игнис, — прошипел Ктесий, — я там, где должен сейчас быть. Ты слышишь? Ты слышишь тишину?

Магистр Разрухи влил всю свою мощь в конечности. Его кулаки врезались в решетчатый пол, и он начал медленно подниматься, пока не выпрямился во весь рост; мышцы и доспехи кричали друг на друга, пытаясь работать вместе.

Ктесий стянул шлем, и Игнис увидел, что его взгляд прикован к заключенному в клетку Атенеуму. И те глаза стали холодными и синими. Как звезды.

— Я здесь, — сказал Ктесий, хотя Игнис не был уверен, к кому тот обращается.

Решетки сферических клеток чернели, их края стали оранжевыми от жара. Под кожей Атенеума извивались черви света. Его глаза были яркими солнцами. Под поверхностью черепа пылали кости и кровь. Он посмотрел на свои руки.

— Я… не… вижу… — Атенеум по одному сжал пальцы. — Ктесий?.. — Он повернул голову и посмотрел на Игниса. — Где Ктесий?

Игнис посмотрел на него в ответ. Голос и взгляд принадлежали не Атенеуму. Это был голос чего-то иного. Чего-то, что когда-то называлось примархом, а потом демоном. Это был голос Магнуса Красного.

— Почему я тут? — спросил голос, и горящая фигура прижалась к решеткам внутренней сферы. — Я потерялся, Ктесий.

Игнис попытался пошевелиться, но безуспешно.

— Ктесий, — произнес Атенеум, — ты должен освободить меня.

Отголоски мертвецов поднялись из пепла Просперо. Они воспарили в небеса колоннами вопящего света. Они вытащили себя из тины в телах из перемешавшихся обломков и расколотых доспехов. Они сотрясли руины Тизки своей болью.

Ариман смотрел, как из земли перед ним восстает остов из кристаллов и разломанных переборок. Он вырастал на фоне небес и завопил ртом из сломанных мечей. Шоковая волна расколола хрустальные развалины вокруг площади Оккулюма. Вопль все продолжался и продолжался, поднимаясь выше и выше и нарастая вместе с исходящей в реальность болью гибели Просперо. Она была оглушительной, раскалывающей душу. Пока граница между реальностью и варпом трещала, разворачивались образы ритуала.

Существо, восстававшее из обломков, обернулось. Ариман почувствовал направленный на него взгляд. Вопль, исходивший изо рта, был криком снарядов и воем волков. Пока он еще поднимался к небу, начала формироваться рука. Осколки брони и комья пепла стеклись воедино. С небес хлестал дождь, льдом взрываясь о существо. Оно замахнулось на Аримана. Рука создания раскололась. Оно попятилось, обломки начали сливаться обратно. Его форма еще больше разрослась от ярости.

Ариман ощущал горечь и смятение, поднимавшееся из колодца под Просперо. Потерянная ярость и ненависть всех тех, кто умер на этой земле, всех сожженных людей и павших Волков с Тысячей Сынов, теперь были свободны. Это походило на лесной пожар.

+Держитесь, братья+, — послал Азек и ощутил, как сотни сотен соединенных с ним разумов услышали это.

Он не мог чувствовать каждого по отдельности, но ему того и не требовалось. Он был пиком, точкой баланса всего, что произойдет.

Ариман слышал, как вдалеке, на самой границе восприятия, вырываются из варпа и полным ходом несутся к Просперо корабли.

+Они идут, братья. Империум идет+.

Азек ощутил, что они поняли его, и трансформировал мысли. Изменение прокатилось по разумам его братьев — и в варп…

Каскады молний замерли. Крики мертвых стихли. Дождь стал завесой из мерцающих капель, повисших в синюшных облаках. Ариман не мог ни повернуться, ни моргнуть. Он не чувствовал ни шока, ни удивления — застыл, будто неподвижная часть сцены, видеть и слышать которую мог только сам.

Рядом с ним задребезжало что-то похожее на шипящее дыхание. Затылок обдало теплом.

+Это пройдет, — прозвучал голос позади. — Как проходит все. Я не прервал твой ритуал. Он продолжится. Его конец почти неизбежен, и я не стремлюсь, чтобы ты потерпел неудачу. Пока нет+.

В пространство перед ним шагнула фигура. Ее кожа была пламенно-синей, а девять крыльев, волочившиеся за спиной, тускло поблескивали. Она не смотрела на Аримана, но окинула взглядом пейзаж вокруг.

+Твое поражение и гибель наступят скоро, но только когда ты будешь к этому готов. — Затем существо повернулось к нему. Под капюшоном горело единственное синее око. — Ты думал, я не отомщу тебе, мой неверный сын?+

Фигура склонила голову, и под горящим оком сверкнули кристаллические бритвенно-острые зубы.

XIV Перспективы

Пылевая буря миновала, оставив после себя город. Иобель видела, как она приближается, видела, как скрывает небо и катится по земле. Ветер стих как раз перед тем, как инквизитора накрыла волна пыли. У нее была всего пара секунд, чтобы поднять глаза и увидеть над собой вздымающийся охряный утес. Затем пыль оказалась повсюду, исхлестывая кожу и затекая в нос и рот. Иобель сжалась на земле. Она лежала неподвижно, свернувшись калачиком и прикрыв лицо краем одеяния, пока буря проносилась над ней.

Когда ветер утих, Иобель обнаружила, что конечности сдавливает тупая тяжесть — ее наполовину засыпало песком. Женщина поднялась, щурясь от солнечного света, и увидела город. Инквизитор стояла в центре открытого пространства, которое могло быть площадью или широким проспектом. К небесам тянулись фрагменты стен и колонн. Песчаные барханы вздымались и опадали, куда бы она ни бросила взгляд. Ветер и песок вгрызались в обломки, придавая им формы, что напоминали скорее оплавившийся воск, нежели камень.

Она осмотрелась. Тут и там валялись капители и куски каменной кладки. Большинство были того же цвета, что и песок, но некоторые — серыми, бледно-зелеными и голубыми. Глыбы, походившие на статуи, стояли погребенными по пояс в песке. Каждая из них, должно быть, высотой не уступала боевому титану. Иобель различила очертания, что могли быть головами, торсами и конечностями, иссеченные почти до полной бесформенности. Инквизитор представила, как эти огромные и мрачные лица взирают со своих постаментов на край мира. Вот только, конечно, все виденное ею было настолько же реальным, насколько она могла вообразить. Статуи были изглажены, но не песком или ветром, а забытьем, медленно лишавшим их черт и погребавшим под тяжестью времени.

— Эй! — крикнула она. — Если ты здесь, Магнус, то покажи себя.

Слова прозвучали глупо, и единственным ответом на них стало эхо.

— Если ты здесь…

— Покажи себя…

— Покажи…

— Себя…

— Се…

— Себя…

Иобель направилась глубже в руины, больше ничего не говоря. Спустя несколько сотен шагов она поняла, что тени движутся. Они огибали основания статуй, как будто солнце шло следом за ней.

Инквизитор остановилась, и тени превратились в неподвижные озерца. Ветер поднял с дюны узкий язык песка. Ее взгляд метнулся к нему, а затем замер.

Перед Иобель что-то стояло. Прямо рядом с ней. Достаточно близко, чтобы лицо оказалось прямо возле нее. Она не видела его ясно, просто очертания на границе зрения. Оно было там и прежде, еще до того, как инквизитор посмотрела на поднятый ветром песок, но несколько дальше. Иобель застыла на месте. Она была уверена, что если повернется в ту сторону, то там ничего не окажется. Но оно было там.

— Ты следишь за мной? — спросила Иобель.

— Да, — раздался тонкий голос, и тень рядом с ней шагнула в поле зрения.

Это оказался исхудалый мужчина. Сморщенная пятнистая кожа туго обтягивала кости. Иобель увидела проступающие на шее жилы. Человек натужно дышал, под насыщенно-синей курткой поднимались и опадали ребра. На пальцах постукивали перстни. Запястья и шею охватывали обручи из эбонита и кости. Он выглядел как жрец из минувших эпох, все еще продолжающий цепляться за жизнь.

— Кто ты? — спросила инквизитор.

— Я не причиню тебе вреда, — заверил мужчина. — Но я никогда не видел в городе кого-то еще. Никто не находил его прежде.

При последних словах Иобель вопросительно приподняла бровь. В голос мужчины закралась нотка властности. Женщина заглянула ему в глаза. Они были темными и спокойными. Когда-то в них таилась сила, отметила она.

«Если не жрец, — подумала Иобель, — то, возможно, король».

Человек выпрямился в полный рост, и тогда Иобель увидела его лицо. На фоне неба старик казался лишь наброском, вычерченным из тьмы.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала она.

— Меня звали Амон.

Человек вздрогнул, и кольца на его запястьях и пальцах застучали. Иобель глядела на него, не сводя глаз. В памяти всплыли слова мальчика у костра.

— Амон… — повторила инквизитор. — Мне знакомо это имя. Я слышала, как его когда-то произносил Атенеум, и видела воспоминания Аримана о воине, носившем это имя. Он был из Тысячи Сынов, воителем. Ты ничем на него не походишь, даже в воспоминании.

Амон сухо хохотнул и выступил из теней. У него было то же самое лицо, но теперь оно казалось более молодым, гладким и привлекательным.

— Думаешь, моя форма неизменна? В мире плоти и кости это всегда было ложью, а здесь и вовсе шутка. — Амон взмахнул рукой, и та рассыпалась серым песком, но когда он поднял локоть, предплечье оказалось целым и унизанным блестящими кольцами. — Ты ведь сама знаешь. Я вижу это. Не строй из себя дурочку. Я — Амон, наставник Магнуса Красного, а до него величайший мудрец Просперо. Я стоял в присутствии сущности, которую вы зовете Императором, и знаю каждого из его сынов. Это — факт, что не имеет единой формы.

«Иди к началу всего, — сказал мальчик. — Вот к чему все приводит в конечном итоге».

— Ты — начало для Аримана? — Иобель обвела взглядом руины. — Этот город — начало? Вот почему я нашла тебя?

— Почти правильный вопрос. — Амон усмехнулся. — Нет, я — не начало всего, Иобель.

Ее голова резко дернулась. Он наблюдал за ней, не мигая.

— Да. Я знаю, кто ты такая, и знаю, что ты ищешь отца Тысячи Сынов.

Она смотрела на него, взвешивая варианты.

— Ты…

— Видел его? Нет.

— Тогда зачем ты здесь, кроме как ради утоления нужды в наставничестве?

Он рассмеялся, и звук грохотом прокатился по развалинам и барханам.

— Ты задавалась вопросом, зачем ищешь Магнуса? — Амон поймал ее взгляд и недобро ухмыльнулся. — Нет, я так не думаю.

— У меня свои причины.

— Свои? Или кого-то другого?

— Кто еще это может быть? — спросила Иобель.

— Ариман, — сказал он и шагнул к ней. — Это его мысленный пейзаж. Пусть это дальний закуток его разума, но он создан из его сознания и подсознания. В определенном смысле по его воле я говорю эти слова, а эти песчинки падают с моей руки, — Амон зачерпнул горсть песка и позволил ему высыпаться сквозь унизанные кольцами пальцы. — Мы — мечты, потерявшие свой путь, и наши мысли более нам не принадлежат.

Иобель вспомнила фигуру в красном плаще, сидевшую возле костра, пока Ариман ей объяснял, что она мертва. Он не видел фигуру и не слышал того, что она говорила Иобель.

«Он прав, — произнесла фигура. — Но ничто не является таковым, каковым кажется».

— Это царство более не принадлежит Ариману всецело, — сказала она, наблюдая за тем, как Амон обходит ее. — Варп слишком сильно затронул его, слишком много сложностей наслоилось друг на друга, слишком много структур было выстроено, чтобы удерживать его мощь. Он не хозяин себе и не хозяин мне. У тебя был выбор, как появиться. У меня — каким путем идти.

— Выбор? Выбор? Разве узники в темнице выбирают, в каких обносках им ходить? Вот кто мы такие. — Он воздел руки к небу и развел их в стороны, и Иобель поняла, что Амон не отбрасывает тени и что контуры его фигуры размываются, если смотреть в упор. — Я такой, каким ты нашла меня, потому что это все, что осталось. Я — Амон, но Амон, взращенный из оставшихся Аримановых воспоминаний. Фрагменты, соединенные в образ того, кто когда-то жил.

— Значит, ты мертв.

— Разве не все мы мертвы? — Амон скривил губы, и Иобель вздрогнула. — Но да, там, в реальности, Амона больше нет. После того как меня… развоплотили, Ариман выбросил половину воспоминаний обо мне на задворки своей сущности. — Он прервался и посмотрел на Иобель оценивающим взглядом. — Но я забыл, что ты и так знаешь это…

Иобель нахмурилась:

— Я видела тебя в воспоминаниях Аримана, когда ты был воином Тысячи Сынов, но не видела, как ты умер.

Его губы снова скривились.

— Он предпочел забыть этот момент. Вот почему я здесь. Изгой в его разуме, шип в его убежденности.

— Что он хотел забыть о тебе?

— Что когда-то я был человеком. Человеком, который бы состарился и умер, не стань воином Императора. Что я был учителем. Что я оказывался прав куда чаще, чем неправ. Что он убил меня, вместо того чтобы признать, что он ошибался.

— Тогда почему ты до сих пор существуешь?

— Могу спросить тебя о том же. Почему ты все еще существуешь, инквизитор?

— Я — искажение, от которого Ариман не может избавиться, — ответила она.

Амон пожал плечами, как будто признавая такую возможность, но намекая на то, что это маловероятно.

— Если это так, то не исключено, что я такой же. Не исключено, что я упорствую в идее, будто прав мог быть кто-то другой. Не исключено, что сомнение — это моя функция. — Он испустил протяжный вздох, и его лицо стало усталым и древним. — Наш час почти пробил. Спасибо, Иобель. Думаю, что если бы знал тебя при жизни, то нашел бы крайне интересной. — Небо чернело, солнце скрылось за горизонтом, не пересекая небосклон. — Задавай свой вопрос, инквизитор.

— Где все началось? — спросила она. — Для Аримана — где все это началось?

— Хороший вопрос.

— Ты знаешь ответ?

— Есть много вероятностей. Просперо… Планета Колдунов… обе могут быть началом, в зависимости от того, какое путешествие ты имеешь в виду.

Ответь мне! — отрезала она.

Ветер поднял песок.

— Чтобы узнать ответ, тебе нужно задать другой вопрос, — раздался затихающий голос. — Не почему началось путешествие, но кто начал его?

Иобель подняла глаза.

Солнечный свет коснулся кожи. Ночь исчезла. По пустыне перед ней мчался ветер. Она нахмурилась.

На землю упал небольшой темный предмет. Она нагнулась, прикрывая глаза от яркого света. Он выглядел как кусок дерева, размером с предплечье, наполовину погрузившийся в песок. Иобель потянулась к нему и осторожно вытащила. Дерево было черным, старым, края предмета растрескались. Поверхность была иссечена, но инквизитор разглядела птиц, спиралью поднимающихся к неровному кругу солнца. Она повертела предмет в руках, пытаясь вспомнить, не сталкивалась ли прежде с чем-то похожим. Кусок дерева казался знакомым, словно часть чего-то, что она уже видела, но не поняла.

Иобель выпрямилась и спрятала фрагмент в складки одеяния. Вокруг нее к горизонту миражей тянулась пустыня.

Перевертыш бежал. Скорлупа брони двигалась вместе с ним. Сразу за ним следовали другие чудовищные фигуры в рассеченных пополам черным и красным доспехах. Вокруг них судорожно мигал желтый свет. Впереди показались ряды пробивных капсул. Кабели и трубки, отсоединявшиеся от модулей капсул, исходили паром и искрились.

— Вражеские корабли входят в радиус огневого поражения, — раздался у него в ухе человеческий голос. Перевертыш узнал голос одного из лейтенантов коммодора Исхафа, его слова сочились напряжением и самоконтролем.

— Готовность ударной группы Инкарнида — двести тридцать секунд, — ответил по воксу Перевертыш; его рот в совершенстве воспроизвел голос Умиэля.

Космические десантники позади разбежались по своим местам. Поршни закрыли люки в бортах пробивных капсул. С ревом разматывающихся цепей опустились магнитные подъемники. Капсулы взмыли в воздух и вошли в ожидающие отверстия пусковых труб. Каждая из них представляла собой узкий бронированный конус размером с танк. Орудийные установки опоясывали диафрагменные люки на днищах. Вдоль бортов ждали сложенные клиновидные опоры. Если капсула достигнет корпуса корабля, эти ноги вгрызутся в броню, словно челюсти клеща, и орудийные установки пробьют брешь, через которую внутрь смогут спрыгнуть пассажиры.

Перевертыш достиг капсулы и шагнул в сумрак внутри. Почетная гвардия Умиэля последовала за ним. На каждого из них опустилась магнитная обвязка. Сумрак содрогнулся от металлического грохота, когда подъемник захватил капсулу и качнул в воздух. Вокруг нее с барабанным грохотом сомкнулась пусковая брешь. Подъемник отсоединился. Перевертыш осмотрел свою почетную гвардию, пробежавшись взглядом по оружию, закрепленному на бедренных пластинах брони, а также отметив текущие по дисплею шлема руны готовности. Как это бы сделал Умиэль.

— Ударная группа Инкарнида к запуску готова, — произнес Перевертыш. — Молот падает по вашей команде.

— Будьте наготове, Инкарнид, — отозвался человеческий голос.

Перевертыш стал ждать. Чувства выскользнули из тела и понеслись наружу, находя глаза членов команды на мостике в полукилометре над ним, прокрадываясь в датчики сервиторов и пилотов, летавших в пустоте неподалеку. Он ждал, пока близился следующий шаг на его пути.

Корабль, на котором находился Перевертыш, был боевой баржей. Нос в форме молота был выкрашен в багрово-черные цвета, отмечавшие ее как военный корабль Сангвиновых Ангелов. Ее орудия были достаточно мощными, чтобы сокрушать города, а внутри корпуса ждали наготове триста воинов Адептус Астартес. Как и все корабли подобного рода, она обладала названием, говорившим о воинственности своих творцов. Баржа называлась «Гнев веков», и она была не одна.

Вместе с «Гневом веков» к Просперо направлялись еще десятки кораблей. Огонь их двигателей рассекал вакуум космоса. Над и под более крупными судами проносились эскадры быстрых эскортов. Рядом кружили рои боевых кораблей и бомбардировщиков, сверкая злобой и отраженным звездным светом. Просперо представлялся далеким и размытым кругом. Его поверхность вспыхивала и мерцала, словно была сферической грозовой тучей.

Даже на таком расстоянии Перевертыш ощущал, как на мир давит варп, открывая раны ее прошлого. Между планетой и имперским флотом в свободных построениях зависли сотни кораблей. Варп наложил свой отпечаток на каждый из них. Вокруг орудийных портов скалились лица. Корпуса десятков судов переливались маслянистым блеском. Вдоль хребтов турболазеров вихрились спирали света. Это был флот без единства, но всеми командовали сыны Просперо, ответившие на зов Аримана. Те, кто решил найти применение своим мечам и силе в другом месте, уже ушли или бежали к границе системы. Те же, кто нашел нужным остаться, ждали встречи с Империумом, который намеревался сжечь их родной мир во второй раз.

В ядре ждущих кораблей находилось судно с черно-золотым корпусом. Перевертыш увидел на мостике разум его повелителя, пылающий холодно и ярко, и услышал, как с его губ слетел приказ.

— Огонь, — произнес Хайон, и черный корабль промолвил первое слово в сражении.

В пустоте замерцали потоки плазмы. Забили снаряды. Щиты начали шипеть и сбоить. Затем имперский флот ответил. Торпеды и снаряды полосами рассекли черноту. Все больше собравшихся у Просперо кораблей открывали огонь. Если смотреть над вектором имперской атаки, битва представляла собой полумесяц огней двигателей, приближавшийся к неровному острию защитников. Плотность огня увеличивалась. Снаряды и лазерные лучи встречались на полпути, и пустота между флотами утонула во взрывах.

Перевертыш почувствовал, как корабль содрогнулся. В уши ввинтился писк предупредительных сигналов. Боевая баржа встретила первую волну. Задача корабля, а также быстрых ударных судов поддержки заключалась в том, чтобы не просто сойтись с защитниками, но пробиться сквозь них. «Гнев веков» был здесь не только как воин, но и как палач. Когда они проломят заслон, меньшие корабли рассеются по низкой орбите и очистят ее от вражеских судов, давая боевым баржам возможность подойти достаточно близко, чтобы сбросить на планету циклонные бомбы.

— Все отряды, мы у линии огня, — прозвучал монотонный голос сервитора. — Приготовиться к запуску. Пусть свет ярости осветит вам дорогу.

Перевертыш улыбнулся похищенным лицом, продолжая ждать.

«Раз».

Факелы померкли, когда Кнекку отсчитал первый удар сердца. Звуки и психическое бормотание Планеты Колдунов стихли.

— Услышьте меня, управители сокровенных безмолвных путей, — слетел с его уст дымкой застывающего дыхания напев; мышцы как будто налились свинцом.

«Тебе не следует делать этого, — произнес голос на задворках мыслей. — Должен быть другой путь».

«Два».

Кнекку занес сжатый обеими руками кинжал. Мыслью коснулся лезвия. То ярко засияло, и факелы потускнели еще больше. Зал в башне стал осыпающимся кругом гаснущего света.

— Услышьте меня, надзиратели Лабиринта. — Кнекку почувствовал, как в горле и легких образовывается лед.

«У тебя есть задание. Есть долг. Ариман и Изгнанники возвращаются, и ты должен их встретить», — грохотала у него в черепе с растущей настойчивостью мысль, несмотря на все попытки прогнать ее. Но затем он вспомнил сухой хрип последних слов Алого Короля.

+Я совершил ошибку, сын мой+.

«Три».

Кинжал рассек кожу, мышцы и кость. Кнекку пронзили свет и боль, а затем лавиной обрушилась тьма.

Правое сердце остановилось.

Колдун встал.

Он больше не был в башне. Его тело все еще оставалось там, на каменном полу с ритуальным ножом в сердце, но разум и душа скользнули в глубочайшие царствия хаоса. Он был ментальной проекцией, мыслеформой, заброшенной в Море Душ.

Но Кнекку не чувствовал никакой разницы. На нем была та же одежда, что и в башне. Красно-синие одеяния развевались как будто на ветру, вот только ветра не было. Постепенно мир стал проступать перед его глазами. Он стоял на каменном лестничном пролете. По обе стороны обрывались отвесные пропасти. Глубины внизу были скрыты в серебряной дымке. Над ним ввысь тянулись другие пролеты, извиваясь и встречаясь под невозможными углами. Куда бы он ни бросал взгляд, расстояние скрадывал сумрак.

Кнекку посмотрел на грудь. Под кожей пульсировал свет, пылавший подобно заключенному в клетке ребер солнцу.

— Еще бьется, — раздался голос над ним.

Он взглянул вверх, поднимая руки. Со ступени над его головой смотрело широкое кошачье лицо. Оно повернулось, и шерсть приобрела цвет шлифованной меди. На него глядели два ряда глаз разного цвета и с разными зрачками. — Ты просуществуешь здесь еще сколько-то, Кнекку. Ты выиграл себе время. Достаточно ли? А вот это интересный вопрос.

Существо вздохнуло, лизнув воздух розовым языком. Кнекку узнал его, хотя раньше не видел этой формы.

— Авениси?

— Это было так давно, старый друг. Сколько времени миновало для тебя? Тысяча лет, прожитых после Просперо? Две? Три? Больше?

Кнекку посмотрел на демона, который когда-то назывался его тутеларием. Когда он в последний раз видел его, тот сменил мех и кошачью форму на пылающие когти и щупальца. Это произошло на Просперо, и тех пор он больше не пользовался услугами существа. Он знал, почему — из-за чувства предательства, столь же острого сейчас, как и тогда, когда он вместе с остальным легионом узрел истинную природу ангелов, с которыми десятилетиями делился своими мыслями.

— Зачем ты здесь?

— Чтобы помочь тебе пройти по Лабиринту. Помочь тебе отыскать Алого Короля.

— Я не призывал тебя.

— А я не звал тебя в Лабиринт, но оба мы здесь. — Существо прыгнуло и аккуратно приземлилось на ступеньки прямо перед ним. Его шерсть была синей, но в движении меняла оттенок. — Начнем? Твое время не безгранично.

— Что, если мне не нужна от тебя помощь?

— Тогда у тебя не будет решающего преимущества.

— Кто тебя прислал? Кто знал, что я приду сюда?

— Все. Никто. Кто-то.

— Мне больше не нужны загадки.

— Нет, тебе нужна крайне специфическая помощь, поэтому я здесь. Тебе нужно начать двигаться, иначе Лабиринт поглотит тебя. Ему не нравится то, что не пытается отыскать что-либо.

Кнекку посмотрел на ступени перед собой и замер. Они изменились. Теперь они вели не вверх, но вниз, в серебристый сумрак. Секунду он размышлял, беря мысли под твердый контроль.

— Ты ведь не размышлял над этим всерьез? Не в твоем духе действовать в панике, не продумав все шаги и вероятности. Может, ты изменился сильнее, чем я думал?

— Молчать! — прорычал Кнекку, метнув взгляд на Авениси.

Когда он оглянулся, ступени слева от него стали ступенями перед ним. И еще одними — справа.

— Ты здесь, чтобы найти Алого Короля, — быстро сказал Авениси. — Каково твое начало?

— Начало…

— Повод, мысль, заставившая тебя пойти на это, то, что ты вспоминаешь, думая о нем?

«Я совершил ошибку, сын мой», — мысль возникла прежде, чем он успел подумать о ней, и перспектива как будто изменилась — ступени, что возникли слева от него, теперь стали просто тенями, отбрасываемыми в туман, а ступени, шедшие вниз, теперь вели вверх.

— Пойдем, — сказал Авениси, проскользнув мимо. — Шаг за шагом.

Кнекку взглянул на кошачью фигуру демона, поскакавшего по лестнице, никогда по-настоящему не касаясь камня. Существо остановилось и оглянулось, склонив голову набок, ряды глаз замерцали радугой цветов.

Секунду Кнекку колебался, а затем начал подниматься следом.

XV Погребальный костер

Ариман смотрел в синий глаз демона. Он мог думать, но у мыслей не было чувств. То, что он видел, было невозможно. Попросту невозможно.

+0, еще как возможно, — сказал демон. — Я ждал этого момента, наблюдая за тобой, помогая тебе дойти до него, направляя твой путь, пока твое появление здесь не стало неизбежным. Пока не исчезла всякая возможность свернуть. Пока ты бы не стал готов получить единственную награду за предательство+.

Ариман попытался что-нибудь сказать, пошевелить конечностями, но понял, что не в состоянии даже дернуть пальцами. Вихрь света неподвижно висел вокруг него. По обе стороны замерли воины Рубрики, их пылающие глаза ничего не видели.

+Это происходит не в реальности. Вот почему ты не можешь двинуться. Я не борюсь с тобой. Я никоим образом не изменяю того, что ты делаешь. Это просто соединение между двумя моментами, пробел во времени, который я заполнил этим… визитом+.

Демон сместился ближе, его фигура рассеивалась в дожде и дыму, словно проекция.

+Когда пришли Волки, я бы позволил сжечь этот мир за наши грехи. Мы заслужили того, чтобы умереть здесь, все мы. Но ты… Ты осмелился счесть себя выше меня. Ты стал бороться. Ты не принял наказания. Ты отверг меня, — существо указало стеклянным когтем на развалины города и разворачивающийся ритуал, — и теперь заплатишь всем тем, что тебе дорого+.

Ариман чувствовал, как мысли и реакции пытаются преодолеть момент, но все, что он мог видеть, это демон, все, о чем мог думать, это его слова.

+Я — твоя немезида, Ариман. Я — тень, что идет за твоими деяниями и лишает твою славу блеска. Я — горечь, что душит надежду. Я — отец, которого ты забыл, отверг, предал. И я жду тебя так же, как ждал, наблюдая, все это время+.

Демон отступил, его позвоночник затрещал, и тень под капюшоном разрослась и потекла, будто новая кожа. Очертания отваливались кусками — подобно жиру с варящегося трупа. Он съежился до тела из иссеченных шрамами мышц и повис в воздухе, закованный в серебряные цепи. Глаза стали черными дырами над утыканным иглами ртом. Это был образ демона, которого Марот сковал в одном из братьев Астрея, демона, которого Ариман считал грубой мощью простого голода, демона, которому он годами позволял сидеть в сердце своего флагмана.

+Я пробыл с тобой так долго, наблюдая, направляя, помогая. Ты никогда не задавался вопросом, почему позволил мне существовать среди своих сородичей, никогда не переступал ямы, что я вырыл в твоем разуме. Так много ям за такое короткое время… но теперь я хочу, чтобы ты видел, хочу, чтобы знал: я говорю не одну лишь правду. Я говорю о судьбе, о судьбе, которую я создал для тебя. Там, у края дороги, я жду и увижу, как ты сломаешься+, — осклабился он в иглозубой ухмылке.

Демон подступил ближе, и Ариман смог увидеть сквозь него застывшие капли дождя и руины города.

+Я бы дал тебе отправиться дальше в неведении, но у мести много ликов, и знать, что ты потерпишь неудачу, и увидеть, как все разрушится, — это наслаждение, от которого я не смог отказаться+.

Демон повернулся, и его форма снова задрожала и начала изменяться. Теперь на Аримана взирало новое лицо с новой фигурой, словно обратная сторона монеты.

Колдун почувствовал, как застывшее мгновение зачаточно тряхнуло.

+Ты уничтожил меня. Ты уничтожил моих братьев. Ты сделал меня подобным тебе, а затем бросил судьбе. — Ариман ощутил, как вокруг него скручивается что-то громадное, и холодное, и темное. — Ты поклялся спасти моих братьев. Теперь же я отплачу тебе тем, что нарушу данную тебе клятву. Если твои замыслы можно разрушить, я разрушу их, — произнес Астрей. Краем глаза Азек заметил, что капли дождя медленно заскользили с неба. Вспышки молний начали наливаться яркостью. — И тебе известно, что я могу исполнить это обещание. Я — судьба, что наконец пришла+.

Момент миновал, и звук шторма накатил на него с ревом вернувшейся ярости; потрясение и откровение обрушились на Аримана, словно падающая гора.

Дверь вывернуло из стены с грохотом срезаемых болтов. Жертвенник ухватился за косяк и расширил проем. Игнис чувствовал, как изо рта течет кровь. Глаза заволокло красной пеленой. Атенеум, или Санахт, или что-то другое было пылающим пятном света позади силуэта Ктесия. Звуки ритуала, поднимающиеся с Просперо, исчезли. Их сменила резонирующая нота, похожая на звон бьющегося стекла или готовый закричать голос. Из легких резко вырвался вздох.

Взгляд Игниса переметнулся на Атенеума. Если у сущности еще и оставалось тело, он больше его не видел. Фигура внутри клетки превратилась в язык радужного пламени. Ему нужно встать. Нужно…

— Я должен освободиться, — произнес Атенеум голосом, что был хором. — Сыны мои. Я буду свободен.

Ктесий оставался неподвижным, как статуя, его глаза — зеркала, что отражали пламя внутри клетей.

Атенеум прикоснулся к решеткам.

— Я буду свободен, — сказал он, и металл распался, словно горящая паутина.

Игнис понял, что опоздал.

Атенеум шагнул в воздух. Его глаза были огненными провалами. Вокруг головы ревела корона пламени. Он протянул руку к Ктесию, словно чтобы благословить его.

Пальцы Атенеума почти коснулись лица Ктесия, когда кулак Жертвенника врезался в призывающего демонов. Атенеум гневно взревел. Из его рта хлынул огонь. Броня автоматона пошла пузырями, когда он встал между Атенеумом и Ктесием.

— Игнис! — крикнул Ктесий.

Тот увидел, как призывающий встает с пола, протягивая руку, но тянулся он к Игнису, а не к пылающей фигуре Атенеума, и его взгляд прояснился. Посох Ктесия валялся на палубе между ними. Игнис интерпретировал и просчитал намерение призывающего демонов. Жертвенник издал предупреждающий щелчок. Атенеум одним жестом вздернул автоматона в воздух. Ктесий поднял руку.

Игнис нырнул, схватил посох и подбросил. Холодное железо зазвенело, когда Ктесий поймал его, взметнул вверх и выговорил три звука, похитившие тепло из воздуха. Символы, вырезанные на стенах, вспыхнули ослепительной яркостью. Игнис почувствовал, как разум сковало. Воплощение Атенеума свело судорогой, спина выгнулась до невозможности, изо рта выплеснулась струя красного пламени. Его затрясло, а затем пламя исчезло, и он рухнул на палубу.

Ктесий тяжело дышал, подбородок заливала кровь.

У Игниса все еще кружилась голова, когда он посмотрел на призывающего. Он открыл рот, чтобы спросить, что случилось, но тот заговорил первым:

— Что случилось?

Игнис помолчал, моргнул и просчитал вероятности.

— Ты… попал под его…

— Чары… — прошипел Ктесий.

Игнис попробовал понять, не шутит ли призывающий демонов. Ктесий пытался подняться, но ноги не повиновались.

— Сквозь него течет энергия, — тяжело дыша, продолжил он. — Похоже, она разъела оковы зала и клетей. — Он указал на пылающие в стенах символы. — И в который раз я рад, что неизменно считаю самый худший исход самым вероятным.

Игнис снова моргнул. Неужели Ктесий не слышал, что сказал Атенеум? Не слышал, что тот назвал их не братьями, а сынами? Лгал ли ему призывающий? Игнис замер, пытаясь просчитать дальнейшие действия. Как бы поступил Ариман?

Он открыл рот.

Ктесий вновь попробовал подняться.

— Нужно забрать его, — сказал призывающий демонов. — Атенеума нельзя уничтожить, и я даже не хочу думать о том, что случится, если мы попытаемся. От этого зала теперь никакого проку. Я снова подчинил его, но оковы нуждаются в присмотре. Поэтому он должен оставаться со мной. Будь проклята моя старческая плоть! — Ктесий вновь попытался встать и упал, тяжело дыша.

Игнис как раз собирался подойти, когда Жертвенник встал над Ктесием и с грохотом поршней вздернул его на ноги. Мгновение тот выглядел удивленным, а затем рассмеялся.

— Возьми его, — он указал на лежавшего без чувств Атенеума.

Жертвенник развернулся, но не сдвинулся с места.

Игнис все еще размышлял. Он считал, будто Ктесий выяснил, что Санахт стал Атенеумом не по своей воле, но теперь был в этом уже не так уверен и даже близко не знал, как следует поступить. Оставалось следовать за образом событий, спроектированным им с Ариманом.

— Выполняй, — приказал он Жертвеннику.

Автоматон взял Атенеума на руки.

— Лучше идти к посадочным палубам, — сказал Ктесий. — Погребальный костер скоро разгорится, а потом… нам нужно быть готовыми, верно?

Он похромал к выходу. Игнис чуть задержался. С Ктесием все еще было что-то не так, что-то в его внезапном выздоровлении и сосредоточенности беспокоило магистра Разрухи.

Жертвенник прощелкал вопрос. Игнис кивнул, и оба направились следом. Ведь если подумать, какой у них был выбор? Ктесий очевидно прав: скоро у них не останется времени размышлять над загадками.

«Сын мой…»

Время резко потекло снова. Ариман выдохнул. Дождь исхлестывал город вокруг. Он чувствовал мысли своих братьев, ритуал снова и снова прокручивался у них в мыслях со все возрастающим ускорением.

«Сын мой…»

Лицо и слова демона кричали у Азека в сознании, прорываясь сквозь его спокойствие, разрушая концентрацию и ввергая ее в неодолимые сомнения.

«Сын мой…»

Этого не могло быть. Они изменили Магнуса. Все те тысячелетия назад они сделали его цельным. Этого не могло быть…

Только если…

«Сын мой…»

Щупальце эфирной энергии проникло в разум. Сознание вздрогнуло. Вокруг взревели от гнева колоссальные фигуры из сокрушенной брони и разбитых кристаллов. Кинетические щиты раскололи тьму мелькающими вспышками белизны. Варп был повсюду — материя стала блеклой тенью в его восходящем свете. Он падал, продолжая стоять.

На Аримана из тьмы смотрело лицо Астрея, сияющее чистой ненавистью, подобное аверсу монеты.

«Я был слеп. Я не увидел того, что следовало бы».

Он подумал о фигуре в красном из снов. Подумал об Иобель, о словах, которые она когда-то выкрикнула с высочайшей башни его воспоминаний:

«Ты проиграешь. Ты один. С тобой остались только враги и предатели, Ариман».

Он терял контроль над происходящим. Вся энергия, все столь тщательно выведенные линии структуры и значимости, протянутые сквозь материю и время, все точки фокусировки — все разламывалось. Заклятие поднималось в вари, словно раскат грома, окрашенный кровью и ослепительным светом. Оно достигло границ сотворения и врезалось в оковы воли, которые удерживали его. Ариман чувствовал, как оно давит на реальность, давит на разум. В носу лопнули сосуды, и горло наполнилось привкусом железа. Осколки серебра в груди коснулись сердец, когда вся его мощь выплеснулась наружу. Разум Аримана встретился с замыкающими элементами ритуала.

«Я не проиграю».

Он нашел в мыслях последнее озерцо спокойствия и влил в него всю концентрацию.

Мир замедлился до биения сердец. Серебряные осколки в груди походили на острые зубы, вгрызающиеся в сознание, но он преодолел ощущение. Ариман увидел и почувствовал ближайшее будущее: корабли, прорывающиеся сквозь заслон в космосе, падающие бомбы, вспышку — и почувствовал, как взрывная волна срывает с его костей плоть и доспехи. Увидел, как тысячи братьев, которых он собрал подле себя, превращаются в серый пепел, кружащийся на огненном ветру. Это случится. Будущее неслось вперед, лишая его такого нужного времени.

Он сформулировал единственную мысль и бросил ее вверх, сквозь облака, в пустоту. Он не посылал ее какому-то конкретному разуму. Ариман не знал, кто еще оставался, чтобы услышать ее. Корабли, сдерживавшие имперский флот, были не с ним, не на самом деле. Они решили остаться ради этого момента, возможно, желая сразиться в битве, проигранной ими тысячи лет назад, возможно, из верности, которая заставила их встать рядом с ним. Неважно, почему они были здесь, главное то, что они были.

+Больше времени! — крикнул он. — Нужно больше времени! Ради легиона, что создал нас, нам нужно больше времени!+

Послание влетело в бурлящий варп, поднимаясь, будто горящая стрела, выпущенная в ночное небо. Ариман потянулся, чувствуя ритм ритуала, вслушиваясь в бесконечную песнь. Он вновь стал одним целым с разумом. Ритуал все продолжался и продолжался, прекрасный и ужасающий — и незавершенный.

«Прошу, — подумал он. — Услышьте меня. Дайте мне время».

+Мы дадим сколько сможем,+ — раздалась мысль, которая преодолела гул мертвых голосов.

Ариман узнал говорящего.

+Спасибо, Хайон, — послал он. — Мы еще встретимся+.

+Это… это уж наверняка+, — вернулся угасающий голос Искандара Хайона.

Ариман посмотрел в небеса и почувствовал, как течения времени изменили свой ход. Он потянулся ко всем соединенным с ним разумам и заговорил:

+Уже скоро, братья мои+.

И разумы Изгнанников ответили ему безмолвным унисоном:

+Мы поднимаемся+.

— Ангелы Терры… — прохныкал Сильван, — простите и защитите меня.

Он попытался найти панель управления створками, но руки не работали как следует. Ничто не работало как следует. Его пальцы стали безвольными тряпками, жар лихорадки опалял кожу. Часть его была поражена тем, что он еще жив. Казалось, голову жалило изнутри. Куда бы Сильван ни бросил взгляд, все полыхало. Пространство перед кораблем заполнила решетка взрывов. «Слово Гермеса» находился теперь так близко к Просперо, что его почти накрывали бури. Корабль остался без щитов, обрушившихся из-за мощных разрядов клокотавших вокруг штормов, но продолжал цепляться за позицию, борясь с силами, которые пытались утянуть его вниз.

Битва над «Словом Гермеса» вспыхивала ярче, чем звезды и солнце. Ближний космос превратился в горнило сплошного света и зарядов плазмы. Имперский флот шел на прорыв. В авангарде двигались гранд-крейсеры с похожими на глыбы носами, пробиваясь сквозь сеть защитников. Корабли, сталкивавшиеся с ними, ломались один за другим — некоторые давали последние залпы и бежали, израсходовав запасы преданности до конца. Другие продолжали удерживать позиции или проходили перед фронтом приближающегося флота, ведя огонь и получая повреждения, как будто это уже само по себе было победой. Они не действовали как одно целое — единство изначальной обороны рассыпалось под орудиями имперских судов.

— Давай. Давай. Прошу…

Его пальцы снова соскользнули с панели управления створками. Сильван тяжело задышал, и свисавшие с его тела складки кожи вздрогнули, когда он всхлипнул. Голова все еще горела от видений, поднимающихся с планеты под ногами. Варп сиял неровным светом. Надо всем извивались огненные змеи. В хрустальный обзорный экран со звоном, похожим на стук дождя, врезалось облако обломков. Навигатор поднял глаза.

В верхнюю часть корпуса ближайшего корабля угодила торпеда, и тот стал крениться носом к поверхности. На хребте вздулись взрывы. Башни вдоль него треснули. Сильван почти услышал, как кричит корпус, попав под шквал. Внутри обнажившейся суперстуктуры разгорались огни. Варп заискрился, когда перед смертью тысячи жизней вспыхнули ужасом. Просперо утянул судно в свои воющие объятия.

Из пламени битвы вырвался имперский корабль. Его нос в форме молота покрывали нити оплавившейся брони. Он начал грузно разворачиваться, попутно обстреливая из орудий суда, что все еще находились в атмосфере Просперо. Сильван знал, что это за корабль. Три десятилетия он водил один из таких сквозь варп. Это была боевая баржа Адептус Астартес, и она направлялась прямо к «Слову Гермеса».

Посреди огненного ада черно-золотой «Воплощенный» совершил разворот и ринулся к боевой барже. Он рассек щитами взрывы, и те зашипели светом, прежде чем обрушиться. Пушки вдоль бортов открыли огонь, разрывая врагов. Корабль шел наперерез боевой барже, толкаемый двигателями подобно брошенному копью. Сильван видел, как от нырнувшего к своей добыче «Воплощенного» волнами исходит злоба.

Руки навигатора застыли над пультом управления створками. По хрусталю застучали крошечные кусочки мусора.

Боевая баржа находилась так близко, что ее орудия и открытые порты походили на черные глаза, смотревшие прямо на него. «Воплощенный» открыл огонь. Дорсальные лазеры прочертили к барже полосу слепящего света. Щиты имперского корабля свернулись. «Воплощенный» приближался, неудержимый, мстительный. Но он был один.

Завесу пламени пронзил еще один имперский корабль. Он уступал размерами боевой барже, но все равно казался горной грядой из металла и орудий. На его носу красовались золотые разряды молний размерами с жилой блок. Это был ударный крейсер, меньший, но не менее смертоносный представитель флота Адептус Астартес. Из него выплеснулись десантно-боевые корабли, тут же устремившиеся к планете. Следом двигалась вторая боевая баржа, такая же, как первая, только ее корпус от носа до кормы был угольно-черным. На вершине мостика расположилась огромная серебряная голова ястреба.

«Воплощенный» заложил вираж, когда новоприбывшие враги устремились к нему. На корабли Космического Десанта обрушились шквалы батарейного огня и потоки лазерного света. Огонь рассеялся о пустотные щиты. Черно-золотой корабль оказался в самом центре смыкающихся вражеских когтей. Он дал последний яростный залп, развернулся вокруг своей оси и ринулся от Просперо в открытый космос.

Сильван услышал, как с его уст сорвался стон.

«Что Ариман творит? Почему он не предвидел катастрофы? Что он делает на планете? Почему он допустил это?»

Три судна Космического Десанта приблизились к Просперо. Орудия кораблей на ультранизкой орбите безмолвствовали. Если они откроют огонь, то рухнут на планету.

Троица вражеских кораблей полностью поглотила внимание Сильвана. Между ними проносились силуэты бомбардировщиков и истребителей.

— Милостивый… — начал он.

Одна из боевых барж выстрелила. Из ближайшего корабля вырвалось полотно света. В этот раз Сильван упал, руки, пытавшиеся ухватиться за воздух, свело судорогой. «Слово Гермеса» тряхнуло от докатившейся до него взрывной волны. Навигатор распластался на полу. На мгновение он ослеп, а затем свет того, что пошло следом, затопил его сквозь обзорный экран. Каким-то образом он снова видел, как будто его глаза просто стряхнули мимолетную слепоту. Где-то в другом месте и в другое время он бы задался вопросом, как такое может быть, и нашел бы все возможные объяснения потрясающими. Ужас того, что он затем увидел, лишил Сильвана способности размышлять.

Из боевой баржи в верхние слои атмосферы Просперо посыпались крошечные предметы. Навигатор увидел точки огней, когда включившиеся двигатели остановили неуправляемое падение. Он узнал их с первого взгляда, хотя никогда не был свидетелем применения. Сильван всегда оставался в своих покоях, когда корабли, которые он вел на войну, делали свою работу. Но ему и не нужно было видеть их раньше, чтобы знать, каким было их предназначение. Это были пробивные капсулы, и их появление означало, что Ангелы Смерти уже в пути.

Сильван поднес руки к глазам, но не сумел закрыть их. Под всем, что его окружало, извивалось бледное пламя, и он почти слышал, как мертвые зовут живых присоединиться к ним.

— Я не хочу смотреть! — крикнул он, но продолжал, не моргая, наблюдать, как пробивные капсулы несутся к «Слову Гермеса».

Вокруг разгорелись конусы жара, когда они вошли в корабельную прослойку воздуха. Повсюду рвались снаряды, будто семенные коробочки на шквальном ветру, разбрасывая осколки. Сильван попытался закрыть глаза, когда блок лазерных пушек под его башней открыл огонь. На сетчатке отпечатались пульсирующие белые полосы. Оснащенные лезвиями борта капсул впились в спину судна. Посыпались искры, когда вращающиеся пасти с алмазными зубьями и мелта-резаками начали прогрызаться сквозь корпус.

Наверху боевая баржа и ударные крейсеры прекратили огонь. На мгновение картина перед навигатором стала спокойной и безмолвной. Казалось, даже варп скользнул в безмятежность. Для Сильвана — лежавшего на полу помещения в башне корабля, который он никогда не хотел направлять, над миром, что был гноящейся раной в варпе, — безмолвие кораблей было худшим, что ему когда-либо приходилось испытывать.

«Гнев веков» взирал сверху на Просперо. Высоко на мостике инквизитор Малькира почувствовала на себе взгляд Гилро, хозяина корабля. Даже для космического десантника он был старым воином, время и битвы скорее заострили, чем притупили кромки его души. За это он ей нравился.

— Мы на месте, почтенный инквизитор, — прорычал он. Выдержка и официальность сделали его обращение почти очаровательным. — Точка основной детонации прямо под нами, и мы удерживаем ее на прицеле.

Малькира не глядя медленно кивнула. Она чувствовала на себе взоры сотен людей по всей командной палубе, хотя ни одного прямого. Палуба представляла собой амфитеатр из многоярусных систем управления в сердце зала полукилометровой ширины. Ряды были заполнены сервами, сервиторами и техножрецами, присматривавшими за основным управлением корабля. Все они наблюдали за ней, ожидая, пока она отдаст приказ. Никто из них не запомнит этого момента. Никому из них не позволят этого сделать, даже Гилро. Ему, а также большинству ценных сервов и техножрецов сотрут память. Остальных ликвидируют.

— У нас все еще остаются абордажные партии на кораблях на ультранизкой орбите, — напомнил Гилро.

— Почему их запустили первыми?

— Капитан Умиэль отдал приказы до того, как вы поднялись на борт. На случай, если те корабли попытаются бежать.

Малькира приподняла бровь, но не стала говорить, что думает о решении Умиэля. Это было неважно. Он и те, кто отправился с ним, поплатятся за свою ошибку. Гилро знал это и знал, что его орден одним махом потеряет десятую часть силы. То, что он решил упомянуть об абордажных партиях, было понятным, а то, что не стал заострять на этом внимание, свидетельствовало о самообладании, которое она могла только уважать.

— Мы продолжаем, — заявила инквизитор, и Гилро склонил голову, не проронив ни слова.

Она перебралась с «Вечного воителя» на боевую баржу «Гнев веков» во время битвы. Ее шаттл пронесся сквозь боевую сферу в сопровождении десятка пустотных истребителей, уклоняясь от взрывов и уходя от перехватчиков. Несколько командующих флота сочли подобный риск неприемлемым, но она просто сказала, что решила посмотреть на мир, который собирается сжечь, своими глазами. У нее было чувство, будто Гилро начал уважать ее как за этот поступок, так и за проявленную сентиментальность. А еще за то, что она обладала властью самого Императора.

— Покажи нам, — велела Малькира.

По мановению руки Гилро где-то на верхних ярусах техножрецы выполнили приказ. С корпуса снаружи отъехали бронированные плиты. Сквозь огромный кристалл и бронзовый потолок полился свет, рассеивающийся в пыли и дыме курильниц. Вид заполнил Просперо, его поверхность — вихрь грозовых облаков и резкого света.

Малькира взглянула на планету. Ее глаза не были теми же, которыми она смотрела на этот мир в последний раз. С тех пор сменилось восемь веков и три пары новых глаз: восемь веков войны с варпом и детьми Просперо. В ее сознании на мгновение всплыла череда погибших миров и потерянных душ. Издубар, умерший семьдесят лет назад, чье лицо по-прежнему оставалось молодым, когда сердце наконец отказало. Эрион, отправившийся к Призрачным Звездам и так и не вернувшийся. Иобель, схваченная Ариманом так много столетий назад, теперь уже наверняка мертвая. Малькира была старой, когда встретила их, и вот она здесь, последняя из них, стоящая с топором палача. Она так долго охотилась на Тысячу Сынов — и здесь их так много, вернувшихся к колыбели своего совращения.

«Это конец», — мягко сказала про себя инквизитор и бросила взгляд на Гилро.

Выражение лица воина оставалось каменным. Малькира кивнула и перевела глаза снова на Просперо.

Космический десантник поднес кулак к груди и склонил голову. Инквизитор не сводила глаз с ведьмовского шторма, скрывшего поверхность планеты. Хозяин корабля повернулся к команде, его голос походил на громовой раскат даже сквозь пощелкивание и гул машин.

— Начинаем циклонную бомбардировку по вашему приказу, инквизитор.

В памяти всплыла ритуальная фраза экстерминатуса, но когда Малькира открыла рот, слова оказались простым распоряжением, произнесенным твердым голосом:

— Сжечь.

Спустя долгую минуту ей показалось, будто огромный корабль содрогнулся. Снаряды пронзили атмосферу, волоча за собой полосы жара, так что выглядели падающими огненными каплями. С противоположной стороны планеты другие боевые баржи и ударные крейсеры начали собственные бомбардировки. Дело сделано, Просперо сгорит во второй и последний раз. Это уже не остановить. Снаряды падали, и им оставалось лишь достичь поверхности.

Они раскалялись все ярче в уплотняющемся воздухе, а затем над ними сомкнулись штормовые тучи.

По тому, что осталось от тела Малькиры, пробежала дрожь. Столько времени — и вот она здесь. Война никогда не кончится, но сейчас она узрит, как враг, с которым она боролась всю свою жизнь, наконец падет. Инквизитор не плакала сотни лет — еще один дар новых глаз, — но моргнула, когда нервные окончания в их уголках защипало.

— Сжечь, — повторила она.

Разум Аримана возносился. Вокруг него в эфире разворачивался последний момент ритуала. Тысячи мыслей в сотнях разумов достигали окончания циклов. Равнения времени и объектов сходились воедино.

Ариман потянулся своей волей. Из ядра сознания развернулась формула: старые слова и давно мертвые секреты. Ритуал раскручивался дальше, пока он старался стянуть к себе все его нити. Воспоминание о демоне и об Астрее дергало за его мысли, пока он придавал им форму.

Отголоски смерти Просперо завопили со всей яростью. Сквозь барьер между мирами хлынула энергия варпа. Землю скрутило, и из нее спиралью мертвых лиц поднялись осколки костей. Поток силы и ритуал, призвавший ее, встретились. Из земли вырвался багровый свет, окрасив облака красным. Рубриканты и колдуны стояли неподвижно, пока мимо проносились доли секунд.

Финальные компоненты воли и мысли заняли свои места. Варп застыл. Раздувшаяся масса энергии и эмоций задрожала, съежилась в сферу, а затем расплавилась в твердую плоскость намерения и цели. Ариман чувствовал каждую ее часть. Он был каждой ее частью и частью всех разумов, соединенных с ней. Как и всегда.

Он открыл глаза в реальном мире. Все двигалось с медлительностью разбитого пикт-экрана. Среди руин Тизки вокруг него стояли Изгнанники Тысячи Сынов. Внутри грозовых облаков над ним растекался свет от падающих с небес снарядов.

Разум вдруг опустел, стал неподвижным. Ариман потянулся к груди. Его пальцы коснулись треснувшей спинки нефритового скарабея. Камень был теплым на ощупь, как в день, когда Просперо умер под секирами Волков. Азек знал, что, возможно, только он один из всех братьев сберег это разбитое напоминание о своем первом побеге с родного мира. Тогда он объединил легион, когда Магнус отдал последние силы, чтобы спасти тех, кто выжил.

Теперь Ариман не нуждался в нем, чтобы стянуть братьев вместе. Они были им, а он был ими всеми. Но скарабей имел значение. Оно заключалось не в соединении с братьями, а в соединении с прошлым, соединении с первым путешествием сквозь пространство и время, соединении с тем мостом, который Магнус воздвиг между Просперо и их убежищем в Оке. Он был ключом, способным открыть этот путь снова.

«Ты не можешь дважды войти в одну реку, — невольно вспомнил Азек слова древней пословицы. С застывшего неба падали огненные слезы. — Ибо это уже не та река. — Он сжал скарабея и закрыл глаза. — А ты уже не тот человек».

Циклонные торпеды достигли поверхности планеты и взорвались. Первая боеголовка расплескала пламя от края до края горизонта быстрее, чем раздался звук детонации. Вторая упала, когда огонь первого взрыва потускнел до желтизны. Когда ударила третья, пламя с ревом взвилось в воздух. Корабли Тысячи Сынов, находившиеся на ультранизкой орбите, захлестнуло огнем, и больше они не поднялись. В считаные минуты Просперо стал шаром вихрящегося огня, слишком яркого, чтобы глядеть на него.

Малькира, стоявшая на мостике «Гнева веков», дернулась, когда на глаза опустились имплантированные мембраны. Но даже тогда она продолжала видеть пожар как пылающий вихрь на сетчатке. Инквизитор услышала крики нескольких членов команды. Некоторые — вызванные болью, некоторые — потрясением, некоторые — благоговением. В последних различались мольбы о прощении.

«Приговор бога», — подумала она.

Пламя продолжало разгораться. Огненные шторма плясали на поверхности, пожирая воздух и материю. Корпуса имперских кораблей на ближней орбите ужалили огненные бури. Черные завесы пепла поднялись как будто в насмешке над зарей, заливавшей небеса планеты. А затем — с внезапностью задутой свечи — пламя исчезло.

Там, где прежде был Просперо, осталась только зола. Под лишенным воздуха небом лежала голая, опаленная огнем скала. Руины прошлого, моря, осколки истории — все медленно скрывалось под слоем черноты. И варп стих, голоса минувшего убийства исчезли, реки злости вернулись в берега.

Горстка кораблей, выступивших против Империума, бежала или легла в дрейф, будто оглушенная взрывом рыба. Остальные вышли из битвы. Имперские корабли оставались еще какое-то время. Спустя десять часов после того, как огонь погас, боевой корабль доставил на поверхность Малькиру. Инквизитор стояла на остывающей почве, пока над головой кружило звено истребителей и ударных кораблей. Она была одна. У нее не было причин брать с собой кого-то еще, хотя на самом деле едва ли нашлись бы весомые аргументы, чтобы и самой находиться здесь. Но аргументация волновала ее сейчас меньше всего.

Женщина стояла на Просперо, дыхание затуманивало хрусталь визора. Поверхность под ногами превратилась в черное стекло. Над оплавившимися грядами обломков мерцал свет галактики.

Ничего. Абсолютно ничего. Как будто все было сметено в забвение.

Части ее — большей части — хотелось чего-то осязаемого, чтобы отметить этот момент. Она фыркнула.

«Череп, чтобы водрузить на могилу, голову, чтобы показать судьбу предателей…»

Ничего подобного не будет. Ариман исчез, а вместе с ним и та цель, которая привела его назад, в мир своего легиона. Воинство его совращенных сородичей отправилось в огонь следом за ним. Это, предположила Малькира, и должно считаться победой.

Она огляделась в последний раз, а затем направилась к своему боевому кораблю.

— Сообщить всем судам. Расставить сигнальные маяки на границах системы. Пусть транслируют следующие слова: «Узрите расплату за гордыню. Император видит. Император знает».

Включились двигатели. Она ступила на рампу, кивнула, и машина взлетела.

— Сжечь останки вражеских кораблей и приготовиться к отлету. Я хочу, чтобы покой ничего не нарушало. — Внизу сквозь открытый люк исчезала земля. — Мы здесь закончили.

XVI Лабиринт

Астрей вынырнул из озера крови. С него стекали ручейки бледного огня. В воздухе над ним свернулись тени изорванных крыльев. С палубы вокруг озера начали подниматься фигуры. Некоторые так и остались лежать, их конечности спутались под белыми одеяниями. На каждой поверхности извивались и дугами вздымались вверх черви статики.

Астрей почувствовал, как вздрогнула реальность, когда снова заключила его в свои объятия. Ариман видел и слышал его, но о чем он думал? Почувствовал ли он вину, увидев Астрея? Почувствовал ли ужас? Этого он не знал. Он полагал, что все пройдет иначе, но это было ничто, просто слова, брошенные тонкому, словно дымка, образу.

«Итак, оправдались ли твои ожидания?» — спросил демон изнутри мыслей Астрея.

«Ты говорил с ним?» — осторожно подумал тот.

«Ты заметил», — произнес демон, и Астрей услышал в мысли горькое веселье.

«Да, — сказал он. Во время посещения Просперо было мгновение, когда он отвернулся от Аримана, прежде чем вернуться, и услышал слова, произнесенные за гранью осознания. — Что ты ему сказал?»

«Только то, что требовалось сказать».

Он почувствовал, как сквозь тело и душу прокатилась дрожь. После обещания мести он успел зайти так далеко, что никогда не спрашивал…

«Почему ты помогаешь мне?»

«Ты спрашиваешь об этом теперь?»

«Ты сказал Ариману что-то… что-то, что он понял. Я почувствовал это. Ты…»

«У меня есть собственные причины для того, что я сделал и делаю. Они — моя… природа».

«Почему?»

Хохот демона вскипел у него в разуме и выплеснулся изо рта. Смертные скоты в зале начали пробуждаться, резко поворачивая к нему головы.

— Поздно спрашивать об этом. Слишком поздно, — произнес вслух демон.

Астрей сжал зубы, чтобы не говорить этих слов, но демон продолжил монолог у него в мыслях: «Ответ не значит ничего. Все, что теперь важно, — это то, что было важно для тебя, когда ты позвал меня. Ты получишь месть, которой жаждешь. Это я тебе обещаю».

+Повелитель, — послал Зуркос. Закутанный в плащ колдун дрожал на краю озера сворачивающейся крови. — Это…+

Берущий Клятвы кивнул, и Астрей с демоном ответили в один голос:

+Дело сделано, путь открыт, узы сотворены. — «Монолит» застонал в ответ. Плиты и решетки искривились, когда варп вновь потянулся и вцепился в него. — Мы возвращаемся в варп. Мы идем в бой+.

«Монолит» содрогнулся. На его корпусе заплясали молнии, пронзая корабль до самых костей. По залам эхом разнеслись крики мутантов. Берущий Клятвы, находившийся в своих покоях, поднял посох и промолвил древнее слово.

От него распространился свет, прокатившись по кораблю, будто ночь, бегущая от восходящего солнцем. В «Монолит» хлынул варп. Из теней вытряхнулись демоны и ухватились за корпус.

Мелькнув в последний раз, «Монолит» нырнул обратно в Великий Океан.

Кнекку продолжал подниматься, но ступени, которые он выбирал, неизменно уводили в никуда. Изо всех углов ответвлялись новые пролеты — иногда вверх, иногда под прямым углом к тому, на котором он стоял. Неважно, куда он решал идти дальше, мир подстраивался под него, меняя верх на низ, а низ — на верх. Образы, создаваемые ступенями, никогда не бывали одинаковыми, и все же его неотступно преследовало чувство, что он не двигается вовсе, а ответвления каменных пролетов просто вращаются вокруг него.

— Я совершил ошибку, — пробормотал он.

— Ты обращался ко мне или просто не смог и дальше хранить угрюмое молчание? — Авениси скакал следом, временами останавливаясь, чтобы взглянуть вдаль на что-то, чего Кнекку не мог увидеть. — До чего же постоянен характер смертных.

Кнекку моргнул и покачал головой, не смотря на существо.

— Это сказал Магнус, прежде чем исчезнуть.

— О, а я думал, это ты размышляешь над выборами в своей жизни.

— От тебя есть хоть какой-то прок, помимо насмешек?

— Да, но ты уже видел мою лучшую сторону. — Демон вскочил на ступеньку перед ним и посмотрел на него пятью глазами из девяти. — И, похоже, она тебе совсем не понравилась.

Какое-то мгновение Кнекку глядел на существо, а затем перешагнул его и продолжил восхождение.

— Ступени ведут в никуда, — спустя некоторое время сказал он.

— Они ведут куда угодно, пока ты идешь в верном направлении.

— Тогда веди меня, — прорычал Кнекку.

— Я не Владыка Изменений, — произнес Авениси, и он услышал, как существо пожало плечами. — Пути Лабиринта не для меня.

— Но ты идешь со мной.

— Лабиринт для тебя. Я даже не вижу его без тебя. Я вижу его потому, что его видишь ты. Ты никуда не приходишь потому, что никуда не идешь.

— Если не можешь помочь, хотя бы помолчи.

Усталость впивалась в мышцы Кнекку. Он задался вопросом, означает ли это, что его время на исходе. Возможно, он лежит на полу своей башни, и кровь течет из пробитого сердца быстрее, чем тело успевает исцелиться. Возможно, в реальности он умирает. Но ему нужно было дойти до конца, каким-то образом нужно было найти Алого Короля. Что бы ни случилось с его владыкой, он найдет его и поможет. Что еще сын может сделать для своего отца?

Он продолжал идти, его мысли кружились с каждым сделанным шагом. Мгновение спустя Кнекку осознал, что не слышит следовавшего за ним Авениси. Он огляделся. Существо сидело девятью ступенями ниже, навострив уши и вглядываясь в туман внизу.

— Он здесь. Внутри Лабиринта. — Авениси обратил на него взгляд, и у Кнекку возникло отчетливое чувство, будто тот ожидает ответа. Но он ничего не сказал. Существо наклонило голову, и жест оказался неприятно человеческим. — Ты хотел, чтобы я помог тебе? И начал сомневаться, что найдешь здесь Магнуса? Ну вот, я оказал тебе помощь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Лабиринт знает. Здесь есть все и вся. Вопрос только в том, где.

Кнекку вздрогнул. Он не мог мыслить ясно. Перед глазами плыло. Как долго он пробыл здесь? Сколько ступеней уже прошел? Сколько еще предстоит пройти, прежде чем он найдет… хоть что-то?

— На это нет времени, — сказал он, отвернулся и начал подниматься дальше.

— Потому что в любую секунду на Планету Колдунов могут напасть и опустошить? Здесь у тебя сколько угодно времени, Кнекку. Все уже случилось и пока не случилось ничего.

Кнекку огляделся. Пейзаж из ступеней и лестниц изменился вновь. В их нижних частях притаились тени. У него возникло чувство, будто он вдруг оказался в центре толпы, которую не может увидеть.

— Как мне его найти? — спросил он, и вопрос показался едва не признанием поражения.

— Когда ты начал путь, сам путь более не важен. Главное — это то, что ты идешь.

— Клише мудрости из уст демона, — фыркнул Кнекку.

— Оскорбление от всезнающего колдуна, запутавшегося в простой головоломке.

Кнекку сжал зубы и поднял ногу, чтобы сделать еще один шаг. Авениси выдохнул, и звук вместил в себя все разочарование матери в упрямом ребенке.

— Хотя бы попытайся поверить мне.

Кнекку стремительно развернулся:

— Поверить?! Ты говоришь со мной как с глупцом, но я уже поверил тебе когда-то, и ты отплатил мне предательством! Или уже забыл?

— Мы не забываем, — спокойно отозвался Авениси. — Мы не можем. Вот что случается, когда рождаешься в царстве безвременья. Все случается. Порядок происходящего не значит ничего.

— Ничего?

— Да. Ничего. Я думал, что тысячелетия у подножия трона Алого Короля научили тебя этому. Я следовал за тобой и прислуживал в качестве тутелария. Я помогал тебе и направлял, как и должен был, а затем необходимость во мне отпала.

Колдун уставился в кошачьи глаза существа и вспомнил его таким, каким знал когда-то давно: златокрылая аура присутствия, порхающая вокруг его разума, словно привязанный ангел. Затем Кнекку вспомнил, каким Авениси стал в тот день, когда Просперо сгорел, когда он сбросил ангельскую кожу, и под ней оказалась скачущая фигура с гибкими конечностями и голова, подобная полумесяцу. Он смеялся, когда огонь пожирал Тизку. То был последний раз, когда Кнекку видел демона.

— Если теперь твоя природа быть проводником, то исполняй свои обязанности.

Демон кивнул и потянулся, человеческое движение плавно размылось в кошачье. Кнекку подождал, пока существо моргнуло, зевнуло, а затем обратило на него изумрудный глаз.

— Зачем ты ищешь Алого Короля? — спросил демон. — Ты знаешь?

— Верность, — без колебаний ответил Кнекку.

Авениси кивнул:

— Нy, это уже что-то.

Кнекку почти рассмеялся, но чувствовал себя слишком уставшим — на лбу выступал пот и стекал в глаза. В царстве смертных он никогда не испытывал такой усталости. Колдун сморгнул соленые капли и поднялся еще на одну ступеньку. И застыл.

От него до исчезающей вдалеке точки протянулся хрустальный коридор. Стены вырастали к ночному небу без звезд и луны. Он медленно оглянулся. Коридор продолжался и за спиной, теряясь за далеким поворотом. Не осталось ни единого признака тумана или ступеней, на которых Кнекку только что стоял. Сквозь хрусталь просачивался свет, впрочем, ни он, ни Авениси не отбрасывали тени.

— Похоже, это прогресс, — заметил демон.

Колдун не сводил глаз с прохода. Он все еще чувствовал усталость, но теперь она казалась приглушенной. Ощущение того, что за ним следят, только усилилось.

— Кто послал тебя на помощь? — мягко спросил он.

— То, что ты задаешь этот вопрос снова, не значит, что я дам другой ответ.

Кнекку пошел вперед.

«Я ищу Алого Короля, — напомнил он себе. — Я здесь, чтобы помочь ему, потому что он мой повелитель, потому что он мой отец, потому что я верный, потому что я его сын».

Время и ступени проходили, или казалось, будто проходили. Он смотрел на стены, не прекращая движения. Его отражения шагали вместе с ним, танцуя между стенами так, что Кнекку казался самому себе одной бесконечной линией, протянувшейся настолько, насколько он мог видеть. Когда колдун заметил, что некоторые отражения кажутся другими, то опустил голову, больше не сводя глаз с дороги перед собой. Но даже тогда — он не сомневался — отражения продолжали смотреть на него.

Они прошли перекрестки многих коридоров, а также двери, открывавшиеся во многих направлениях. У каждой из них Авениси задавал ему вопрос. Чего он хотел больше всего? Каково его самое раннее воспоминание? Каким был вкус воды в пересохшем горле? Некоторые вопросы после ответа он не помнил. Иногда не помнил, что ответил.

Они продолжали идти.

Небо изменялось. Появлялись и исчезали звезды. Какое-то время шел снег, спиралью падая с синего неба и тая, едва касаясь его лица. Талая вода пахла медом.

И они продолжали идти.

Кнекку что-то видел. Даже не смотря на свои отражения, он видел что-то внутри или за пределами стен Лабиринта.

Как-то раз хрусталь стал совершенно прозрачным, и по обе стороны от него возникли пейзажи. Справа раскинулся мир слепящего солнечного света и высоких гор. По скалистым склонам взбирались укрепления и крепости, пока не становились башнями, указывающими на солнце. Он увидел воинов в бронзовых доспехах, ходящих по парапетам, и как на ветру развеваются их красные флажки. Слева же был трюм военного корабля. Под кранами и утесами техники ходили сервиторы и закутанные в мантии техножрецы. Кнекку наблюдал, как багрово-черные капсулы поднимаются с палубы и опускаются в проемы пусковых труб.

Он шел дальше, и стены вновь затуманились в лед и серебро.

В Лабиринте были и другие. Их лица в хрустале. В первый раз, когда Кнекку увидел Аримана, то едва не остановился. Изгнанник шагал к нему из стены, ставшей гладко-черной. Ариман держал на сгибе локтя рогатый шлем, а в другой руке сжимал посох. Его лицо выглядело неизменившимися, но в нем было нечто еще — нечто надломленное, но также нечто яркое и острое, нечто, оставшееся в глазах. Кнекку заставил себя идти дальше, пока они чуть не соприкоснулись. Затем коридор резко ушел в сторону, образ Аримана проскользнул стороной и исчез.

Мимо проходили и другие, одни отчетливые, другие затуманенные и неразборчивые. Некоторых он узнавал — Хайон, Хатор Маат, Арвида, — но остальные были незнакомцами, которые ускользали прежде, чем их образы успевали приблизиться. Долгое время за ним шла полумеханическая женщина в растрескавшейся красной маске, прежде чем растаять в черном стекле.

Достигнув поворота, Кнекку без раздумий шагнул туда. Он остановился, на мгновение усомнившись, что видит перед собой — отражение за тупиком или же нечто реальное.

Стены вспыхнули и выгнулись, образовав небольшое круглое пространство. Кнекку не видел выхода и, обернувшись, понял, что путь позади также закрылся. Только когда он немного отступил, перспектива изменилась так, что он сумел разглядеть проем, через который только что вошел. В центре пространства у костра сидела фигура в рваном красном плаще, лицо которой скрывалось под глубоким капюшоном. В пламени потрескивали сухие ветви, хлопая и разбрасывая искры.

Авениси протиснулся мимо ног колдуна и приблизился к костру. Фигура в плаще подняла руку и почесала голову существа, будто приветствуя старого знакомого. Кнекку заметил, что пальцы фигуры были искривленными и тонкими, словно ветки. Он нерешительно замер, но затем шагнул ближе. Хрустальные стены превратились в смутную тень.

Фигура в красном плаще взглянула на приближающегося. Из-под капюшона с иссеченного шрамами лица блеснул единственный ярко-синий глаз.

— Приветствую, Кнекку, — промолвил Магнус. — Приятно видеть тебя снова, сын мой. Я рад, что ты нашел меня.

— Нет, — сказал Кнекку. Внутри него, невзирая на усталость, поднялись обида и злость. Он подавил объявшие его чувства, заставив себя посмотреть в наблюдавший за ним глаз. «Контроль, — подумал он. — Контроль — это все. Это лишь очередная уловка Лабиринта, еще один шаг на пути к Алому Королю». — Ты — не он.

Отец улыбнулся и едва заметно покачал головой:

— Все зависит от того, как посмотреть.

Горы нашли Иобель прежде, чем она успела дойти куда-либо еще. Они возникли как черные размытые пятна, скрывавшиеся за маревом, и женщина считала их миражом, покуда не заметила, что они не исчезли, когда начало холодать и темнеть. Тени вершин росли с каждым циклом солнца и луны, пока она не стала различать свет, отражающийся от их склонов. Затем однажды солнце поднялось над горизонтом, и они вгрызлись в небеса над ней, будто сломанные черные зубы. Они не начинались с оснований и пологих подъемов, прежде чем вознестись. Песок просто исчез, коснувшись отвесных утесов. Она шла до тех пор, пока не смогла прикоснуться к черному камню. Он был теплым на ощупь, как будто накапливал солнечное тепло. Песок лишил камень блеска, но отроги и трещины мерцали.

Иобель шла вдоль подножия утеса два цикла света и тьмы, прежде чем нашла проход. Это была щель чуть шире ее вытянутых в стороны рук, и казалось, она бежит от вершин до самой пустыни. Внутри ждали прохладная тень и задутый ветром песок. Инквизитор замерла в нерешительности, но совладала с собой и сделала шаг вперед. Она зашла так далеко и все равно ничего не выяснила, а все, что у нее было — загадочные слова призрачного ребенка и ощущение, что на горизонте ее ждет город.

«Иди к началу всего. Вот к чему все приводит в конечном итоге».

— Все это очень хорошо, — пробормотала Иобель, — но трудноисполнимо, если не знаешь, куда идти.

Ее рука непроизвольно полезла в карман. Там лежал резной кусок дерева, его край был острым на ощупь. Сжимать обломок у нее уже вошло в привычку, когда она думала о своем прогрессе или о его отсутствии. Иобель достала деревяшку и начала разглядывать птиц на ее поверхности. Инквизитор надула губы. При каждом новом взгляде вещица становилась все более и менее знакомой.

— Начало всего для Аримана? Для меня? Для Магнуса? — Она покачала головой. — Для Тысячи Сынов? Для Империума? Но где начинается это все?

Женщина спрятала деревяшку обратно в карман. Щель перед ней ждала.

— Ладно, — сказала инквизитор и оглянулась на нетоптаную пустыню. — Ладно. Если сомневаешься, единственный путь — это вперед, да? — Мимо Иобель в темное ущелье замело струйку песка. — Или что-то вроде того.

Она вошла в гору, и ее окутала холодная мгла. На мгновение Иобель ослепла, когда яркость пустынного солнца сделала тени непроглядно-черными. Она подождала, пока эффект не прошел, и двинулась вперед. Стены ущелья были гладкими и покрытыми неровными узорами, которые напоминали ей следы, оставленные отливом. Песок под ногами продолжал приглушать шаги. Верх щели отсюда представлялся светящимся волоском, но его было как раз достаточно, чтобы видеть. Как раз. Спустя какое-то время Иобель оглянулась. Она не думала, что шла настолько долго, но и проем в утесе стал теперь отдаленной яркой полоской. Женщина ускорила шаг.

Инквизитор была готова к тому, что когда в пустыне наступит ночь, свет исчезнет, однако этого не случилось. Вместо этого изменился звук. Поначалу она слышала собственные шаги по присыпанной песком земле. Затем заметила, что появилось отдаленное бормотание, которое могло быть текущей водой, либо ветром, либо негромкими голосами. Но воды и ветра не было, а если здесь кто-то и находился помимо нее, она их не видела. Звук усиливался и стихал, и усиливался снова, пока наконец не исчез. Затем наступила тишина — абсолютная, в которой не слышно даже шагов, — так что ей казалось, будто она не идет, а стоит на месте, пока мимо тянутся стеклянные стены. Спустя какое-то время женщина начала думать о тишине как о ночи, хотя сама не знала почему.

Когда звук вернулся, инквизитор остановилась. Она сказала себе, что лишь отдыхает, а затем выругала себя за ложь. Ей не требовался отдых. Она была мертва, а если испытывала усталость, то только потому, что это было частью мысленного пейзажа вокруг нее: она была уставшей потому, что не знала, сделала ли верный выбор. Когда Иобель оглянулась, то уже не смогла разглядеть вход в ущелье. Это положило конец наполовину сформировавшейся мысли о том, чтобы вернуться.

Резные изображения дверей начали попадаться едва ли не сразу, как она продолжила путь. Тыльная сторона руки коснулась стены каньона и натолкнулась на резкую границу. Иобель вскрикнула, отпрянув от скалы. На нее взирала резная дверь. Сначала женщине показалось, будто та реальна и окаймлена гравированным косяком с аркой. Она подступила ближе, вытянув руку, и пальцы нащупали внутри резьбы полированный камень. Тот был безупречным и неподатливым. Иобель провела пальцами вдоль границы, но не нашла ни швов, ни стыков. Дверь не была настоящей — лишь образ, выбитый в камне. Спустя несколько шагов она обнаружила еще одну, а затем еще, пока они не стали тянуться мимо нее бесконечной вереницей. Инквизитор задалась вопросом, в какую часть Ариманова разума она попала и что эти двери символизировали для него.

Она все еще размышляла над этим, когда стены исчезли, камень сменился кромешной тьмой, ведущей вдаль. Остались лишь створки, висящие во мгле, будто карандашные наброски на черной бумаге. Иобель поняла, что затаила дыхание, и у нее возникло чувство, будто если сейчас лишиться ощущения твердой поверхности под ногами, то идея тела тоже покинет ее.

Спины коснулось тепло, разливаясь по конечностям. Женщина обернулась. В неглубокой впадине в скальной породе потрескивал и плевался искрами костер из набросанных веток. На границе отбрасываемого света вырисовывались грубые стены пещеры. Иобель бывала здесь прежде, но тогда фигура у костра была покрытым шрамами согбенным существом в рваном красном плаще.

Теперь на запыленном камне, скрестив ноги, восседал меднокожий ангел. Он казался одновременно громадным и хрупким. Надо лбом извивались черные рога. Из спины и плеч выступали сложенные крылья. Иобель заметила на белых перьях кровь. Его тело скрывала броня. По кованым металлическим мышцам вились золотые символы. Когда она вгляделась пристальнее, огонь вспыхнул, и на мгновение крылья ангела стали паутинами из кости, а кожа — серой и потрескавшейся. Тени сместились, и мимолетное впечатление миновало.

— Здравствуй, Иобель, — сказал ангел и потянулся, чтобы взять из костра обуглившуюся ветку и поворошить ею угли. Тогда она заметила нечто другое, нечто, висевшее рядом с ним, похожее на полупрозрачную тень освежеванной и сгоревшей летучей мыши. Инквизитор ощутила на себе взгляд блестящих глаз, ощутила, как оно голодно зашипело. — Ты искала меня.

Долгое мгновение Иобель смотрела на него, невольно сжав деревяшку в кармане.

— Он был прав, — протянула она наконец и поняла, что к ней вернулось чувство дыхания. — Ариман был прав. Ты — Магнус Красный. Ты внутри его разума.

Ангел улыбнулся.

— Внутри его разума? — промолвил Алый Король и огляделся, после чего снова посмотрел на Иобель. — Как тебе однажды сказали, здесь ничто не является таковым, каковым кажется.