+ Я здесь не для того, чтобы сломить тебя, — послал Берущий Клятвы, сделав еще один шаг к одинокой фигуре в центре зала. За рваной дырой в стене сверкнула молния. Воздух был прогорклым, наполненным удушливыми ароматами гниющей растительности и застоявшейся воды. — Я здесь потому, что ты нужен мне, Мемуним. Я здесь для того, чтобы принять твою службу+.
Берущий Клятвы подступил еще ближе. Полированная бронза доспехов впитывала сумрак из воздуха, превращая его в тень среди теней. Синие и золотые камни, закрепленные на гравированных перьях и когтях, тоже были темными, будто закрытые глаза. Сиял только яркий сапфир, вправленный в безликую пластину шлема. Он был синим, и холодным, и незыблемым. Серебряный посох постукивал в такт шагам — звук был тихим и все же слышимым даже сквозь рев отдаленной битвы и громовые раскаты.
Еще одна вспышка молнии, затем еще, грохот эхом прокатился по помещению, и свет озарил болотистую землю далеко внизу. При взгляде из дыры в стене могло показаться, будто зал находится высоко в башне. Но это была вовсе не башня — это был корабль. Его корма погрузилась в топь, нос походил на изъеденный ржавчиной минарет из брони и орудийных батарей. По всему корпусу цвел грибок, скрывая под собой километры контрфорсов. Хребет корабля был настолько искривлен, что напоминал скрюченный палец, указывающий в серые облака. Громадный, гниющий и всеми забытый.
+Теперь я твой хозяин, колдун+, — послал Берущий Клятвы.
Мемуним покачнулся, но удержался на ногах. Высокий гребень его шлема был данью традициям Просперо, но сходство оказывалось лишь отдаленным. По гребню и лицевой пластине, испещренной зубами и хрустальными глазами, вились резные змеи. Одеяния были изорваны и все еще дымились по краям. Доспехи скрывали кровь, вытекающую из ран и рта. Ему было очень больно.
+Я не покорюсь тебе+, — прошипел Мемуним.
+Покоришься, — пообещал Берущий Клятвы. — Ты силен. Ты силен, и у тебя есть честь. Но у тебя недостаточно ни того ни другого, и тем более недостаточно но сравнению с ненавистью, которую ты пытаешься утопить в крови+.
В Берущего Клятвы внезапно врезалась стена ментальной силы. Секунду назад варп был спокоен, а уже в следующую стал подобен молоту. Его воля поднялась навстречу, но слишком поздно. Он пошатнулся. В воздухе закружились осколки света. Застонав от боли и усилия, Мемуним атаковал снова.
На этот раз Берущий Клятвы был готов. Его разум встретил удар такой же стеной, а затем сконцентрировал мощь в единственную острую точку. Волна разбилась вдребезги. Наружу взорвался ослепительный свет. В воздухе повисла высокая нота, пронизывая вибрацией кости, зубы и глаза. За единственным оком своего шлема Берущий Клятвы ощутил запах раскаленного металла и жженых волос. Он опустил посох, и его плечи расслабились. Мемуним повалился на пол. Берущий Клятвы пересек последние несколько метров и посмотрел вниз.
+Ты был рожден на склонах Каттабарских гор над Тизкой, — мысленный голос колдуна был спокойным, — первые лучи всходившего над морем светила будили тебя раньше остального семейства. Временами ты вставал и усаживался на подоконник, наблюдая за тем, как солнце катится над Тизкой. Ветер с моря пах солью, а роса смешивалась с пылью. Когда легион…+
+Кто ты?+ — излилась злость из ауры Мемунима, свиваясь красными и резко-черными цветами.
+Когда легион пришел за тобой, над горами разверзлась столь редкая для тех краев буря, и капли дождя танцевали по брусчатке улиц и бокам пирамид+.
Мемунима забила дрожь.
+Ты не можешь знать…+
+Твоя мать гордилась, — послание Берущего Клятвы унеслось вперед, когда он шагнул ближе, — но отец не хотел тебя отпускать. «Как я могу его отдать? — вопрошал он. — Как отец может отпустить сына в такое будущее?» Ты сказал…+
+Откуда ты знаешь?+ — мысль была ревом смятения и ярости.
+Ты сказал, что это все, чего ты хочешь. Что ему следует гордиться+.
Берущий Клятвы прошел еще один шаг и остановился. Аура Мемунима сжималась, затвердевала. Берущий Клятвы чуть заметно склонил голову. Кристаллический глаз в его шлеме походил на холодную синюю звезду.
+Твой родной отец умер через десять лет, так тебя больше и не увидев. Он не увидел, как горит его мир по вине легиона, в который он отдал своего сына, не увидел, кем ты стал+.
Рев расколол варп. Над Мемунимом поднялось существо. Для взора Берущего Клятвы оно походило на крылатую змею, сотворенную из красного света и серебряных отражений. То была мыслеформа — конструкция воли и мощи, воспарившая из тела псайкера в сырую энергию варпа. То была сила, не скованная плотью и материей, тень, отбрасываемая светом души, и она была целиком и полностью опасной. Она ринулась на Берущего Клятвы.
+Сейчас+, — послал Берущий Клятвы; мыслеформа почти достигла его, ее пасть — широкая щель огня и кинжалов.
Колдун просто стоял и смотрел.
Оглушительная тишина разлилась по помещению. Пара очертаний из мазков звездного света обрушились на мыслеформу Мемунима и вырвали ее из варпа. По полу и потолку поползла изморозь, которая затем взорвалась черным пламенем. Мемуним рухнул на колени. Сквозь застежки его шлема начала сочиться кровь. Впрочем, он еще был жив. Берущий Клятвы наблюдал за тем, как в сознании Мемунима пульсирует и дробится боль.
Он повернул голову и бросил взгляд на фигуры, появившиеся как будто ниоткуда. Сапфировые чешуйки на боевой броне парившего вперед Зуркоса рассеивали тусклый свет, одеяния из лохмотьев и обносков плясали на незримом ветру. Калитиедиес шагал медленнее, сжимая в одной руке подсвечиваемый скованным огнем скипетр, в другой — болтер. Их ауры пульсировали усталостью после призыва мыслеформ. Позади них маршировали девять воинов Рубрики, их красно-костяные доспехи дымились после перехода в реальность.
+Он готов?+ — поинтересовался Зуркос мысленным голосом, напоминавшим шипение статики и шелест сухого песка.
Берущий Клятвы посмотрел на Мемунима, все еще пытавшегося найти силы встать.
+Да+.
+Он дал ее?+ — спросил Калитиедиес.
Колдун не ответил, но протянул руку — ладонью вверх, раскрыв пальцы. Мемуним поднялся в воздух. Его разум и воля продолжали сопротивляться, пока Берущий Клятвы не усилил хватку. Шлем Мемунима отсоединился и воспарил с чередой щелчков и шипением выравнивающегося давления. Лицо под ним было покрыто ожоговыми шрамами и следами от наложенных швов. Из глаз, рта и ушей текла наполовину свернувшаяся кровь.
+Никто… — начал Мемуним, — никто не знал этого обо мне+.
+Но я знал. Я знаю тебя лучше, чем твой родной отец, который так и не увидел, как ты стал воином. Ты силен, но ты и слаб. Ты задаешься вопросом, что случилось со сном, который привел тебя сюда, и ты смотришь на себя и видишь существо, ютящееся в тенях и водящее дружбу с вороньем. Ты хочешь снова стать чем-то большим, вот только не знаешь как. Ты хочешь следовать за светом, а не выживать в сумраке. — Мемуним повернул голову. Берущий Клятвы встретил его мечущийся взгляд.
Я знаю тебя, Мемуним, и поэтому ты дашь мне то, ради чего я сюда пришел+.
+…службу…+ — мысль Мемунима была смазанным пятном меркнущего сознания.
Зуркос рассмеялся. Звук слился с отдаленным грохотом орудийного огня и гулом сражения, что бушевало у подножия башни.
+Я дам тебе больше, чем ты мог мечтать. От тебя я возьму единственное, что на самом деле важно, — твою клятву+.
Зал погрузился в полнейшее безмолвие. Даже варп стих до слабой дрожи потенциала.
+Ты спрашивал, кто я+, — послал Берущий Клятвы, шагнув вперед.
Его воля дернулась и подняла шлем с головы колдуна. Он стоял достаточно близко, чтобы увидеть, как внезапно расширились глаза Мемунима: лицо с гладкой кожей без единого шрама и выражения, рот, сложенный в неуступчивую черту, а над ним пара глаз, которые вовсе не были глазами. На него из отражения взирали две огненные купели. Он подался вперед, почувствовав, как разум Мемунима отпрянул от такой близости.
— Меня зовут… — сказал он, и звук собственного настоящего голоса заставил колдуна вздрогнуть от удивления. — Меня зовут Астрей.
Шепоты демонов последовали за Ктесием из сна. Он потер морщинистое лицо и сплюнул. На языке ощущался привкус пепла и сахара, что никогда не было хорошим знаком. Он взял с подлокотника каменного трона серебряный кубок с вином и одним махом осушил. Не помогло. Сладковатый жженый запах все еще чувствовался во рту, и будет чувствоваться много часов, а шепоты стихнут еще позже.
Он медленно поднялся, захрустев суставами. Пока он спал, в оставшихся мышцах уже успели появиться новые узлы.
«Спал», — мысль едва не заставила его рассмеяться. Он никогда не спал, если только не заставлял себя, но даже тогда не видел снов.
Ктесий посмотрел на доспехи на стенной раме напротив трона. Медные провода соединяли их с расположенными за стеной плитами механизмов, заряжая батареи и системы. Посох, увитый пергаментами и высохшими полосками кожи, висел рядом с броней.
Он шагнул с трона на кафедру. Ноги задрожали, когда Ктесий перенес на них вес, и привкус пепла и сахара усилил выброс желчи и едва не вызвал рвоту.
Он смерил взглядом двенадцать шагов каменной плитки, отделявшей его от доспехов, и закрыл глаза.
— Не стоит напрягаться, — вздохнул Ктесий и щелкнул пальцами.
Шифры силы отсоединили кабели, сняли броню и посох со стены и подняли в воздух. Он воздел тонкие руки, словно в ожидании объятий. Доспехи начали накладываться на тело — деталь за деталью. Последним в руку лег посох. Ктесий усмехнулся, когда его пальцы сомкнулись на древке. Лица, изображенные на холодном железе и серебре, закривлялись и ухмыльнулись ему. Он проигнорировал их, вместо этого сосредоточившись на чувстве силы, которую давали ему доспехи.
На самом деле Ктесий не был слаб, по крайней мере в понимании смертных. Он мог одним ударом сломать человеку конечность и сражаться многие дни, не чувствуя настоящей усталости. Но понятие силы относительно, и для воина Тысячи Сынов он был изможденным, почти сломленным существом. Во всяком случае, телом. Разум — совсем другое дело!
Он повел плечами и прислушался к урчанию фибросвязок, повторивших движение. Чувство несло успокоение. Когда ему приходилось ходить по «Слову Гермеса» или любому другому кораблю небольшого флота Аримана, он предпочитал делать это закованным в боевую броню. Гильгамош, Киу, Гаумата и другие члены ближнего круга Аримана обычно носили простые одеяния, если впереди не ждала битва. Игнис, конечно же, так не делал, и его редко видели не в огненно-оранжевой терминаторской броне. Ктесий ухмыльнулся при мысли, что из всех братьев по легиону он в чем-то был согласен именно с магистром Разрухи.
Ктесий не отрицал своей слабости. Это был его выбор, один из многих, который он сделал, чтобы узнать имена демонов, которые теперь хранились у него в памяти, только и ожидая, когда он их высвободит. Это знание значило куда больше, чем сила мышц. И все равно он предпочитал среди братьев находиться в доспехах, которые заменяли ему иссохшую плоть. У всего была своя цена, и Ктесий никогда не был глух к этому факту. Он служил Ариману по той же причине, по которой обретенные знания стоили ему тела и души, — это была цена за награду или наказание за прошлые ошибки. Как всегда, все зависело от того, как на это смотреть.
Он кивнул себе и облизнул губы. Скоро начнется. Ариман их призовет, а дальше… а дальше он выполнит свое предназначение.
— А потом что? — вслух сказал Ктесий, прислушиваясь к сухому хрипу собственного голоса. — Как поступит с тобой Ариман, когда все будет сделано?
Он покачал головой. Вопрос не имел приемлемого ответа, а у него не было времени. Ему хотелось наведаться к Атенеуму, прежде чем их вызовут.
С хрустом суставов и урчанием доспехов он вышел из своих покоев.
+Гелио Исидор+, — послал Ариман.
Имя пронизал мягкий, словно шелковая нить, импульс воли. Воин Рубрики находился на железной кафедре, синие доспехи были мертвым грузом, свет в глазах погас. Ариман ждал, позволив своему разуму толику отдыха.
«Терпение — главнейшая добродетель мудрости», — подумал он.
Рубрикант был по-прежнему неподвижен. Пламенеющие чаши над алтарем допивали последние капли масла. Вари снова превратился в необузданный поток, стряхнув навязанный Ариманом порядок. Символы, плывшие по броне рубриканта, словно листья на воде, растаяли.
Он перефокусировал разум, впитывая тишину зала. Помещение представляло собой одну из меньших кузниц на борту «Слова Гермеса». В близлежащих тенях скрывались огромные горнила и пневмомолоты, безмолвные и холодные. Алтарь, который использовал Ариман, на самом деле был плитой наковальни. Когда-то на ее гладкой поверхности металл превращали в листы и придавали форму оружию. Но она хорошо подходила Для его текущих потребностей.
+Гелио Исидор+, — снова позвал он.
Свет в глазах рубриканта начал разгораться. Ариман выдохнул и снова потянулся волей.
Воин Рубрики поднялся с кафедры, рассыпая вокруг пылинки серебряного света. Он выпрямился и обратил кристаллические глаза на колдуна. Тот услышал голос, слишком отдаленный, чтобы разобрать слова, но достаточно громкий, чтобы услышать. На секунду показалось, будто воин зовет его по имени.
Позади с лязгом открылась дверь, и жужжание сервоприводов тяжелых доспехов похитило тишину.
+Успешно?+ — послал Игнис, и разум колдуна наполнился ощущением острых граней и пощелкивающих механизмов.
+Успешно+, — не оборачиваясь, ответил Ариман.
Игнис вошел в помещение, его телохранитель-автоматон загрохотал следом. Машина звалась Жертвенником и сопровождала Игниса повсюду.
Гелио Исидор дернулся в сторону приближающейся пары, а затем с неожиданной скоростью пришел в движение, взметнув и зарядив болтган прежде, чем Ариман заморозил воина на месте. Жертвенник поднял кулаки; орудие на его спине зарядилось с металлическим кашлем.
— Стоять! — рявкнул Игнис, и автоматон тут же замер.
Секунду оба стража недвижно возвышались друг напротив друга, держа оружие наготове.
— Отбой, — приказал Игнис.
Ариман послал импульс воли Гелио Исидору. Воин Рубрики опустил болтган и вновь застыл в полнейшей спокойной готовности.
+Он кажется необычно агрессивным+, — послал Игнис, преодолев отделявшее его от Аримана расстояние.
+Его зовут Гелио Исидор, — отозвался Ариман. — Тебе следовало бы помнить его. Он прошел с тобой три кампании+.
+Я стараюсь не вспоминать мертвецов. Это пустая трата мысли+.
Гелио Исидор отступил назад и окаменел, будто статуя.
Игнис поднялся на алтарь, и из левой перчатки вытянулся посеребренный коготь. Он постучал по алтарю. Лезвие когтя зазвенело высокой чистой нотой.
+Ты узнал то, что тебе нужно, из последнего препарирования?+
«Препарирование!» — Ариман ощутил импульс злости, но обуздал чувства. В Игнисовой буквальной вселенной символического резонанса и нумерологии каким словом лучше всего можно было описать то, что сделал Ариман? Он подавлял и подавлял дух Гелио Исидора до тех пор, пока тот не стал бормотанием внутри мертвого панциря доспехов. А затем вытянул энергию, которая оживляла костюм, на поверхность, и изучил ее подобно хирургеону, перебирающему внутренности. Он уже делал это прежде. Сотни раз. Ему это не нравилось, но в конце Рубрика возвращалась в обычное состояние. Да, препарирование было столь же хорошим названием, как любое другое. Ему просто был неприятен оттенок черствости в этом слове.
Ариман проглотил привкус раздражения. После подобных ритуалов он всегда был более склонным к эмоциям.
+Больше этого не повторится. Я узнал и подтвердил все, что мне требовалось+.
+Для второй Рубрики+, — заявил Игнис.
+Да+, — ответил Ариман и почувствовал, как его мысли застыли.
Что-то шло не так. Игнис был существом прямых линий и обдуманных действий, но аура его присутствия и форма мыслей казались нарушенными, будто следовали по незнакомому образу.
+А сработает?+ — спросил Игнис, повернувшись и посмотрев прямо на Аримана.
+Рубрика?+
+Да+.
Ариман медленно кивнул.
+Конечно, ты не был одним из нас, когда я… когда кабал впервые наложил чары Рубрики. Ты не видел шаги к его завершению. Ты увидел только конечный результат+.
+А теперь я один из вас?+
+Тебя заботит мой ответ?+
+Нет+.
Ариман посмотрел на неподвижное лицо Игниса, на котором расплывались электротату.
«Что же способно посеять сомнения в подобном разуме?»
Он неторопливо кивнул и осторожно послал:
+Это заклинание не будет таким, как первая Рубрика. Объект тот же. Исход тот же, что задумывался изначально, но это будет не то же самое. Слишком многое изменилось+.
Он моргнул и почувствовал, как на мысли давит волна усталости. Возможно, ритуал отнял у него больше сил, чем он осознавал. Кончики пальцев задрожали, боль облизала оба сердца, и Ариман вновь ощутил серебро. Его рука невольно потянулась к груди, прежде чем он осознал движение. Колдун подумал об острых кусочках серебра, неспешно пожиравших его сердца, стоило лишь забыть о концентрации, удерживающей их на месте. Осколки разлетелись из болт-снаряда, выпущенного инквизитором по имени Иобель, и останутся с ним навсегда, ибо их невозможно было извлечь ни с помощью хирургического вмешательства, ни с помощью колдовства.
«Нет, — подумал он. — Пока нет. Пока нет».
Ариман укрепил свою волю, и боль в груди стихла. Он все еще чувствовал серебро, когда снова поднял глаза.
Игнис просто наблюдал за ним, безмолвный и неподвижный.
+Я знал меньше, когда накладывал чары в первый раз. — Он остановил ход мысли и утер кровь с губ. Его рот скривила горькая улыбка, когда он убрал покрасневшие пальцы. — Сила, которой я тогда владел, была… наивной. И курс нашего легиона был более прямолинейным. Наши братья были плотью — утопающей в мутациях, но тем не менее плотью. Теперь же мы имеем дело с духом, прахом и отголоском сущности. Лекарство не может быть тем же самым, поскольку точка, с которой мы теперь начинаем, не та же самая. Кроме того, учитывать нужно не только это+.
Он повел рукой, как бы указывая на Игниса, а затем на корабль и все, что находилось за ним.
+Нас меньше, чем когда-то был кабал, и теперь придется накладывать заклятие, одновременно ведя битву с Магнусом и нашими братьями, которые служат ему. — Ариман замолчал, мысленно прокручивая все вероятности, неуверенности и факторы. Сложность разветвлялась в парадокс и выскальзывала из поля зрения в серую дымку. Он вздохнул. — То, что мы наложим, будет Рубрикой, ибо она произрастает из того же семени и имеет ту же цель, но родственницей первой, а не ее отпрыском+.
Игнис прождал девять секунд, затем склонил голову и моргнул.
+Очень подробный ответ…+ — начал он.
+…на другой вопрос, — закончил вместо него Ариман. — Я осознаю, что ответил не на тот, что ты задавал, Игнис+.
Он отвернулся, потянулся отростком воли, и пламя в чашах с маслом угасло. На пустой алтарь внезапно легли холодные тени.
+Я сотворил первую Рубрику, основываясь на трудах Магнуса, — послал колдун. — Я помню каждую ее деталь. Я вернулся к истокам его трудов. Я заглянул в его знания и мысли, поведанные мне Атенеумом. Я обнаружил изъяны в изначальной работе и нашел решения для каждого из них. Я изучил природу того, что случилось с нами и нашими братьями. Я заново отстроил чары, а затем повторил это снова и снова. Это сработает, потому на этот раз заклятие основано на знаниях, неведомых мне ранее. Оно безупречно+.
+Но не проверено?+
+Его невозможно проверить. Проверить означает наложить, а для этого нужно нечто большее, чем сила. Каждый фактор должен быть совершенным. Нам нужно вернуться туда, где заклинание Рубрики было произнесено, а для этого понадобится сила шторма столь великого, что он оставит шрамы на самом варпе. Нам нужно оказаться у подножия Магнусова трона, в пыли того мира. Тогда и только тогда мы сможем сделать это, только тогда это сработает+.
+Мне известны требуемые установки+.
Ариман кивнул.
+Я так и не поблагодарил тебя, Игнис, — произнес он, дав проявиться на лице усталой улыбке, — за то, что присоединился ко мне, за все, что ты сделал+.
+Лесть+.
+Нет. Искренность+.
Игнис покачал головой:
+Я пришел, когда тебе понадобился кто-то, кто бы воплотил твои замыслы в жизнь. Мне знакома ценность чужака, того, кто никому не нравится и кому не доверяют. Подобная ценность очень важна для таких, как ты+.
Аура и мысли Игниса не изменялись, пока он говорил. Это был не вызов, а всего лишь невзыскательное изложение того, что он считал фактом.
«Это начинание для него не смысл жизни, — подумал Ариман. — Это проблема. Вот что удерживает его рядом со мной — не конечная цель, но сложность и красота ее… формы. По крайней мере, так считает большая его часть».
+Я знаю, что ты не разделяешь мою мечту, Игнис, но от этого ты не перестаешь быть ее элементом+.
Магистр Разрухи кивнул, и татуировки на его лице застыли.
+Как и Санахт теперь ее элемент+.
Кожу Аримана защипало при упоминании мечника, который так долго был верным. Безумие и горечь извратили эту верность в предательство. Ариман наказал его, превратив в живой сосуд для Атенеума Калимака. Он вновь увидел, как вспыхнуло пламя Атенеума, когда он бросил Санахта в его объятия. Теперь мечник сидел в Зале Клетей и произносил тайные мысли Магнуса Красного. Только Игнис знал, что на эту участь Санахт обрек себя не по собственной воле.
+Да, он сыграл свою роль. Его больше нет, но смертность — это не отрезок времени, а скорее волна, проходящая по океану бытия, и она не угасает, когда наши жизни подходят к концу+.
+Поэтично, — послал Игнис. — Никогда не любил поэзию+.
Ариман направился к выходу из помещения и к своей следующей задаче.
+У нас проблема+, — заявил Игнис, прежде чем тот успел пройти больше двух шагов.
+Да?+ — сказал колдун и обернулся; накопившаяся усталость внезапно навалилась с новой силой.
+С Атенеумом, — послал Игнис, и татуировки на его лице дернулись. — И Ктесием+.
Ариман промолчал.
+Он что-то подозревает, — продолжил магистр Разрухи. — Кажется, зациклился на Атенеуме. Все время, что не бормочет с нерожденными, проводит в Зале Клетей+.
+Это всегда было рискованно+.
Бровь Игниса поползла вверх.
+Если он догадается, что Санахт отправился в огонь недобровольно?+
+Никто не узнает, что мы сделали+, — послал Ариман, продолжив свой путь к двери; он все еще чувствовал серебро — дурной знак.
+Это уже второй раз, когда ты избегаешь ответа+, — окликнул его Игнис.
+Второй?+ — не останавливаясь, переспросил Ариман.
+Ты собираешься наложить заклинание Рубрики во второй раз. Откуда ты знаешь, что оно сработает?+
Ариман замер, проглотив металлический привкус.
+Сработает, — наконец послал он и пошел дальше. — Я уверен+.
Встань… Я ничего не вижу…
Голос без устали бормотал, каждое произнесенное им слово было лишенным эмоций.
— …с ним идет война…
Ктесий слушал и давал словам прокатываться мимо себя, не позволяя их значению коснуться мыслей. Так было лучше. Если задуматься, он предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте. Но решил прийти. Поэтому стоял и слушал, не вслушиваясь. — …разрушение — это изменение…
Он сместил вес и почувствовал, как одновременно с костями затрещали доспехи. Его лицо походило скорее на череп, чем на плоть, по лбу, щекам и шее под копной седых волос вились чернильные символы. С каждым вдохом Ктесий слышал хруст хрящей в груди. Он ощущал боль в нервных окончаниях и дрожь в пальцах. Комната и заключенное в клетку существо в ее центре оказывали на него такое воздействие, но также влекли его сюда снова и снова.
— …пепел — колыбель будущего…
Место, в котором он находился, получило название «Зал Клетей». Его стены изгибались в адамантиевый цилиндр, который Ктесий мог пересечь в двенадцать шагов. Потолок скрывался в далекой тени. Пол представлял собой люк, закрытый диафрагмой из покрытого вмятинами металла. Единственным путем наружу служила небольшая дверь в стене за спиной у Ктесия. Некогда это было хранилище для торпедной боеголовки, но теперь оно превратилось в тюрьму. В центре зала висела сфера из серебряных решеток, а внутри нее находилось еще три сферы, каждая из которых была меньше предыдущей и более сложной. Клети облизывали языки синего пламени, наполняя зал неровным, подрагивающим светом. Казалось, что смотришь на солнце из-под поверхности океана.
— …что ты ему скажешь?..
Ктесий старался как можно меньше смотреть на тело в клетях. Оно было человеческим, но увеличенным в размерах, а затем в исступлении перекроенным. Его черты менялись между людскими и монструозными, подобно страницам с перелистываемыми рисунками, пока не слились в единое целое: птичья голова, рога, чешуя, оперение, хвосты, огонь, шипы, сухая листва, когти, клыки, наросты кожи, рубиновые глаза, дым и жаркое марево, молодой воин с надеждой и грустью в глазах.
— Ктесий?
Имя заставило Ктесия резко поднять глаза. Фигура в клети более не была размытым пятном образов, а голос звучал живым, сбитым с толку и оторопелым. — Ктесий. Где я? Что происходит?
Ктесий сглотнул. Санахт никогда ему не нравился. Нет, это было не совсем так — он презирал мечника с силой, приберегаемой исключительно для братьев из легиона. Но то, чем стал Санахт, то, что он с собой сделал, вызывало у Ктесия отголоски эмоций, которых он не мог постичь.
— Ты… — начал он. В помещении ему приходилось использовать обычный голос, и когда слово слетело с уст, он почувствовал, как пересохло у него во рту. — Ты с нами, Санахт. Ты со своими братьями, на корабле.
— Я… не помню. Я не помню…
— Ты… — снова попытался он, затем замолчал. Почему он вообще говорил с существом в клетке? Ктесий покачал головой. — Ты отдал себя огню познания, брат. Ты взвалил на себя ношу быть голосом Атенеума. Теперь через тебя говорит варп. Ты видишь и пересказываешь мысли нашего отца, а также все, что он знает и видит.
— Я не помню…
Фигура в клети, моргая, покачала головой. Она выглядела в точности как Санахт, когда тот еще жил, до того, как он спустился с Ариманом в глубины Аполлонии, до того, как стал проводником, посредством которого теперь, подобно воде из треснувшей чаши, изливались секреты Магнуса.
— Ты и не вспомнишь, — осторожно произнес Ктесий. Он не знал, почему говорил. В этом не было никакого смысла. Санах-та больше не было — то, с чем он сейчас разговаривал, было всего лишь отпечатком, оставшимся от его личности. Он облизал губы. — Тебе нечего вспоминать.
Фигура, выглядевшая такой реальной и такой живой, вздрогнула.
— Огонь! — Существо внезапно тяжело задышало, взгляд заметался — слепо, панически. — Я чувствую огонь, Ктесий.
Ктесий понял, что подступил к клети.
— Я не вижу, — сказала фигура.
— Это не по-настоящему, брат. Тебя больше нет. Ты ничего не чувствуешь.
— Я не вижу тебя, — произнес Санахт звенящим от смятения и агонии голосом. — Что происходит? Прошу. Что происходит? Я… — Его голос стих, но губы продолжали шевелиться, силясь что-то выговорить, а затем слова выплеснулись, сочась красным дымом, а кожа и плоть, замерцав, обратились в хлопья пепла. — Я вижу его тень, но не очертания. Помоги мне. Он идет, а с ним идет война. Прошу, брат, ты был лучшим из моих сыновей, месть достаточная ли плата за утрату спасения…
— Санахт?
Поток слов оборвался, и глаза существа уперлись в Ктесия. Они были широкими от ужаса и шока. Тело вокруг них вскипело всеми оттенками кошмара.
— Я…
Рот Санахта выдавливал из себя слова, а его тело искажалось и текло.
— …весь…
Санахт прижался к серебряным решеткам внутренней клети. По его корчащейся плоти пополз синий огонь.
— …горю.
— Санахт! — выкрикнул Ктесий, но фигура в клетке вдруг повалилась назад, ее голова упала на грудь. Ктесий тяжело дышал. В старческой плоти стучала кровь. — Санахт? — снова окликнул он, но единственным ответом стало бормотание бесконечных слов.
— Он все еще говорит.
Ктесий повернулся на звук голоса. Он не слышал, как открылся люк. Через него, жужжа доспехами, шагнул Игнис. Прямо за дверью высился Жертвенник, выкрашенные в оранжевый цвет пластины напряглись, будто автоматону не нравилось то, что он не может войти.
— Да, — отозвался Ктесий. — Он все еще говорит.
— Я не задавал вопроса, — ровным голосом заметил Игнис. — Факт того, что Атенеум все еще говорит, совершенно очевиден. Тебе нет нужды подтверждать это.
Ктесий закрыл глаза и медленно выдохнул.
— Тогда зачем ты это сказал?
— Иной уместной завязки разговора не нашлось. — Игнис посмотрел на многослойные клети — узилище того, кто некогда звался Санахтом. — Твои оковы все еще держатся.
— Еще одно утверждение, а не вопрос? — вздохнул Ктесий.
— Верно. — Игнис перевел взгляд на Ктесия. Его лицо оставалось неподвижным, но узоры татуировок изменились. — Ты выглядишь так, словно тебя что-то тревожит. Ты сам на себя не похож, Ктесий. Неужели твоя увядшая душа чем-то обеспокоена?
Ктесий покачал головой:
— У меня нет души.
— В это я могу поверить, — произнес Игнис и посмотрел на клеть и голос Атенеума; он выглядел так, будто собирался что-то добавить, но Ктесий опередил его.
— Я был удивлен, что он пошел на это, — сказал Ктесий. — Санахт всегда был предан Ариману, но последовал за Амоном против него. Отдать себя, стать проводником, чтобы Ариман сумел вызнать секреты Магнуса… Здесь что-то не сходится.
Игнис пожал плечами.
— Но так он и поступил. Этого ответа достаточно. — Он снова посмотрел на Ктесия. — Обстоятельства меняются. Люди меняются.
— Да, меняются, — согласился Ктесий, затем вздрогнул и отвернулся от клетки. — Когда мы войдем в шторм?
— День, максимум два. Навигатору нужен отдых.
— Это звучит почти с сочувствием.
— Навигатор попросил отдых, и Ариман согласился.
— Я знал, что дело не в твоей доброте, — произнес Ктесий, и на его лице появилась холодная усмешка.
Игнис не улыбнулся. Ктесий подумал, что встревожился бы больше, если Властитель Разрухи ответил ему тем же.
Молчание начало затягиваться. Ктесий не сводил глаз с заключенной в клетку фигуры.
— Почему Ариман еще держит Атенеума? Месяцами слушал и допрашивал, а теперь даже не вспоминает о нем. Если он взял от него все, что нужно, зачем держать его… живым?
— Знание, — ответил Игнис. — Знание, изъятое из разума нашего отца Магнуса так, что тот даже не подозревает об этом. Ты ожидаешь, что Ариман откажется от подобного?
— Нет… но, возможно, стоило бы.
— Тебе ли говорить такое…
— Да, — сказал Ктесий и, не глядя, кивнул брату, — здесь что-то не так; Ариман не говорит нам о том, что совершил и что намеревается совершить.
— Ты говоришь очевидную истину, словно это какая-то тайна, — произнес Игнис. — Он — Ариман. Видимо, опыт нашего общего прошлого ничему тебя не научил.
— Нет, — Ктесий покачал головой. Он все еще смотрел на Атенеума, вспомнив, как тот говорил голосом Санахта. — Нет, думаю, я усвоил уроки прошлого достаточно хорошо.
— Тогда не удивляйся.
— Зачем ты тут, Игнис? — спросил старик и повел плечами, чтобы избавиться от онемения, охватившего его почти иссохшие мышцы. — Уж точно не ради того, чтобы восполнить вдруг возникшую нужду в товариществе.
Игнис пожал плечами, как будто ответ был очевидным.
— Я здесь, чтобы сообщить тебе: Ариман созывает собрание. Начинается.
+Я потерпел неудачу+.
Слова Аримана дрожью прокатились по залу.
Игнис ощутил, как разумы присутствующих замерцали от удивления. Тишина сдавила движения и дыхание. Это было не просто убавление звука, но замирание мыслей и глушение ментального шума. Азек повернулся и посмотрел на воинов, стоявших на ярусах над ним и вокруг него. В зале находились все братья-колдуны, служившие Ариману, а также их свита из рубрикантов. Их было мало, если сравнивать с легионами старины, но эти живущие колдуны сами по себе представляли силу, достаточную, чтобы поставить на колени целый мир. Каждый взор и разум в зале были полностью сфокусированы на Аримане. Давление этой концентрации переливалось над собранием тепловой дымкой. Игнис просто наблюдал. Даже для него такие слова были подобны удару ножа. Гул напрягшихся сервоприводов Жертвенника, стоявшего у него за спиной, полностью стих.
+Все вы прошли путями, которые я бы не избрал для вас, — продолжил Азек. — Вы прошли ими из-за меня, из-за будущего, в котором я вас убедил. Вы поверили. Вы пошли за мной, и эта первая мечта потерпела крах. Все мы поплатились за эту ошибку. Даже те, кто находился в ином месте, вдалеке отсюда, в других мирах, следующие иными судьбами, все мы, весь легион Тысячи Сынов, пострадали из-за этой неудачи. Из-за моей неудачи+.
Ариман поднял глаза, как будто глядя сквозь потолок зала и слои палуб на далекую точку света.
Игнис наблюдал и отсчитывал секунды, отмечая ритмику и своевременность каждого жеста и слова Аримана: идеально. До невозможности идеально. Игнис был магистром Разрухи Тысячи Сынов еще во времена, когда подобные титулы значили нечто большее, чем пустая гордыня и неспособность расстаться с прошлым. Он был одержим нумерологией разрушения, а конфигурация и значение всего на свете были его ремеслом. Во вселенной, что он лицезрел, каждая деталь имела смысл.
+Мы — изгнанники, — послал Ариман, снова опустив взгляд. — Мы — сыны, отвергнутые Магнусом, которые понесли наказание за то, что осмелились отринуть судьбу, сломанный круг на краю бытия, беглецы, изгои, пример того, что ждет всякого, кто не покорится прихотям богов. Мы поверили в собственные мечты. Мы поднялись высоко. Нас сбросили вниз+.
Он ударил Черным Посохом о платформу.
+Но судьба все равно ложь!+
Ударная волна со звоном прокатилась по варпу. Живые пошатнулись, а воины Рубрики затряслась, не сдвинувшись с места.
+Нет ничего неизбежного! Нет ничего неотвратимого! Нет ничего предначертанного! Если путь к спасению лежит через чистилище, значит, так тому и быть!+
Слова стихли. Ариман обвел взглядом тысячи мертвых и живых глаз, что смотрели на него в ответ. Игнис невольно почувствовал, как его двойные сердца замерли между ударами. Эмоции не были частью его вселенной. Но в тот момент, под взором Аримана, он ощутил нечто, что попытался понять.
Ариман кивнул.
+Мы пострадали, но выстояли. Мы сражаемся против судьбы, братья мои, и теперь отправляемся на войну в последний раз. Мы возвращаемся туда, откуда нас изгнали. Мы выступаем на Планету Колдунов. Там мы призовем вторую Рубрику. Мечта прошлого наконец воплотится в полной мере. Мы станем свидетелями того, как она обретет жизнь, — вы и я+.
Игнис увидел, как в варпе от колдунов поднимается облако мыслей и эмоций, словно фрактальное марево шока и надежды. Увидел, как то расцветает и увеличивается. Его плоть окатило жаром. Он посмотрел на Аримана, стоявшего в неподвижности и безмолвии созданного им застывшего мгновения. Время медленно скользило. Игнис почти чувствовал, как пришел в движение момент событий — подобно огромному камню, начавшему свой путь по горному склону. Он невольно вздрогнул.
«Но ты до сих пор не сказал, как мы вернемся, Ариман».
Он услышал, как позади него, залязгав шестернями, шевельнулся Жертвенник. Игнис кивнул, не оглядываясь на телохранителя.
— Нет, — сказал он. — Не уверен, что хочу это знать.
Кнекку не видел своего отца, короля, уже восемьдесят один год, когда Башня Циклопа вновь возвратилась на горизонт Планеты Колдунов. Он застыл, заметив ее из окна.
— Владыка? — прошептал Кнекку, недоверчиво разглядывая строение, пока вокруг него жужжали эмоции и мысли. Инстинкт твердил ему броситься со всех ног, но контроль — ядро его сущности — заставил колдуна вначале завершить ритуал подготовки и только затем отправиться через город к башне Магнуса Красного.
«Получим ли мы ответы? — спрашивал он себя по дороге. — Поведаете ли вы нам, где были? Расскажете ли почему?» Он не питал особых надежд, поскольку знал, что надеяться не стоило, но все равно снова и снова задавался этими вопросами. Магнус нечасто делился тайнами, даже до возвышения, но за прошедшие десятилетия Кнекку не видел и следа своего отца. Это тревожило его — и с этим он ничего не мог поделать. Такова была цена за верность.
Город изменился с тех пор, как он шел по нему последний раз. Пути, существовавшие еще день назад, исчезли. Все казалось совершенно другим. Даже воздух пах иначе — в ветерке чувствовался привкус дыма и льда. Неизменной оставалась только Башня Циклопа. Она всегда оставалась там, на горизонте. Иногда возникала настолько близко, что тень от нее падала на Кнекку, но стоило ему поднять глаза, как постройка оказывалась так далеко, что он едва мог различить ее. Впрочем, колдун никогда не терял ее из поля зрения. Он не мог, даже если бы захотел. Башня всегда будет там, ждать, пока он не достигнет ее. Ее присутствие знаменовало призыв.
Город непрерывно изменялся. Он не видел этого, но ему и не требовалось. Как-никак Планета Колдунов воплощала собой изменение. Подобно Алому Королю, чьей вотчиной был этот мир, его обличил и цели были продиктованы скорее волей случая, нежели необходимостью. Планета существовала одновременно в царстве реальности и в безграничном море вероятностей, коим являлся варп. Обычные миры подчинялись силам притяжения и были скованы физическими формулами. Но на Планете Колдунов гравитация и естественные законы природы находились в услужении у Алого Короля.
Кнекку подумалось, что разгадать Магнуса сродни попытке проглотить луну. Но это не останавливало его. Другие приходили и исчезали, предавали Алого Короля или просто уходили, чтобы служить самим себе. Многие оставшиеся поступили так сугубо с собственными целями. Но не Кнекку. Он был никем до того, как Магнус взял его в братство Тысячи Сынов, и остался, дабы и впредь служить своему лорду-королю.
Он продолжал идти. Древко копья стучало по каменной дороге в такт шагам. Ветер прибивал белые шелковые одеяния к доспехам. Кнекку был в шлеме — высокий гребень того же цвета насыщенной синевы и полированного золота, что и остальная боевая броня. Витавшая в воздухе пыль забивалась в углубления черепа овна, в виде которого была сработана личина шлема. Через красные глазные линзы колдун взирал на мир сквозь завесу проецируемых символов и геометрических линий.
Начался дождь. Серебристые капли падали с синего неба и взрывались на запыленных камнях под ногами. Вокруг Кнекку искривленными лесами серебра, сапфиров и нефрита к облакам тянулись башни. В их стрельчатых окнах сиял свет, ветер доносил обрывки голосов.
— …то, о чем единожды подумано, забыть невозможно…
— …пятый, пересеченный с Алефом первого…
— …это такая мудрость, пусть и несовершенная…
— …отдохни, затем попробуй вновь…
— …сердца должно хватить. Крови не потребуется…
Некоторые голоса он узнавал. Многие — нет. Некоторые из них принадлежали людям, мертвым вот уже несколько веков. Кнекку не позволял разуму фиксироваться на этом. Подобно изменяющемуся городу, голоса были порождением не только его сознания, но также и мира, в котором он находился. Это не значило, что они не были настоящими. На Планете Колдунов все было не так просто.
Его взгляд привлекло движение. Он поднял глаза и увидел стайку крылатых существ, вспорхнувших в воздух и запетлявших между мостиками из стеклянной пряжи, соединявшими некоторые башни. Кнекку показалось, будто на одном из этих высоких переходов он заметил фигуру, сгорбившуюся под рваной красной мантией, со скрытым капюшоном лицом. Колдун не видел никого с тех пор, как покинул башню, хотя город был далеко не заброшен. Безмолвие и безлюдность улиц предназначались ему одному — планета зеркально отражала замкнутость его разума. Но с начала пути к Башне Циклопа краем глаза он дважды замечал фигуру в красной мантии.
— Можешь мне показаться, — крикнул он туда, где в последний раз видел силуэт в красном.
Его голос возвратился обрывками эха:
— …мне показаться…
— …мне показаться…
— …показаться…
— …показаться…
— …показаться…
Кнекку моргнул, и стоявшая на высоком мостике фигура испарилась, оставив ему лишь чувство, будто за ним следят.
Он оглянулся, и…
Башня Циклопа стояла перед ним, поднимаясь все выше и выше, вырастая прямо на глазах. Ее основание тянулось в обе стороны, будто корни башни были горной грядой. По черному стеклу вились выгравированные орнаменты. Вихри, капли и разрезы сливались с балконами, лестницами и платформами. В стрельчатых окнах горели огни. Казалось, башня всегда была здесь, словно иначе быть не могло. В основании отсутствовала какая-либо дверь, к земле не спускалось ни одной лестницы.
Кнекку взял себя в руки, закрыл глаза и двинулся вперед. Спустя семьсот двадцать девять слепых шагов он снова открыл глаза.
Под его ногами тянулась стена башни. Вершина стала острой точкой, выступавшей в небо над ним, будто коса в море. Земля за спиной была утесом, башни города — частоколом серебряных игл. Кнекку проходил мимо окон и взбирался на контрфорсы и меньшие шпили, торчавшие во все стороны. Он даже не смотрел под ноги — нужные ему ступеньки, дорожки и мостики всегда были там, даже если глаза твердили ему иное. Это была игра-урок, и Кнекку знал ее правила, как и то, что вовек не постигнет всего, чему она могла научить.
Время растягивалось в дни, затем сжималось в секунды, а потом снова растягивалось в часы, и каждый отрезок занимал не дольше одного шага вверх.
Достигнув вершины, он переступил через край и взошел на башню. Мир выровнялся так, что колдун даже не успел этого заметить. Кнекку тут же опустился на колени и положил копье, коснувшись головой каменного пола. Внутри шлема он снова закрыл глаза.
Лишь тогда он понял, что не один. Подле него на вершине преклонили колени еще восемь аур присутствия. То были его братья, сильнейшие из ныне живущих на планете Тысячи Сынов. Разум каждого походил на звезду мощи и воли. Каждый обладал способностями, которые позволяли обратить реальность в фантазию и воплотить мечты в жизнь. Но никто из них и близко не мог сравниться с аурой присутствия над ними. Кнекку видел ее даже с закрытыми глазами.
На троне в центре башни восседала фигура из раскаленно-белого пламени. Пылающий свет обрисовывал очертания обнаженных конечностей с гладкими мышцами. В левой руке фигура сжимала скипетр из черного железа, увенчанный сферой, внутри которой вихрились тьма и звездный свет. Из центра лба под короной изогнутых рогов взирал единственный кроваво-красный глаз. Образ был одновременно божественным и ужасающим, и еще он был ложью. Кнекку знал, что каждый из преклонивших рядом с ним колени колдунов видел свой вариант, и ни один из них не был правдой.
Магнус Красный, Алый Король Тысячи Сынов и Величайший Колдун из Колдунов, посмотрел на них.
«Чем я могу служить?» — слова не успели оформиться в речь, когда Магнус заговорил.
+Изгнанники возвращаются+, — произнес Алый Король.
Слова наполнили голову Кнекку, и колдуна пробрал озноб. Мгновением позже пришел шок. Спокойное озерцо в центре разума всклокотало.
«Этого не может быть. Не может. Как такое возможно?»
Мысленный голос Магнуса раздался вновь, рокоча подобно далекому раскату грома.
+Он возвращается, и с ним идет война+.
Это было невозможно. Ложь. Нонсенс. Изгнание Аримана было не просто постановлением, то был запрет, расширявший сам смысл понятия. Он мог пытаться вернуться, но ему бы это вовек не удалось. Изгнание представляло собой стену в бытии, а не просто слово. Однако Алый Король заявил, что Ариман возвращается, и эта правда ширилась, словно бесшумный взрыв бомбы.
Первым молчание нарушил Сар’ик, Избранник Огня, Возвышенный магистр Тысячи Сынов и главный военный советник Магнуса.
+3начит, он жив, владыка? Ариман жив?+
Магнус обратил на них свое око — огонь, излучаемый фигурой Алого Короля, на миг вспыхнул доменно-красным цветом — затем обратил взгляд на Кнекку. Касание его взора походило на лед. Копье Кнекку, лежавшее возле, завибрировало на каменном полу.
+Встаньте, сыны мои+, — приказ Магнуса заставил колдунов подняться.
Кнекку плавно перешел в вертикальное положение, попутно взяв копье. Он почувствовал взгляды остальных. Шок проходил, оставляя после себя только вопросы.
+Он нашел способ воспротивиться вашему изгнанию, владыка?+
Магнус как будто посмотрел прямо на Кнекку. Колдун задался вопросом, сложилось ли у остальных такое же впечатление.
+Он близко+.
+Но как же изгнание? Он не может вернуться. Вы так повелели+.
А затем Магнус сделал нечто, от чего Кнекку снова пронизала дрожь удивления. Взор Алого Короля погас, и он отвернулся, медленно качая головой.
+Он найдет способ. В этом я не сомневаюсь+.
На мгновение Кнекку почудилась нотка гордости в голосе Магнуса.
+Но даже он…+ — начал колдун.
+Вы должны быть готовы, — послал Магнус, все еще глядя в отдаленную точку за границей зрения. — Ты подготовишь нас, Сар’ик. — Кнекку почувствовал, как от Алого Короля к его брату дыханием холодного света перешла сила. — Я даю тебе слова власти над моим царством. Ты будешь моей дланью и голосом, пока мы готовимся к встрече с грядущим+.
«Вас не будет с нами, владыка?» — хотел было произнести Кнекку, но вспомнил, что Магнус услышит даже не сказанное.
Алый Король остался безмолвным, и колдун склонил голову.
+Все будет сделано, владыка, ваша воля исполнится+, — послал Сар’ик, и остальные повторили последние слова единым голосом мысли.
+Ваша воля исполнится+
Астрей никогда не был один.
«Пути назад нет. Нужно действовать быстро. Если будешь колебаться, то не сможешь отомстить».
Голоса неумолчно шептали у него в черепе, пока он шагал через храм.
«Будущее мертво. Надежда — это ложь. Искупления нет».
Иногда это были голоса его мертвых братьев, Фидия и Кадина, и тысячи других.
«Надежда — худшая из отрав. Доверие ведет лишь к предательству. Ничто не вечно».
Иногда — Аримана, и Карменты, и Сильвана.
«Месть — вот единственная истина».
Но кому бы они ни принадлежали, он знал, что мысли — не его.
Воины, остававшиеся в колонном зале, отводили взоры, когда он проходил мимо. Никто не заговаривал с ним, никто не поднимал глаза, чтобы посмотреть на него. Когда-то братья опускали головы и приветствовали его из уважения, но они погибли, и теперь его рабов склонял страх. Его это не заботило. Страх ли, слабость или жажда власти приковали их к его воле, пока цепи были прочны, металл, из которого их выковали, не имел значения.
Астрей дошел до нижних ступеней под санктумом и начал подниматься. Здание на вершине было небольшим, всего девять метров в самой широкой точке, а сводчатый потолок возносился на тридцать шесть метров над полом храма. В него вела единственная дверь — панель из гладкого обсидиана, встроенная в арку из золота и ляпис-лазури. Стены санктума были гранитными, отполированными так, что кристаллы внутри искрились подобно звездам в ночном небе.
Сам храм мог вместить в себя целый легион титанов. Огромные колонны тянулись к сводчатому потолку, столь высокому, что он походил на резное небо. Жаровни размером с танк источали благовония в теплый сумрак, а клубившийся дым плоским слоем свивался вокруг капителей. В воздухе без устали текли удары гонгов и песнопения.
Колдун достиг обсидиановой двери, и та рассеялась дымом, давая перешагнуть порог, а затем снова возникла у него за спиной, ограждая от шума, и он погрузился в тишину санктума. В клетях на верхушках шестов горели жаровни, давая холодно-синее пламя. Под парящим кругом из розово-белого огня стояло серебряно-эбеновое кресло.
Шлем Астрея отсоединился и воспарил с головы. Он выпустил посох, и тот также поднялся в воздух. Остальные компоненты доспехов начали слетать с него отполированными чешуйками. Скрытое под пластинами тело на краткий миг показалось скульптурой из мышц. Образ вспыхнул, и плоть вдруг стала искаженной и покрытой шрамами, глазницы — пустыми провалами на изодранном лице.
Еще одна вспышка — и он стал фигурой из ревущего пламени под прозрачной кожей, его череп — скалящаяся маска с лишенными век глазами.
Вспышка — и он уже существо из когтей, рогов и крыльев, его улыбка — изогнутая игольчатая пила.
Вспышка — и он вновь стал мышцами и кожей, но вместо глаз так и остался огонь. В воздухе возникли одеяния и плавно опустились на его тело. Он осторожно сел в кресло.
Это место было для него исключительным, место, где варп и реальность сливались воедино, точка неподвижности, точка нейтральности в разделенном существовании.
«Теперь ты собираешься выслушать меня?» — произнес голос у него в голове; на этот раз то был не шепот, но рокот трескающегося льда.
«Я хочу покоя», — ответил Астрей. Он знал, что демон слышал каждую мысль в его черепе еще до того, как та успела сформироваться.
«Если бы ты хотел покоя, меня бы здесь не было, Астрей».
«Я хочу покоя всего на миг».
«Это слабость, мой сын, мой брат, моя плоть?»
Голос демона щелкал и дребезжал, и Астрей ощутил, как аура присутствия существа свивается и скользит вокруг него.
«Это просто миг, не больше».
«Миг — тоже время. Каждый миг и вероятность, утекающие сквозь твои пальцы, — это отринутая возможность».
«Миг».
«Ты не можешь позволить себе такой жертвы. Ты отдал мне свою душу, потому что жаждешь отомстить Ариману за гибель братьев, твоей чести и твоего будущего. Такое сведение счетов — задача не из легких, а Ариман не слабак. Дрогни на миг, засомневайся на миг, поколеблись на миг — и ты проиграешь».
«Какое тебе дело до моей мести, демон?»
«Мне есть дело, потому что тебе есть дело».
«Твой род — это ложь и злоба. Тебе нет дела ни до чего. Ты — стервятник бытия».
«И все же мне есть дело. Ты позвал меня, и я откликнулся. Я — лишь ответ на то, чего ты хочешь. Я не твоя пытка, Астрей. Я — ответ на твои молитвы».
Секунду разум Астрея безмолвствовал.
«Покажись», — приказал он.
«Ты хочешь увидеть зеркало?»
«Покажись».
«Твоя воля исполнится», — промолвил демон.
Перед Астреем возникла фигура, словно выйдя из скрытой в воздухе двери. Ее конечности со слишком большим количеством суставов и костей свисали до пола. На кончиках длинных пальцев закручивались когти из разбитого стекла. Кожа была цвета синевы раскаленного пламени. Тело скрывали развевающиеся желтые одеяния. Голова фигуры была сплюснутым обрубком, низко посаженным между плечами. Из ткани, прикрывавшей лицо, выступали спиральные рога. На спине подрагивали девять крыльев из рваных многоцветных перьев. Из прорехи в саване на Астрея взирал единственный глаз.
Когда-то демон был скован в теле Кадара, брата Астрея, и тот привязал его себе, чтобы помочь спасти Аримана от гибели. Лишь позже, в отчаянии, Астрей призвал его. Теперь он делил с ним тело и разум, двойное пламя горело под одной кожей.
Демон посмотрел на Астрея и с костяным стуком поднял оперение. Свет в комнате померк.
«Неужели твоя ненависть слабеет? — произнес демон, все еще говоря внутри мыслей Астрея. — Ариман лгал тебе. Он позволил тебе стать орудием разрушения и сделал тебя причиной, по которой Империум уничтожил твой орден. Ты простишь его за это?»
Астрей ощущал каждое слово демона потоком вспоминаемой боли, настолько яркой и реальной, что на секунду настоящее погасло.
Он вспомнил.
Увидел, как становится ангелом смерти. Увидел, как его родной мир горит, а братья гибнут, уничтожаемые местью Империума. Увидел Аримана, почти сломленного воина, закованного в снятые с покойников доспехи. Снова услышал клятвы, которые дал, и обещания, которые получил. Увидел, как его последние братья сгинули либо превратились в чудовищ. Увидел лица инквизиторов, смотревших на его тело, прикованное к ложу из железа. Снова увидел то же, что видел в момент, когда должен был умереть, но не умер. Круг огня, прорезающий время, парадокс, что благодаря варпу стал реальностью. Империум уничтожил орден из-за него. Он стал причиной и результатом собственной неудачи. И в центре этого круга стоял Ариман.
«Но ты разрушаешь меня», — подумал Астрей. Его мысли, эмоции и воспоминания распадались: час за часом, секунда за секундой, мгновение за мгновением. Остатки души сдирались, оставляя просто голод. Он становился подобным острию кинжала — заточенным, сверкающим и предназначенным для единственной цели.
«Я не разрушаю тебя, — проговорил демон внутри него. — Я делаю из тебя того, кем ты должен быть. Если желаешь сохранить весь шум и суету смертности, то ты должен простить Аримана. Тебе следует забыть о нем и удовольствоваться тем, что он уйдет ненаказанным».
Астрей посмотрел на демона и почувствовал, как огни в глазах вспыхнули ярче.
«С ним случится то же, что и со мной. Его будущее умрет. Его надежда станет ядом».
Демон вздрогнул, когти щелкнули друг о друга, крылья задребезжали, будто смех.
«Твоя воля исполнится», — произнес он.
+Вот как мы вернемся+, — и разум Аримана смолк.
От последних слов его послания растеклось безмолвие. На миг он ощутил напряжение, готовое переломиться в реальность, словно камень, балансирующий на кромке лезвия.
«Теперь они получили ответ», — подумал он.
Вокруг Аримана стояло пять членов круга, формируя пентаграмму. Он поочередно взглянул на каждого из них, осматривая и ощущая форму и природу их разумов. Постоянно скованная ярость Гауматы угольным ореолом окаймляла его широкое лицо и красные глаза. Напротив него его брат от рождения Гильгамош походил на столп изменяющихся мыслей. Разум Ктесия был взорвавшейся массой противоречий и исцеленных повреждений. Киу казался столь же невозмутимым, как неподвижная кромка его изогнутого топора, но Ариман чувствовал, что воин пытается совладать с шоком. Лишь Игнис, разум которого был цветком геометрических узоров, ничем не выдал своего удивления.
С самого собрания они ждали, когда он поведает им, как преодолеть запрет Магнуса и возвратиться на Планету Колдунов. Теперь они знали. Ариман был уверен, что ответ никому не понравился. Он не винил их — необходимость всегда имела горький привкус.
Он просто наблюдал за тем, как формируется ответная реакция, пока природа каждого из колдунов и произнесенные им слова соединяются внутри их мыслей. Свет в зале едва заметно пульсировал, эхом отражая нарастающую тишину.
Зал находился на «Пиромонархе», корабле Гауматы и командном судне основных штурмовых подразделений Аримана. Каждое собрание Круга проходило на другом корабле, чередуясь между главными судами флота, чтобы все колдуны чувствовали свою значимость, но никто не считал себя предпочтительнее других. Зал, который они использовали для этого собрания, располагался в центре лабиринта из опаленного пламенем золота. Из каждого угла и шва просачивалось огненное свечение, будто стены сдерживали ревущий ад.
Первым молчание нарушил Гаумата.
+Это будет непросто+.
+Это будет почти невозможно, — выплюнул мысль Ктесий. — Полагаете, там все так же, как раньше? Считаете, что содеянное просто опалило поверхность и исполосовало воздух кислотой? — Призывающий демонов умолк, дыша неверием и презрением. — Содеянное оставило рубец, кровоточащий до сих пор. Эфир вокруг него будет похож на тонкий лед над голодным морем. Это в лучшем случае, а куда более вероятен худший вариант+.
Гаумата посмотрел на него, источая дымящиеся волны недовольства.
+Ты знаешь наверняка, что сказанное тобой — правда? — зарычал он на Ктесия. — Ты лично видел?+
+Я не видел и мне не требуется знать, — выпалил в ответ Ктесий. — Как и тебе, или ты решил добавить к списку своих умений еще и предвидение?+
+В прошлом туда вели дороги, — добавил Киу, его мысли были взвешенными, сбалансированными между утверждением и вопросом. — Стабильные пути через эфир…+
+Стабильные пути, что когда-то существовали, были вопящими течениями агонии и разрушения. — Ктесий покачал головой. — Все до единого+.
«Он чувствует страх, — подумал Ариман. — Или нечто сродни. Все они боятся. И, — констатировал он, — это правильно».
+Могут быть и другие пути, — высказал предположение Киу. — Если одна дверь закрывается, открывается другая, ведь так?+
+Избавь меня от своих порядком истершихся премудростей+, — оскалился Ктесий; презрение в его послании вкусом походило на гнилой фрукт.
+Такие пути есть, — прорезало пятно обмениваемых мыслей послание Аримана. Все прошло в точности так, как он и задумывал. Его братья нуждались в сомнениях и шоке, но теперь он хотел, чтобы они подавили свои эмоции. — К нему ведут дороги, однако они не только опасны, но и охраняемы. Я видел их чужими глазами. Я ходил ими, братья. Это возможно, но невообразимо трудно. И это лишь первая и самая незначительная угроза на нашем пути+.
+Ты видел планету?+ — послал Гильгамош.
+Видел+.
+Как?+ — спросил Гильгамош, и Ариман почти почувствовал рвение и трепет в вопросе авгура.
+Инквизитор+, — послал Игнис, его мысль была простой констатацией факта.
Ариман кивнул. Он вспомнил Иобель — сотканный из чужих воспоминаний призрак, вклинившийся в его собственный разум.
+Иобель бывала там. Она выяснила, что планета все еще существует, а затем нашла способ добраться. Вы не видели ее тысячелетиями, но я видел. Я ходил по пеплу ее ногами и вдыхал воздух ее легкими. Она до сих пор там, ее можно достичь, и мы отправимся туда+.
Ариман бросил взгляд на Гаумату — пламенеющий гребень психического капюшона очерчивал колдуна блеклым силуэтом под ореолом противоречивых чувств и мыслей.
«Как и у всех них, — подумал Ариман. — Как и у меня».
Из задумчивости его вывел Ктесий:
+Игнорируя тот факт, что он мог измениться, его будут охранять. Империум не допустит, чтобы кто-то сумел найти такой символ позора+.
+Империум не помнит, что он вообще существовал, — послал Ариман, а затем снова оглядел круг, кивая каждому, с кем встречался взглядом. — Название планеты, как и наше, затерялось во времени и добровольном самообмане. Благо слепоты, доспехи презрения, щит неведения — зовите как хотите. Мы и наше прошлое для них даже не мертвы, нас никогда не было. Остались лишь мифы, искажения, созданные временем и пропастью между знанием и страхом. Мы — призраки и чудовища этой эпохи, существа, что выскальзывают из темных закутков, дабы наказать тех, кто полагает, будто живет в свете. Малое, малое число знающих о нас хоть что-то боится даже сильнее и с ужасом хранит эти знания. Пока мы вели собственные войны, Империум просто стер нас со страниц истории+.
+Но его охраняют и защищают, верно? — спросил Ктесий. Пальцы призывающего, сжимавшие посох, дрожали. Он оглянулся на остальных в поисках поддержки. — Меня волнуют не массы несведущих. Инквизитор преодолела эту защиту потому, что ее разместил там ее род. А мы не принадлежим к верным членам Империума с неоспоримой властью+.
+Призывающий демонов прав, мастер, — послал Гильгамош. — Если нам придется преодолевать значительное сопротивление, то наша мощь, подготовленная для грядущего, ослабнет+.
Ариман посмотрел на Гильгамоша, и авгур выдержал его взгляд. Он знал, что тот имеет в виду. Все они знали, что это означает. Первый пункт назначения был только первым шагом, промежуточной точкой к конечной цели. Им все еще придется сокрушить оборону Планеты Колдунов, а затем встретиться со своими братьями и силами, что собрались у трона Магнуса.
Магнус… Их ждала встреча с отцом, мастером, который научил их всему и который теперь стал существом трансцендентной мощи. Им придется сделать все это, чтобы провести ритуал Рубрики. Ариман знал, что остальных колдунов на этом пути удерживает лишь его вера.
+Мы преодолеем все, что потребуется, — наконец послал он. — Без сомнений+.
+Ты видел будущее? Ты знаешь, что это сработает?+ — спросил Киу, и в его послании ощущались нотка рвения, нужда в благоволении судьбы, жажда уверенности.
+Я знаю это, — послал Ариман, а затем обратил взгляд на наблюдавшие за ним глаза. — Нам следует подготовиться. Все вы правы, каждый из вас. Даже этот шаг потребует от нас многого, а то, что грядет, даже большего. Мы должны быть готовы, должны искать любой шанс и возможность и собрать все имеющиеся у нас силы+.
Каждое его сердце стукнуло один раз, а затем Гильгамош опустил голову.
+Твоя воля исполнится+, — послал авгур.
Один за другим остальные последовали его примеру.
+Твоя воля исполнится+.
+Твоя воля исполнится+.
+Твоя воля исполнится+.
Ктесий колебался, оглядываясь то на одного, то на другого, а затем неохотно, едва заметно кивнул.
+Твоя воля исполнится+, — произнес он.
Ариман согласно опустил веки.
+Это — настоящее начало, братья, — послал он. — Мы возвращаемся на Планету Колдунов, но прежде мы вернемся домой. Мы навестим Просперо+.
Демоны зашипели на Кнекку, стоило ему бросить на них взгляд. Они сбились в круг из бронзы, сверля его рядами черных, похожих на драгоценные камни, глаз. Груда существ закопошилась, шелестя влажными кожистыми крыльями. Колдун подступил ближе. Сзади ждали его смертные рабы, облаченные в мантии из белого шелка и маски из черненого серебра. Один из демонов ухнул и щелкнул на Кнекку зубами. Несколько рабов захныкали. Он чувствовал, как их разумы силятся удержать рвущиеся изнутри силы. Никто пока не умер, но кровь уже пятнала некоторые одеяния свежими розами, сотканными из брызг. К тому времени, как он закончит, они уже будут поглощены. Оставшиеся станут бесполезными, ибо свет их сил выгорит дотла. Прежде чем Кнекку выполнит порученную задачу, ему придется израсходовать больше своих смертных. Намного больше.
Колдун перевел взгляд на огромную свору демонов. Один из них разверз пасть, и его розовый язык задергался за рядами треугольных зубов. Из глотки существа вырвалось шипение, и оно клацнуло челюстями, не сводя с Кнекку блестящих от страха и негодования черных перламутровых глаз. Остальные дрались и огрызались друг на друга, пытаясь выбраться на вершину кучи. Ни один не решался приблизиться к границе незримой клетки.
Кнекку поднял руку и придал мыслям форму, резонировавшую с начертанным на земле кругом. Сквозь него замерцала волна напряжения. Демоны съежились и попытались уползти, шипя и подвывая. То были слабые существа, остатки потерянных душ, которые не числились в любимчиках великих сил варпа. Голод, трусость и злоба были кровью и кожей подобных сущностей, но в безднах между измерениями их было не счесть, и они видели и слышали очень многое.
Колдун сформулировал приказ и позволил ему просочиться в круг с демонами. Те зашипели, ощутив, как вокруг удавкой стягивается воля Кнекку.
«Смотрите, — говорилось в его повелении, если бы его можно было выразить словами. — Смотрите и несите вести».
Демоны зашипели в ответ, разразились щелкающими криками. А затем они замерли, все конечности застыли, все взоры были прикованы к нему.
«Идите», — велел Кнекку и опустил руку.
Сковывавший круг раскололся, и существа, замолотив крыльями, рванули ввысь. Вопли эхом разнеслись по округе, когда они выплеснулись из окон башни в красное небо. Колдун наблюдал, как демоны поднимаются выше и выше, пока не рассеялись черным дымом.
Он смотрел еще секунду, затем опустил взгляд. За глазами покалывал болезненный осколок усталости. После восхода девятого солнца колдун успел провести восемьдесят один призыв, но это было только начало. Сар’ик приказал спустить фурий, чтобы наблюдать за течениями имматериума. Каким бы тщательным ни казался подход, Кнекку не мог избавиться от чувства, что это бесполезно. Если Ариман шел к ним, то вряд ли демоны-падальщики смогут заметить его.
«Контроль…»
Он должен исполнить волю отца, и поэтому Кнекку подчинялся Сар’ику и готовился к войне с Изгнанниками.
Колдун посмотрел на книги и свитки, разложенные на кафедрах и скамьях у стен комнаты, сделал к ним шаг, но затем остановился.
«Контроль…»
Ему еще многое предстояло сделать, чтобы помочь Сар’ику в его приготовлениях, и то, сколько времени у них оставалось, было вопросом без ответа. Некоторые его братья всматривались в огонь или пробовали прочесть будущее в лужицах демонской крови, но никто так ничего и не увидел. Ариман мог прийти в любую секунду. Неспособность узреть грядущие события тревожила не только авгуров, но и весь двор Магнуса. В таких условиях сосредоточенность играла жизненно важную роль.
«Контроль…»
Кнекку снова взглянул на открытые страницы. Он потратил ценное время, отыскивая гримуары и добывая свитки из хранилищ, которые были не вполне частью реальности. По пергаментам тянулись символы и письмена. Над ними висело марево — знания, скованные в их субстанции, тянулись ввысь. Он напрягся, собираясь отвернуться и начать следующий ритуал призыва и сковывания, но не шелохнулся, продолжая смотреть на книги. Каждая из них была записью видения о месте, которое те, кто ведал о его существовании, называли Лабиринтом. От снов прорицателей и до слов, которые под пытками выдавливали из себя демоны, все, что Кнекку сумел найти, лежало в нескольких шагах от него.
Его рука дернулась, словно чтобы подняться и взять один из свитков.
Мало кто из его рода не слышал о Лабиринте, но большинство предпочитало не говорить об этом, а если кто и тратил силы на погоню за его тайнами, то не распространялся о своих изысканиях. Сам Кнекку знал о нем от демонов и никогда не пробовал найти. До этого времени.
Поговаривали, что Лабиринт был везде одновременно — и никогда не существовал. Его коридоры были созданы из кристалла, что отражал каждую правду и ложь. Он был варпом, но также и настоящим местом, по которому можно было пройти так же, как по лабиринтам, построенным, дабы приводить в замешательство умы смертных. Он был как метафорой, так и реальностью. Все и всякий, когда-либо существовавший, находился внутри Лабиринта. И если Магнуса и можно было где-то разыскать, то только там.
«Нет», — подумал колдун. Не стоило искать дальше. Он и так провел слишком много времени, копаясь в тайных знаниях, и не мог тратить еще больше. Магнус был его владыкой и королем. Раз его не было с ними, то на это имелись причины, которые ему следовало уважать.
Да. Разве могло быть иначе? Предвидение и сила Алого Короля не ведали границ. Да, дело в этом.
Да.
Но…
Но если он исчез не по своей воле? Кнекку помнил чувство усталости, окаймлявшее ауру присутствия Алого Короля, когда он явился к нему в башню. Что, если что-то ослабляло его? Что, если он потерялся в Великом Океане?
Кнекку начал было отступать, но не сумел.
Что, если отец нуждается в нем? Его взгляд упал на серебряный атам, лежавший возле страниц открытой книги, на которых свивалась выведенная черными и красными чернилами диаграмма с ритуальными символами. Кнекку заколебался. В Лабиринте он найдет ответы.
Он шагнул ближе, и страницы зашелестели под воздействием статики.
+Кнекку?+ — вонзилось в его разум, не дав сделать следующий шаг, послание Сар’ика.
+Брат+, — отозвался тот, обуздав и стерев гнев, вспыхнувший прежде, чем он успел остановить его.
+Мастер, Кнекку. Не брат. Мы пока на войне+.
+Прошу прощения, мастер+.
Внезапный выговор подсказал, что от Сар’ика не укрылась задержка в выполнении задачи. Впрочем, Кнекку не мог сказать, знал ли тот о причине либо только догадывался о ней. Он скрыл изучение Лабиринта от всех глаз и разумов, кроме собственного, но на Планете Колдунов сохранить тайны было очень непросто.
+Ты отправил наблюдателей в течения?+
+3адача близка к завершению-1-.
+Ты закончишь ее без промедления, а затем вместе с остальными будешь поднимать новые башни в небо+.
Кнекку отвернулся от гримуаров и на мгновение закрыл глаза.
«Контроль…»
+Да… мой мастер+.
+Я могу освободить тебя+.
В разуме Мемунима раздался голос Берущего Клятвы. Он пришел в себя. Его голова дернулась, и от движения шипы ошейника погрузились в шею. Воина пронзила боль. Разум инстинктивно потянулся в эфир, но в него мгновенно впилась белая агония, швырнув обратно в плоть. Мышцы свело судорогой, дыхание со свистом вырвалось сквозь зубы. Он попытался призвать силу в свои мысли, но боль усиливалась, и Мемуним ощутил, как вари вытекает из хватки. Он моргнул, и камера заточения резко обрела фокус.
Он висел на цепях, идущих к охватившим его запястья и шею грубым стальным оковам. Они отняли у него глаз и содрали кожу с рук. Руны, вырезанные на темном металле, пылали раскаленно-красным цветом на границе внутреннего взора. Ржавчина и запекшаяся кровь брызгами расцветали на узких стенах. Единственный желтоватый свет исходил из клетки над ним, вокруг забившейся решетки в полу скопилась дурно пахнущая жидкость.
Берущий Клятвы стоял у запертой двери.
— Я… не… буду… служить, — с трудом выдавил из себя Мемуним.
Берущий Клятвы шагнул ближе. Тошнотворный желтый свет заблестел на бронзовых доспехах, и маслянистые тени пролегли по когтям, крыльям и лапам, покрывавшим их поверхность. Сверкнул единственный синий сапфир, вправленный в центр безликого шлема Берущего Клятвы.
Мемуним скривился и сплюнул. Сгусток кислотной слюны вперемешку с кровью зашипел, обращаясь в пар, прямо над поверхностью бронзовых доспехов. Он почувствовал, как что-то хрустнуло у него в груди, и опустил взор.
+Не думай, что ты такой один, Мемуним, — послал Берущий Клятвы. — Ты не один. Когда-то я был таким же, как ты+.
Слова удивили Мемунима, и он поднял взгляд прежде, чем успел остановить себя. С тех пор как его забрали из башни, была лишь боль. Это не беспокоило его, даже когда у него забрали левый глаз и сняли кожу с рук. Он был существом, тело и разум которого сотворили так, чтобы преодолевать боль куда большую, чем мог причинить нож.
+Ты такой не один+, — снова послал Берущий Клятвы.
Мемуним посмотрел в ответ. На мгновение слова задели в нем какую-то струну, но то была ерунда, просто очередная поза. Он умрет. Мемуним знал это, и теперь, когда неизбежное наконец пришло, он испытал нечто похожее на облегчение.
+Еще один удар сердца, — продолжил Берущий Клятвы, — еще одна секунда будущего, становящаяся прошлым. Жизнь в конечном итоге лишь привычка+.
Берущий Клятвы — который в разрушенной башне назвался Астреем — потянулся и снял шлем. Лицо под ним оказалось не таким, каким он запомнил его в последний раз. Щеки обезображивали шрамы. Огонь, пылавший в его глазах, исчез, и левая глазница была пустым провалом. Это было лицо воина, который многое пережил и носил шрамы своего прошлого на коже.
— Ты был воином — сыном Просперо, — произнес Берущий Клятвы, его настоящий голос был низким и спокойным. — Ты видел, как горит твой родной мир. Ты находился там, когда все, что было у тебя, уничтожил создавший тебя Империум. Ты выжил, цепляясь за жизнь, наблюдая за тем, как братья падают один за другим. Ты продолжал цепляться, чего-то ожидая, и хотя одна половинка твоей души понимала, что спасения не будет, вторая безустанно искала его. Ты позволил себе поверить, что существует способ спасти братьев, спасти себя. Ты поверил — и позволил своей вере стать верностью, стать надеждой.
Вместе со словами на поверхность поднялись воспоминания: серые волки, бегущие по захлестываемым огнем руинам Тизки, башни Планеты Колдунов под вздувшимися от варпа солнцами, свет Рубрики, прожигающий искаженную плоть, а затем безмолвие его мертвых братьев, выступающих из облаков пыли.
— Скажи, Мемуним, куда привела тебя надежда, которую дал тебе Ариман?
Мемуним удержал взгляд Берущего Клятвы. Воспоминания проносились обрывками тьмы и кровопролития, каждый момент — мгновение жизни, которой он больше не понимал. Ощущение прошлого теперь было реальнее, чем боль в освежеванных руках или от шипов на ошейнике, впивающихся в шею. Он поверил в Аримана, поверил, что легион может обрести будущее, что рычаг знания сможет перевернуть порядок мироздания. Он поверил, и последовал, и помог убить грядущее, которое ему пообещали.
— Ты не один, — повторил Берущий Клятвы, и Мемуним моргнул, сосредоточившись на лице перед собой.
Оно снова изменилось. Теперь это было лицо, которое казалось знакомым, лицо, находившееся где-то между воспоминанием и сновидением.
— Кто… — начал он и услышал, как непокорность покидает голос. — Кто ты такой?
Берущий Клятвы улыбнулся, и в выражении этом читались и жалость, и усталость, и холод кромки ножа.
— Ты знаешь, кто я, — произнес он.
— Ты говоришь, как он, — сказал Мемуним и вздрогнул, ощутив сухое дыхание на языке. — Ты говоришь, как Ариман.
На миг ему показалось, будто в пустой глазнице Берущего Клятвы мелькнула искра пламени. Когда тот вновь заговорил, голос был тихим и размеренным.
— Сейчас, Мемуним, ты стоишь в конце пути, что привел тебя в никуда. — Он кивнул и отступил назад. — Но есть другие дороги и другие цели, которым ты можешь послужить.
Мемуним покачал головой. Ему хотелось, чтобы Берущий Клятвы замолчал. Хотел, чтобы боль усилилась так, чтобы он смог погрузиться обратно во тьму, так, чтобы смог забыть.
— Ты уже предложил мне исполнение моих грез, но я больше не буду следовать за ними.
— Я не могу предложить тебе надежду — для нас ее теперь нет, но могу предложить новую мечту.
Мемуним заколебался. Он имел возможность отказаться прямо сейчас, уйти в холодную тьму ночи, где его воспоминания могли остаться, но где он не будет ими владеть.
Берущий Клятвы наблюдал за ним. На его лицо падали тени, скапливаясь в глазнице отсутствующего глаза, затемняя блеск доспехов до цвета потускневшей бронзы. Посох в руке был уже не серебром, но полированной костью и изогнутым эбеном.
Мемуним вспомнил Аримана, последнее мгновение на Планете Колдунов, когда они стояли среди только что сотворенной Рубрики, мгновение, когда за ними пришел Магнус. Он подумал тогда, что Ариман преклонит колени и станет молить о прощении, ибо разве мог он поступить иначе? Но Ариман остался стоять и сказал, что удовлетворен. Мемуним вспомнил миг до того, как Магнус рассеял кабал меж звездами.
— Какая мечта у меня осталась? — спросил он.
Посох Берущего Клятвы завращался, превратившись в полосу синего пламени. Цепи, что удерживали Мемунима, разорвались, шипастый ошейник слетел с шеи. Колдун приземлился на пол, в его разум хлынул варп, соприкоснувшись с мыслями.
— Месть, — произнес Астрей, глядя на него. — Я дам тебе месть.
Долгое мгновение Мемуним молчал, а затем закрыл глаза и склонил голову.
— Я даю тебе клятву, — сказал он.
Ариман остановился посреди своих покоев и прислушался. Кругом было тихо. По крайней мере, настолько тихо, насколько это могло быть на военном корабле. Через вентиляцию вырывался воздух. Прямо за стенами и под полом гудели трубы и провода. Эхо чего-то глубинного и механического, движущегося во внутренностях корабля, рычало на границе слуха. Но что на самом деле привлекло его внимание, так это тишина разума. Все голоса, бормочущие на краю сознания, все мысли и чувства, кричащие ему из чужих разумов, все цвета и текстуры устремлений, страхов и надежд, накатывающих на него, — все смолкло.
Покои не отличались размерами. Он мог пересечь их в шесть шагов, а потолок был достаточно низким, чтобы голова почти касалась голого металла. У стены напротив двери стояла койка. Небольшие полки расположились прямо под линией его зрения на двух других стенах, не считая пустующих стоек для доспехов и оружия. В прошлом эта комната служила арсеналом для линейного офицера Тысячи Сынов, возможно, сержанта. Теперь она принадлежала Ариману.
Колдун прошел к небольшому сундучку у изголовья койки. В нос ударил запах сухого кедра, когда Азек откинул крышку и достал глиняные чаши, масло и фитили. Слабая дрожь масляного пламени прогнала тени, когда он поочередно наполнил и зажег огонь в каждой чаше. Он прервался, пробежавшись взглядом по каждому предмету в помещении, пока его разум отмечал относительное расположение каждого из них. Все в порядке.
На то, чтобы снять доспехи, ушло больше времени. Без силы разума или рук сервов ему пришлось снимать их самому, пластина за пластиной, заклепка за заклепкой. Процесс, который можно было проделать одной только мыслью, стал чередой медленных, механических шагов. Он позволил себе погрузиться в ритм исполнения задачи. Разум успокоился. Все образы, бежавшие сквозь его мысли, замерли. Мир сузился до щелчков и лязга металла и керамита, а также тяжести каждой пластины в руках.
Временами Азек бросал взгляд на дверь. Прямо за порогом слева стоял Гелио Исидор, подобный статуе в сине-золотых доспехах. Свет в глазах воина едва заметно переливался зеленым. Заклинания, наложенные на покои, сглаживали ауру присутствия Рубрики. Но он все еще был здесь. Ариман чувствовал на себе его взор.
Он поднял с пола шлем за рога, пальцами почувствовав зарубки и сколы на них, и поместил на полку. От матово-красных глазных линз отразился тусклый свет. Ариман снова посмотрел на воина Рубрики, склонившись и подобрав сегмент плечевой пластины. Гелио Исидор глядел на него пустым взором.
— Ты бы хотел, чтобы он мог говорить?
Броня с грохотом упала на пол. Ариман вихрем развернулся, его руки потянулись и зарядили болт-пистолет одним размыто-плавным движением мышц. Разум плетью хлестнул наружу, готовый рассеять обереги вокруг комнаты и втянуть силы варпа внутрь. Гелио Исидор оставался неподвижным. Ариман успокоил дыхание и сердцебиение. Он огляделся, ведя пистолетом следом за взглядом. Ничего. Мощь варпа пока оставалась слабой приливной волной за невредимыми оберегами. Ничего не изменилось, все оставалось точно таким же, как прежде. Он медленно повернулся обратно к Рубрике.
— Гелио Исидор? — сказал он.
Воин Рубрики не ответил. Ариман так и не опустил болт-пистолет.
— Он не может говорить, — раздался голос.
Колдун стремительно обернулся. Палец замер на спусковом крючке.
На полу сидела фигура. Иссохшее тело было закутано в красную мантию, а голову скрывал рваный капюшон. Она медленно крутила в руках одну из частей брони. Под красной тканью просматривались очертания дряблых мышц. Азек мельком заметил старческую кожу, изборожденную шрамами.
Его палец напрягся.
— Он также и не слышит, — сказала фигура. — Гелио Исидор — просто эхо, звук имени, угодивший в бутылку. — Фигура подняла голову, и свет прогнал тени во впадины на его лице. Между Ариманом и болт-пистолетом в руке блеснуло единственное ярко-синее око. — Но, конечно, ты и сам это знаешь, сын мой. Кто знает существо лучше, нежели его создатель?
Ариман опустил оружие и покачал головой. Он уже видел незнакомца раньше, в своих снах. В тех грезах он назвал себя его отцом, назвал себя Магнусом. Лицо со шрамами ухмыльнулось.
— Ты задаешься вопросом, откуда я здесь, вне твоих грез? — Фигура отбросила деталь брони, которую изучала, на пол. Та упала с металлическим лязгом. — Как я могу пребывать в этой физической реальности?
— Если только это не сон, — произнес Ариман, — а я не попал в него, сам того не осознавая.
— Вполне возможно. Или я могу быть ходячей галлюцинацией, вызванной умственным перенапряжением или психической усталостью. Или голосом некой части твоего разума, отделившейся от главного канала мыслей. Как-никак твой инквизитор нечто вроде этого, верно?
— Как бы то ни было, тебя здесь нет. Ты не Магнус. Ты не мой отец. Ты ненастоящий.
— И все же мы разговариваем.
Ариман покачал головой и закрыл глаза. Затем он развернулся и направился к двери, потянувшись разумом, чтобы рассеять обереги и открыть комнату течениям варпа.
— Ты не хочешь узнать, почему я здесь? — поинтересовалась фигура.
— Мне от тебя ничего не нужно, — ответил Ариман.
— Даже предупреждения?
Ариман замер. От двери его отделял всего шаг. Справа, повернувшись лицом к комнате, стоял Гелио Исидор. На секунду Ариману показалось, что свет в глазных линзах рубриканта усилился.
— Если бы он слышал, что бы ты сказал ему? — прозвучал вопрос за спиной у Аримана. — Что бы ты сказал ему о грядущем? Ты бы сказал ему, что скоро все закончится? Сказал бы, что спустя столько времени он вернется к началу? Сказал бы, чего это может стоить?
Фигура подняла правую руку, так что рукав соскользнул, обнажив предплечье, и медленно потянулась к Гелио Исидору.
Ладонь Азека сомкнулась на запястье фигуры прежде, чем ее пальцы успели коснуться личины рубриканта.
Прошел долгий миг, а затем фигура посмотрела туда, где пальцы Аримана сжимали ее запястье. Реальное запястье.
Азек разжал хватку и отступил назад. На него, словно волна давления, накатили шок и отторжение, пройдя по нервным окончаниям и зашипев в крови. Колдун потянулся к идее, что если это сон или иллюзия, то любая ее часть могла казаться реальной, не являясь таковой, но все, о чем он мог думать, было ощущение морщинистой кожи в его ладони.
— Я здесь, чтобы поведать тебе о том, чего ты пока не знаешь, — произнесла фигура. — Я здесь, чтобы предупредить тебя, Ариман.
Колдун покачал головой. Удары его сердец внезапно стали подобны раскатам грома в груди, как будто за последние несколько минут начав биться только сейчас.
— Магнус не стал бы мне помогать. Если бы он знал, что я замышляю, то сделал бы все, что в его силах, чтобы уничтожить меня.
— Да, — сказала фигура. — Да. Это так.
Ариман снова взглянул в единственный глаз под рваным красным капюшоном. Он почувствовал, как на язык приходят слова, но прежде чем успел их сформулировать, фигура заговорила снова:
— Что-то грядет, сын мой. Что-то, чего я не вижу, что-то, чего не видел ты. Что-то, что ты упустил.
— Что?.. — начал Ариман, но фигура покачала головой и отступила назад.
— Оно близится, но путь его начался давным-давно. Я вижу тень, но не очертания.
Ариман моргнул. Пот катился с него градом, обжигая глаза, руки и ноги дрожали. Фигура сделала еще шаг назад, и масляные огни погасли один за другим.
— Почему? — окликнул Ариман. — Зачем предупреждать меня, зная о моих намерениях?
— Ты — мой сын, — ответила фигура в капюшоне.
Ариман опять моргнул, а когда снова открыл глаза, то стоял у наполовину заполненной стойки для доспехов под непоколебимым взором Гелио Исидора. На краю зрения продолжало гореть масляное пламя.
+ Ты готов?+
Кнекку взглянул туда, где стоял Сар‘ик. Воин был в доспехах, но без шлема, с поднятым вильчатым мечом.
Кнекку кивнул.
Сар’ик метнулся вперед, его движение породило спиральное пламя. Разум Кнекку мигнул и расколол иллюзию. Перед его внутренним взором посыпались осколки ментальной энергии. Сар’ик стоял там же, где и прежде. Кнекку сделал выпад, острие копья накалилось до синевы. Образ Сар’ика обратился в туман. Кнекку почувствовал, как меч воина опускается из разреженного воздуха, когда тело Сар’ика вновь появилось из пыли. Кнекку отскочил назад и переформировал разум, приняв удар на копье. От силы замаха рука колдуна едва не сломалась. По вершине башни прокатился беззвучный черный взрыв, когда заключенные в оружии энергии поцеловались. Мощь удара скользнула по древку копья к полу.
+Ты стал медлительнее+, — рассмеялся Сар’ик.
Воля Кнекку вырвалась наружу. Доспехи Сар’ика смялись, когда его подбросило в воздух. Кнекку увидел, как крутится тело брата, и почувствовал, что в его ментальной защите появилась трещина. Кнекку вонзил свои мысли в разум Сар’ика и превратил их в бурю обломков. В стены самоконтроля Сар’ика впились тысячи ощущений.
Он рухнул на пол, раскрошив под собой камень. Кнекку направил острие копья вниз. Сар’ик поймал удар на зубцы меча. Кнекку отвел руку, но разум Сар’ика прожужжал сквозь вильчатый меч, сцепив его лезвие с копьем. Сар’ик рывком поднялся и крутнулся, сбив Кнекку с ног. Теперь пришла его очередь падать, но перед этим он еще раз ужалил разум Сар’ика.
Время будто замедлилось.
А затем воля Сар’ика сжалась, словно челюсти. Кнекку пронзила боль. Перед глазами взорвался калейдоскоп цветов, ярких звезд из сапфиров и рубинов. По нервным окончаниям прошел огонь. Его мышцы окаменели, кровь звенела, готовая вскипеть. Он врезался в пол. Камень и керамит треснули, и на дисплее шлема замигали руны повреждений. Он попытался встать, но мышцы больше не повиновались ему. Сар’ик встал над ним, между зубцами его меча плясало зеленое пламя.
+Все?+ — В его вопросе ощущался отголосок улыбки.
+Все+, — ответил Кнекку, и боль с параличом мгновенно прошли.
Он поднялся на ноги. Копье все еще было в руке. Колдун взглянул на трещины, паутиной разбежавшиеся по нефриту от места его падения. Кнекку взмахнул рукой, и камень стекся обратно в зеркальную гладь.
+Твои действия были предсказуемы для любого, кто тебя знает+, — послал Сар’ик.
Кнекку кивнул. Конечно, Сар’ик прав. Вот почему он вел столь многих воинов Алого Короля в нескончаемых сражениях внутри Ока. Кнекку предположил, что ему следовало быть благодарным Сар’ику за то, что во время их поединков он придерживался единой формы.
+Что-то снедает твой разум и отнимает силы, Кнекку, — послал Сар’ик. — Расскажи, в чем дело+.
Кнекку отвернулся и выглянул за парапет. Последнее из девяти солнц переливалось на горизонте и отбрасывало длинные тени, опускаясь ниже и ниже. Небеса прояснились, полог эфирной энергии истончился в купол цвета кровоподтека. Когда небо начало темнеть, поднялся ветер, принеся с собой звуки из леса башен и черных гор за ними. Серебряные шпили, дрейфовавшие над городом, заблестели в лучах заходящего солнца. Ушей и разума Кнекку коснулись отдаленные голоса и гортанные крики птиц, но они были слабыми, шум мира постепенно стихал, пока день соскальзывал во мглу.
На мгновение ему вспомнился свет, что падал на моря Просперо, расцвечивая гребни волн красным и золотым. Кнекку видел их еще в детстве, в то недолгое время, что знал своего родного отца. Он даже не помнил, как его звали, но помнил шум лодки, когда они возвращались с приливом из моря. А еще помнил солнце, катившееся по небу в тот последний раз, как они пришли с моря и узрели Тизку. На следующий день его родной отец отправился в море один и так и не вернулся. С тех пор прошли годы, годы, которых Кнекку не мог вспомнить и которыми с радостью пожертвовал, чтобы стать одним из легиона, стать одним из Тысячи Сынов. Но воспоминание о том закате и пустоте, последовавшей за ним, осталось.
+Расскажи мне, брат+, — снова послал Сар‘ик.
+Когда ты в последний раз видел нашего отца?+ — спросил Кнекку, не сводя взгляда с красных далей.
+Когда нас вызвали+.
+Как и я+.
+Король приходит и уходит, когда пожелает+, — послал Сар’ик.
+Да, — произнес Кнекку, и посмотрел на брата. — Но почему он ушел?+
+Не думай об этом. Он видит дальше всех и знает больше, чем можно знать. Если его здесь нет, значит, это служит его целям+.
Кнекку кивнул, но движение оказалось медленным и полным сомнения.
+А если есть другая причина?+
+Никакой другой причины нет. Он видит. Он знает+.
Кнекку склонил голову. Солнце превратилось в полоску на краю мира. Небо лишилось последней синевы, башни на миг поймали закатные лучи, и небеса с землей стали багровыми.
Никто не заметил, как это случилось.
Полумеханическая команда «Слова Гермеса», лязгая металлическими ногами, спешно бегала туда-сюда. Двигатели гудели и потрескивали энергией. Киборги-охранники стояли в стенных нишах, ожидая сигнала к полному пробуждению, освобождения от боли в остатках плоти и превращения в машины для убийства, коими они были; ожидая, как и прежде, без конца, без способности надеяться. В санктумах колдуны ткали свои мечты или сидели без сна, бормоча секреты во мрак. Глубоко в недрах судна — где мрак рассеивало лишь тусклое свечение из теплоотводящих каналов и где влага из чрезмерно отфильтрованного воздуха скапливалась в неподвижных темных озерцах — существа, когда-то бывшие людьми, ползали по стенам на плотьметаллических крюках и не думали ни о чем, кроме того, как еще раз вкусить крови.
Никто не имел глаз, способных узреть Зал Клетей. Даже Игнис, сидевший в железном тигле корабельного мостика, не увидел внутренним оком тени того, что случится.
Заключенный в клетку Атенеум вдруг стал тихим и неподвижным. Огонь померк в его глазах, а слова перестали литься изо рта. Он просто сидел внутри многослойных клетей и тяжело дышал, словно от усталости.
Вдруг, натужно запыхтев, он резко повернул голову. Из пустых глазниц потекла кровь.
— Я должен освободиться… — произнес он. — Мои сыны, где мои сыны? — Он хотел было встать, но ноги подкосились. Сферическая клетка зазвенела, и в воздух повалил густой дым, когда изнутри раздался крик: — Где ты? Я должен освободиться. Я не… Я не…
Атенеум припал к платформе, судорожно пытаясь вдохнуть. Плоть начала содрогаться, и внутренняя сфера симпатически завибрировала. По решеткам побежали разряды молний. Кожу существа рассекли пышущие красным жаром трещины.
— Не бросайте меня здесь! Вы не можете оставить меня! Не можете!
Его голова, захрустев позвонками шеи, откинулась. Клетки с лязгом загремели друг о друга. Из символов, высеченных в холодном железе и чистом серебре, закапало свечение.
— Я должен освободиться! — проревел он. В воздухе заклубился густой дым, когда все поверхности покрылись коркой изморози. — Я найду способ! Должен найти!
Прутья начали гнуться, болты и символы затрещали.
Из коридора за люком донеслись крики и топот бегущих ног. «Слово Гермеса» больше не спал — каждое живое существо на борту ощутило растущее в сердце корабля напряжение.
— Мои сыны! Где мои сыны?! — звал Атенеум.
Запоры люка начали открываться, с треском раскалывая утолщающийся лед.
— Почему?.. — не утихал Атенеум.
Люк с грохотом распахнулся. Внутрь, сжимая посох, ворвался Ктесий. Колдун окинул взглядом лед, и пробегавшие по клетке молнии мгновенно погасли.
— Почему я не вижу?.. — Атенеум захрипел — язык задергался во рту словно по собственной воле.
Ктесий ошеломленно смотрел на него. В глазах существа, свернувшегося на дне клетки, загорелись огни.
— Почему я потерялся в этом лабиринте? — сумел выдавить Атенеум, а затем из него выплеснулось нечленораздельное бормотание, постепенно сошедшее в безмолвие.
Пока Ктесий разглядывал фигуру в клетке, в открытый люк шагнул Игнис.
— Проблема, — констатировал он, обводя взглядом камеру.
Ктесий покачал головой:
— Аномалия.
— Что за аномалия?
— Я… — Ктесий нахмурился. — Я не знаю.
— Ты ждал.
Ариман оторвал взгляд от сухой листвы, шуршащей по каменной плитке внутреннего дворика. Лицо, смотревшее на него, висело в воздухе серой кляксой с очерченными тонкими тенями абрисом, ртом и носом. Остальная ее фигура смазывалась пятном на фоне дворца у нее за спиной. Сквозь нее колдун мог разглядеть башни, мостики и минареты, вонзающиеся в затянутое тучами небо.
— Я не был уверен, придешь ли ты, — сказал он.
— Великий Азек Ариман не уверен? — Селандра Иобель холодно засмеялась, присев на противоположный от Аримана край каменной скамьи. — Я польщена.
— Я рад, что ты пришла, — признался он.
— Единственно, с кем ты можешь поговорить, это с воспоминанием о своем враге? — В ее голосе послышался смешок. — Можно ли опуститься еще ниже?
После вопроса повисла тишина. Ариман смотрел, как ветер закручивает сухие листья спиралью и поднимает их в воздух.
— Я хочу кое-что спросить, — наконец сказал он.
— Ничего нового я тебе не расскажу. Все, что мне ведомо, ты и так знаешь.
Ариман поднялся, волоча по камням полы синих одеяний, и повернулся к Иобель.
— Давай прогуляемся.
Мгновение она не двигалась и не отвечала. Затем поднялась и последовала за Азеком. В молчании они вышли из дворика, углубляясь во дворец по коридорам из резного камня и выгнутой бронзы. В некоторых переходах сумрак разгонял падавший с неба сквозь окна и световые люки свет — неизменно свинцово-серый. В других горели факелы или масляные лампы, свисавшие с потолка на медных цепях. Вдоль каждого коридора и лестницы рядами выстроились двери — узкие проемы, прикрытые почерневшими плитами, возвышающиеся арки, вмещавшие двойные двери из железа и серебра, простые косяки для резных дубовых панелей. Ни одна дверь не походила на другую и многие выглядели несколько иначе, если посмотреть на них во второй раз. Изнутри в двери скреблись обрывки шумов. Коридоры изменялись на глазах. Стены перестраивались, выгравированные орнаменты рассыпались и, подобно цветкам, распускались вновь, ступени поднимались из гладких полов или обрушивались в пустоту.
Весь дворец был воспоминанием; каждая комната — хранилищем минувших дней, каждый коридор, крыло и башня — скоплением знаний. Каждая деталь была порождением воображения и интеллекта, ничто из этого не было реальным, но все — осознанно сотворенным. И дворец тянулся и тянулся, безостановочно увеличиваясь, превращая края в новые крылья и этажи. Он существовал в разуме Аримана, и единственная часть, которую колдун не мог держать под контролем, было призрачное воспоминание Иобель.
— Ты придумал, как не позволить мне проникнуть вглубь твоего разума, — произнесла Иобель, остановившись, чтобы приложить прозрачную руку к створке, разрисованной птицами с сине-золотым оперением. — Даже тут есть двери, которые мне не откроются. У меня такое чувство, будто ты мне не доверяешь.
— Это так. Ты — загадка, циста сознания внутри моего разума, от которой я не могу избавиться. Тебя не должно существовать. При жизни ты делала все возможное, чтобы уничтожить меня. Поэтому нет, я не доверяю тебе, инквизитор.
— Справедливо.
Иобель замолчала, и они сделали еще пару шагов. Перед ними открылась выложенная плиткой арка, обрамлявшая вид на мраморный мост, раскинувшийся над пропастью между двумя башнями, без каких-либо поручней и стен. Как и большинство элементов дворца воспоминаний, это была замена, созданная после того, как предыдущая версия была практически полностью разрушена. После того как Иобель разрушила ее. Часть его невольно уважала инквизитора за это.
— Когда ты отправляешься на Просперо? — спросила она, когда они ступили на мостик.
Ариман бросил на нее взгляд, не сумев утаить проблеска удивления. Он очень тщательно постарался скрыть текущие планы от мстительного призрака. Или же так считал.
Иобель рассмеялась, звук был сухим и лишенным веселья.
— Ты запер двери, но твой разум — это мой мир, Ариман. Я вижу очертания секретов, что ты прячешь даже от самого себя. Иногда задаюсь вопросом, не являюсь ли на самом деле тобой, не может ли единственная разница между нами заключаться в том, что я полагаю себя личностью.
— Разве это не единственное различие между любыми разумами?
Теневое тело Иобель пожало плечами.
— Ты пришел сюда для философских дискуссий или что-то спросить у меня?
Они дошли до середины моста. Под ними, вгрызаясь в тени, круто уходил вниз каньон из резного камня и потускневшего металла. Ариман остановился, и Иобель замерла рядом. Небо было все того же цвета свинцовой серости полузабытой осени. Горизонт вдалеке пятнали черные грозовые тучи. Ветер, трепавший одежду колдуна, приносил запах дождя.
— Магнус знает, что я иду, — тихо промолвил Ариман.
— Это неудивительно, — сказала Иобель. — Теперь он — создание варпа, демонический князь Изменения. Течения варпа — его кровь и воздух. Даже сама мысль о твоих намерениях посылает рябь по Великому Океану. Он будет готов. Ты это знаешь.
— Мой отец будет противостоять мне, как и прежде. Он считает, что судьба, от которой я хотел спасти наш легион, не была проклятием. Если он все еще может что-то чувствовать, то ненавидит меня за то, что я отверг его, ненавидит за то, что я не согласился, что увидел и избрал другой путь.
— Как и он с Императором, — кивнула инквизитор. — Как и вы все. Цепочка отвержения повела вас от одной измены к другой. Магнус уничтожит тебя, но, возможно, ты причинишь ему вред. Он выше смерти, но даже существо вроде него можно искалечить или ослабить.
Лицо Иобель расколола темная трещина улыбки.
— Перспектива радует тебя, — заметил Ариман.
— Радует меня? — Инквизитор покачала головой. — Даже если я просто увижу, как ты, твой отец и все ваши труды обратятся в прах, то закончу это призрачное существование более чем удовлетворенной. Если я смогу подсобить этому, то обязательно подсоблю. Вы с Магнусом не заслуживаете ничего, кроме смерти, Ариман.
— Я — не мой отец.
— Нет, но вы похожи в своей гордыне, и взглядах, и неведении. Вы оба заслуживаете забвения.
Азек разглядывал крошечные очертания птиц, круживших над дальними башнями.
— Я не понимаю его, возможно, никогда не понимал.
— Какая теперь разница? Ты возвращаешься на Планету Колдунов. Ты собираешься еще раз отвергнуть его, возможно, сразиться с ним. Для этого не нужно понимание — только неведение и слепота. — Призрачное лицо Иобель нахмурилось. — Почему мы говорим о Магнусе?
— Я… видел его, — сказал Ариман, осознавая колебание в своем голосе. — Он пришел ко мне с предупреждением.
— Ты видел его?
Ариман кивнул, глядя в сторону.
— Человек со шрамами в старом плаще.
— Ты видел его раньше?
— Да, но только во снах.
Лицо Иобель помрачнело.
— Думаю, теперь я понимаю, зачем ты призвал меня.
Ариман взглянул на нее:
— Ты говоришь, что я не понимаю себя, что я слеп к самому себе.
— Нет такой души, что видела бы больше, но понимала меньше.
— Однако ты видишь ясно, инквизитор. Разве не это ты всегда твердила? — Он снова бросил на нее взгляд, но ее образ как будто смотрел вдаль. — Даже внутри моего разума ты говоришь, что ходила путями, о которых я не знаю.
Теневая форма Иобель мигнула. Ее очертания затвердели и потемнели.
— Я не помогу тебе, — сказала инквизитор, в ее голосе звучал металл. — Я никогда не помогу тебе.
— Ты видела его, Иобель? — спросил Ариман. — На потерянных путях в моем разуме — ты видела моего отца?
Долгое время она молча висела в воздухе, а затем тонкая, как паутинка, фигура дернулась, когда инквизитор посмотрела на него.
— Нет, — наконец сказала Иобель, после чего обернулась и шагнула с моста в пропасть.
Ариман наблюдал, как серый проблеск ее очертаний крутится на восходящем ветру, а затем теряется в тенях. Колдун кивнул самому себе и пошел дальше. Над ним в темнеющем небе зарокотал гром.
Флот Аримана выжидал в неподвижности, пока вокруг него вращались звезды. В нем были корабли, сражавшиеся еще до рождения Империума Человечества, и другие, отнятые у покоренных врагов и получившие новые названия. В самом его сердце формировали плоский треугольник три величайших судна: «Слово Гермеса», «Пиромонарх» и «Шакал души». Их корпусы-утесы тянулись на многие километры от носа до кормы. Борта исполинов иззубривали бесчисленные орудия, а с хребтов вздымались города башен и куполов. Впрочем, невзирая на схожесть, они были столь же отличными, как их хозяева. «Слово Гермеса» походил на черный наконечник копья, его орудия формировали ярусы вдоль бортов и поднимались по изгибу спинной части. «Пиромонарх» был барком с раздвоенным корпусом, напоминавшим огромный трезубец. Из горгулий, усеивавших его, безостановочно вырывался горящий газ.
«Шакал души» мерцал холодным светом, цеплявшимся к его посеребренному телу.
Внутри каждого безустанно трудились команды рабов. Закованные в цепи мутанты таскали снаряды из орудийных трюмов. Существа из плоти и металла карабкались по машинным обелискам, а закутанные в мантии толпы смазывали кровью и пеплом казенники макроорудий. В темных закутках глубочайших трюмов смертные отбросы бормотали и кричали молитвы, взывая к своим богам, дабы те защитили их от грядущего.
На летных палубах «Слова Гермеса» киборги под присмотром колдунов вытягивали на холодных железных цепях самолеты. По дороге машины искажались, на их блестящих от масла фюзеляжах открывались и закрывались рты. Каждую напоили кровью, прежде чем доставить из залов сковывания, но демоны внутри до сих пор оставались голодными. Чтобы утихомирить их, понадобится больше крови, а затем еще, пока они не будут готовы к войне.
Ариман, пришедший в Зал Клетей, вновь задал Атенеуму вопрос:
— Может ли быть иначе?
Атенеум посмотрел на него.
Был ли в пустых провалах света укор? Была ли там ненависть? Была ли насмешка?
— …десятый круг делит первый, когда сияет свет пятого… — продолжало литься бормотание.
— Рубрика. Может ли она сработать иначе?
— …свет туннели лабиринт ждет нет времени в лабиринте все уже случилось…
Ариман покачал головой и отвернулся. Он не знал, зачем возвратился сюда с тем же вопросом. Его флот готовился, ритуал начался сразу после того, как он поведал о своих замыслах. Но он все равно пришел, ведомый надеждой, что на сей раз ответ может быть другим.
— Рубрика… — раздался голос у него за спиной. Колдун, быстрый как змея, обернулся на звук. Атенеум сидел на дне сферической клетки, обняв себя за плечи дрожащими руками. В глазницах существа дымились раскаленные докрасна угли. Кожа на костях почернела и шелушилась. — Рубрика… — Слова затрещали, будто сухие поленья, и, произнося их, Атенеум начал рассыпаться. — Рубрика — это круг, ни одна часть не кончается, ни одна часть не меньше прочих, ни одна часть не больше прочих, все в одном, одно во всем, жизнь к жизни, смерть к смерти, прах к праху…
Ариман вслушивался в бессвязный поток, пока тот не оборвался и Атенеум не превратился в горку распавшихся костей и обрывков кожи. Все произошло так же, как прежде, и его слова были теми же. Колдун глядел на останки существа, пока в них не затеплился свет и они не вспыхнули. Спустя несколько секунд внутри пламени возникла тень свернувшегося тела. Огонь погас, и Атенеум вновь сидел, продолжая бормотать. Ариман прождал еще удар сердца, а затем развернулся и вышел. Гелио Исидор последовал за ним, безмолвный спутник его неспокойных мыслей.
— Ответ прежний, — сказал Ариман себе. — Иначе быть не может.
Имена воинов Рубрики свивались вокруг Игниса, холодными пальцами натягивая нить его мыслей. Сквозь него с дребезжанием проползали слоги, формируясь и исчезая, когда разум переходил к следующему. Снова и снова, будто снаряды в роторной пушке. Глаза колдуна были закрыты, но мысленно Игнис поднимался сквозь паутину бледной мглы. С каждым выдыхаемым его разумом именем вокруг него трупным свечением загорались шарики. Всякий раз, когда пустота поглощала имена, кожу тянули иссохшие пальцы, а звук эхом возвращался обратно. Это могли быть голоса. Иногда казалось, что он слышит собственное имя. Иногда звуки были просто обрывками шума, фрагментами грусти, или смятения, или злости, касавшимися его рассыпающимися костяными пальцами.
Игнис продолжал произносить. Он мог это сделать. Акт перечисления представлял собой простую механическую чистоту, что ему, несомненно, доставляло бы удовольствие, если бы не чувство, будто он танцует на тонком льду, затянувшем бездонное озеро. Это ему совершенно не нравилось. Процессу недоставало точности.
Рядом находилась расплавленная аура присутствия Гауматы, призраком кравшаяся сквозь литанию имен. Разум пироманта пульсировал, кровоточа ощущением жжения и запахом дыма, пока он кружил в теневом море. Игнис чувствовал, что Гаумата следует собственным, куда более сложным путем, сковывая свое имя и имена рубрикантов крепкими цепями. Оба они готовили рубрикантов к битве. Разумы многих живых последователей Аримана будут нужны в других местах, поэтому воинством мертвых придется управлять меньшему их числу. Обвивание и соединение имен было подготовкой для этой нужды.
И подготовкой к Рубрике.
Игнис смотрел на узор очередного слога в своем разуме. Небольшая часть его сознания откололась, чтобы проследить мерцающий путь Гауматы.
На колдуна обрушился лед. Он почувствовал на своем лице руки, вцепившиеся ему в глаза. По коже заскребла пыль, свиваясь, словно душащая змея. Он потерял концентрацию. Литания имен оборвалась. Пустота тумана и света исчезла. К его внутреннему оку прижались два пылающих провала в иссохшем черепе. Рот с треском открылся, обнажив зубы из холодного звездного света. Игнис попытался оттолкнуть его от себя, но песок и пыль были теперь везде, утягивая все глубже вниз. Бездушные шестеренки логики в мыслях вращались дальше, твердя, что он допустил ошибку и что его шансы на выживание стремительно растворяются.
Рот трупа был застывшей расщелиной перед ним, а затем он погрузился в пустоту внутри и узрел лица, взиравшие на него из черноты. Его кожа полыхала, отслаиваясь от рассыпающихся в пепел костей, и он кричал и кричал, чтобы братья помогли ему, остановили это, но голос из него вытягивали, словно веревку, и он чувствовал, как его зовут по имени, а с ним тысячи и тысячи других, и все, что он слышал, был крик, пока его сущность распадалась, а дальше был лишь свет… и он более не знал, кто он такой… или что он такое… и продолжал кричать, когда вокруг сомкнулась клетка из металла и…
Игниса оглушил взрыв жара и боли, в подсознание впились когти. Что есть силы он ударил своей волей по схватившим его объятиям и попытался выдавить горящие осколки из мыслей.
+Уймись, глупец+, — прошипел Гаумата.
Мысли Игниса застыли.
Горящие когти погрузились глубже в его разум.
Под ним разверзлась бездна, зовущая падать, падать и падать — без начала и без конца. Когти дернули его вверх, подальше от тьмы. Наполовину сформировавшиеся мысли рассеивались следом. Ему показалось, что в дыхании сухого дребезжащего ветерка он услышал свое имя.
«Игнис… Игнис… Игнис…»
Он лежал лицом вниз на отполированном янтарном полу. Колдун приподнял голову. Его кожа и череп пылали изнутри и снаружи. Дыхание вырывалось изо рта белой дымкой.
Поле зрения заполнила нога с широко отстоящими металлическими пальцами и голенью из окаймленной черным оранжевой брони. Над головой что-то защелкало со звуком электроники и вращающихся шестеренок.
«Жертвенник», — подумал Игнис, удивившись охватившему его облегчению.
— Я… жив, — произнес он.
Янтарный пол вздрогнул, когда Жертвенник отступил назад.
+Не благодаря тебе+, — прозвучало послание Гауматы.
Игнис поднялся на ноги. Доспехи протестующе зашипели, и интерфейсные разъемы на его позвоночнике ужалили нервные окончания пронзительной болью. Он взглянул на Гаумату. Броня пироманта была цвета синевы глубокой воды, окаймленная широкими золотыми завитками. Он был без шлема, но над его широким лицом вздымался гребень из серебра и бронзы, похожий на нимб из замерзшего пламени. Гребень соединялся с черепом тонкими серебряными проводами, и Игнис заметил, как на них потрескивают искры. Неизменно плохой знак.
+Я мнил тебя существом точности, Игнис, не склонным к отвлечениям+, — уставился на него Гаумата черными точками зрачков в кроваво-красной радужке.
+Я непривычен к этому, — просто послал он. — Прими благодарность за предотвращение того, что могло случиться+.
+Боги, какая же ты хладнокровная рептилия, Игнис! — прорычал Гаумата, качая тяжелой головой. — Знаешь, иногда я жалею, что нас лишили страха. Немного боязни было бы нелишним, но в твоем случае любая эмоция пошла бы тебе лишь во благо+.
Игнис моргнул. Другие когда-то говорили нечто схожее. Тогда он их не понимал. Не понимал и теперь.
+Я совершил ошибку в концентрации и суждении. Этого больше не повторится+.
Гаумата фыркнул, облокотился на поручень платформы и бросил взгляд на необъятную пещеру под ними. Это была крупнейшая палуба сборов на корабле, и хотя Игнис мог разглядеть ее дальние стены, обычный человек увидел бы только размытое пятно.
Под платформой стояли ряды неподвижных фигур, каждая из них — статуя из сапфиров и золота, каждая крепко прижимала болтер к груди, каждая смотрела в пространство холодными светящимися глазами. Никогда прежде он не видел их так много в одном месте. Это был… «легион» — не совсем верное слово. «Легион» когда-то означало нечто другое, нечто, теперь разбитое и окрашенное кровью. Игнис кивнул себе: не совсем то слово, но оно подойдет.
Гаумата сверкающими глазами разглядывал палубу. Он снова покачал головой, прикусил губу и скривил рот, словно прорычав что-то кому-то в ответ. Игнис ждал. Он не пытался понять эмоций пироманта. Они, как всегда, казались чрезмерно человеческими — это доставляло дискомфорт. Игнис позволил тишине углубиться.
Наконец Гаумата выпрямился.
+Не теряй концентрацию, когда имеешь дело с рубрикантами. Это тебе не просто процесс. — Гаумата снова покачал головой, и пальцы на его правой руке сжались, когда по ним прокатилось красное пламя. — Рубриканты отвечают не потому, что ты зовешь их. Понимаешь? Они отвечают потому, что их имя — это нить, притягивающая то, что от них осталось, чуточку ближе к свету. Натяни слишком сильно, и они подойдут слишком близко. Они вспоминают слишком многое и…+
+Становятся злыми+.
+Становятся опасными. Потенциально+.
+Ты веришь в это? Что внутри доспехов осталось что-то, способное помнить, что-то, способное чувствовать?+
+А ты разве нет?+
Игнис посмотрел на неподвижные ряды воинов Рубрики. Он сформулировал имя воина, которого не видел почти тысячу лет. Один из гребенчатых шлемов дернулся вверх и из-за кристаллических глазных линз на него уставились две бледные пылинки света.
Колдун посмотрел в ответ.
«Пустые оболочки доспехов, движимые колдовством, — подумал Игнис. — Не более того. — Он чуть изменил форму своей воли. Воин Рубрики, смотревший на него, склонил голову набок. — Ты зовешь их по именам, и они отвечают, ходят, сражаются и смотрят, но можно ли утверждать, что движущее ими сейчас имеет нечто общее с тем, кем они были при жизни? Когда-то мы верили, что на наших плечах сидят ангелы, а они оказались демонами. Насколько проще поверить в ту же ложь, чем в правду?»
Игнис пожал плечами, позволив мыслям погрузиться в уютную спираль чисел, пропорций и символической геометрии всего сущего.
+Нет, — послал он. — Я не считаю их большим, нежели они кажутся+.
+И кто же они?+
+Мертвецы+.
+Тогда почему ты с нами, Игнис?+
+Всегда один и тот же вопрос, — ответил он бесцветным, лишенным эмоций посланием. — И, я так полагаю, вполне обоснованный+.
Гаумата ждал, пока Игнис безмолвствовал, глядя на рубрикантов. В сознании вновь закружилась формула, создавая новые углы.
Долгую минуту спустя Гаумата покачал головой, и из его разума импульсом выплеснулось ментальное пожатие плечами.
+Нужно закончить. Рубриканты должны быть готовы. Мы должны быть готовы. Мы поднимемся снова и начнем ритуал сковывания с начала+.
Игнис кивнул и выпрямился. Одинокий воин Рубрики, смотревший вверх, опустил взгляд и опять стал еще одной статуей среди тысяч других.
+Я запомню твой совет+.
Гаумата пожал плечами:
+Как хочешь. Если повторишь ошибку, возможно, я не смогу спасти тебя. Возможно, я не захочу спасать тебя+.
+И снова ты — сама рациональность+.
Жертвенник издал всплеск машинного кода. Игнис встретил красный взгляд Гауматы с лицом и разумом, лишенными каких-либо эмоций.
Гаумата выдохнул и отвернулся, едва заметно покачав головой. Игнису показалось, что он унюхал запах гари, а сквозь разум прокатился жар пламени. Секунду спустя их не стало, и он ощутил, как сознание Гауматы начало изменять мысли, когда его воля разветвилась и принялась втягивать в себя варп. Тихое бормотание имен возобновилось.
Игнис в последний раз посмотрел вниз, и на мгновение его пробрал озноб.
Все воины Рубрики глядели прямо на них.
Магистр Разрухи отвел взгляд и протолкнул разум наружу. Он и Гаумата полетели к ждущим аурам присутствия рубрикантов.
+Если ты веришь, что внутри них что-то живо, брат, то не спрашивал ли ты себя, желают ли они нам успеха? — спросил Игнис, и иссохшая аура присутствия мертвецов коснулась его разума. — Спрашивал ли ты себя, хотят ли они вернуться?+
Гаумата не ответил, и мгновение спустя оба колдуна снова начали произносить имена, и тьму озарила паутина холодного огня.
«…их’хал’хрек», — мысленно напел Ктесий. Рот наполнился желчью и вкусом испорченного мяса, и камень трона холодом коснулся его кожи. Он закашлялся, и ему пришлось постараться, чтобы не утереть губы. Пальцы непроизвольно дернулись. Рука начала двигаться сама по себе, она ползла по груди к его лицу, словно паук.
Резким усилием воли он остановил ее.
Он удерживали мысли в неподвижности три секунды. Следовало быть осторожным. Движущаяся рука могла показаться сущим пустяком, но он прожил девять веков лишь благодаря тому, что знал — небольшие ошибки были семенами погибели.
Если бы он сейчас утер рот, то мог бы сделать это в следующий раз, когда у него возникло бы схожее ощущение. Затем это могло войти в привычку. Каждый раз, когда он думал бы о поедании мяса, то вытирал бы губы. Спустя некоторое время привычка могла измениться, могла превратиться в необходимость заменить запах благовонием. Потребность перебивать смрад гниения сладковатым дымом стала бы навязчивым желанием, а затем одержимостью настолько сильной и настолько глубоко засевшей в подсознании, что определенный запах и привкус могли заставить его сжигать все, к чему он бы ни притронулся.
Такова сила варпа. Неважно, сколь незначительна связь или насколько крошечно начало, — демон был способен использовать твой собственный разум, чтобы уничтожить тебя. Для этого могло потребоваться тысячелетие, но легионы варпа обладали терпением вечности.
Ктесий почувствовал, как его тело успокоилось, сердца забились медленнее, а привкус с языка исчез. Очень осторожно он сместил концентрацию на другой участок разума и коснулся хранящегося внутри воспоминания.
«…вел’рек’хул’скб’тх’рх…»
Его сознание заполнил образ головы с потрескавшейся кожей, сквозь которую сочился жир. Ктесий увидел сломанные рога, наполненные гноем и кровью глаза и рот, широко разверзшийся над блестящим горловым мешком. Он избавился от видения и унял ползущие по спине мурашки.
Колдун снова выдохнул и открыл глаза. Серебряные знаки, выложенные на полу вокруг кресла, до сих пор мерцали зелено-синим призрачным светом. Свечи, которые он расположил на каждой из ключевых точек узора, растопились до последних дюймов сала.
Он стал ждать, когда снова сможет двигаться. После подобной практики ему неизменно приходилось платить ожиданием. Нежелательные ошибки или воздействие на физический мир могли проявиться не сразу. Терпение в этом, как и во всем прочем, вознаграждалось тем, что ты продолжал жить.
Ктесий смотрел, как пламя слизывает расплавленный воск. Субстанция каждой из них была плотью мертвых трэллов. Люди-псайкеры служили после смерти так же, как и при жизни — в качестве топлива, хотя и совсем другого рода.
— Довольно, — выдохнул он, и почувствовал, как в груди завибрировал воздух. — Довольно… пока.
Девять часов. Он просидел в каменном кресле внутри кругов из свечей девять часов. Ктесий не сомневался, что Игнис выразил бы свое неудовольствие тем фактом, что он не сумел предсказать продолжительность медитации с точностью до секунды.
Это была скорее медитация, нежели ритуал, ибо его целью было не призывать кого-то в бытие или создать в варпе некий эффект. Цель была совершенно противоположной. В течение девяти часов Ктесий шерстил воспоминания, касаясь и проверяя каждый изолированный отсек своего разума. Каждая ячейка содержала фрагмент слова или, в некоторых случаях, единственный звук либо только его составляющие. Каждый фрагмент отделяли стены ментальной силы. Сплетенные вместе, звуки создадут имя: истинное имя демона.
Даже часть подобного имени психике смертного могла нанести непоправимые повреждения. Даже непроизнесенное, оно разлагало материю, что его содержала. Если записать его в книге, бумага сгорит и обратится в живую кричащую плоть. Если отлить в металле, он проржавеет, расплавится, примет форму и скроется в тенях. Если выгравировать на кубке, стекло разобьется, и его кусочки станут облаками острых осколков, жаждущих крови. Произнести подобное имя, воспользовавшись им для призыва, сковывания или освобождения демона, означало сотворить нечто ужасное и экстраординарное. Ктесий занимался именно этим. Его разум хранил тысячи истинных имен демонов — от жалких созданий до высших демонов из недосягаемых кругов Разрухи. Сама его душа служила гримуаром, а разум был рукой, что переворачивала страницы.
— Иди, — сказал Ктесий себе и ощутил, как слова сухостью отдаются у него во рту. Он облизнул губы, моргнул и втянул воздух. — Иди. Сила в разуме, а не в теле, поэтому вставай, грязный кусок дерьма.
Слова чуть не заставили его рассмеяться, но вместо этого он закашлялся, густая жидкость поднялась из горла.
Колдун встал, мантия, скрывавшая нижнюю часть его тела, прилипла к коже, пропитавшись свежим потом. Он закрыл глаза в последний раз. К краям его мыслей цеплялись крошечные призрачные образы демонических фрагментов, к которым он прикасался. Их следовало вычистить, пока он не покинул границы свечного света.
Он приготовил свою волю, но вдруг замер, в мысли внезапно закралось дикое веселье. Ктесий почувствовал, как дернулись уголки губ. Это будет бессмысленно — акт бравады, который, кроме него самого, никто больше не увидит. И подобные вещи не отличались безопасностью.
Колдун ухмыльнулся и хлопнул в ладоши, а затем поднял их над головой. Его воля хлынула наружу, унося с собой остаточные явления медитации.
Воздух наполнился галактикой образов. Он увидел скалящиеся пасти трехглавой гончей, огромную бычью голову с глазами ночи, двухмерное переплетение медных зубов и расплавленных глаз, копошащуюся массу рук и ртов, обрубок тела из внутренностей и изжеванного жира. Они все текли и текли, огромный сферический взрыв кошмара. Ктесий наблюдал, как, пролетев мимо, бесчисленные образы истончаются, достигая края свечного света.
Его улыбка померкла, когда свечи потускнели, а затем одна за другой погасли.
Колдун кивнул и направился к двери и тому, что ждало за ней.
— Этого хватит, — сказал он себе. — Надеюсь, этого хватит.
Космический скиталец не имел названия до тех пор, пока Берущий Клятвы не дал его. Возможно, первый корабль, положивший начало всей агломерации, и обладал таковым, но имя затерялось во времени и изменениях. Затянутый и брошенный сквозь варп штормовыми волнами, этот первый потерянный корабль столкнулся с другим остовом, и они стали одним целым. Спустя время имматериум изрыгнул спаявшиеся суда в холодные объятия космоса. В массу обломков врезались астероиды и кометный лед, увеличивая ее в размерах. Затем варп потянулся в реальность и засосал свое порождение обратно. С ним срастались все новые мертвые суда. Ядро его сотворения исчезло — и остался лишь огромный шар мусора. Наконец его подхватило течение и выбросило в одном из мертвых морей внутри Ока Ужаса. Там он и пребывал, пока Берущий Клятвы не ступил на его палубы. Он дал ему много чего, в том числе его первое и единственное название. «Монолит» — вот как он назвал его, и благодаря его дарам космический скиталец изменился вновь.
С расстояния «Монолит» выглядел как обезображенная луна с рваными краями. Если присмотреться — так, чтобы можно было разглядеть огни кораблей вокруг, — он походил на огромное морское существо в окружении косяка рыб-мусорщиков. Для глаз, что взирали на скиталец через обзорные экраны судов, он был иззубренным утесом, скрывавшим за собой звезды. Его поверхность испещряли каньоны, достаточно широкие, чтобы поглотить целый боевой крейсер. Из него, будто сломанные мечи, торчали корабельные носы. В километровых углублениях на шкуре исполина образовались карманы радужного газа, а вокруг горных гряд сокрушенных корпусов сияли поля огоньков.
Берущий Клятвы смотрел, как меньшие корабли скользят к поверхности «Монолита». Из скитальца выдвинулись мостки и захватили суда, подтягивая ближе к себе, будто мать — своих детей. Каждый был длиной в километры и содержал внутри десятки тысяч существ. Большинство из них были креатурами из миров в глубинах Ока. Стада мутантов и ковены сектантов уже сражались друг с другом в недрах разбитых, изломанных кораблей ради его благоволения. Это была армия сумасшедших и увечных, и многие сами явились к нему без какого-либо зова. Они слетелись, будто стервятники на запах смерти.
Разум Берущего Клятвы дотянулся до изменчивых течений варпа. Помощники стояли позади него, словно почетный караул, как будто им требовалось находиться тут в этот самый момент. Он всегда полагал, что Тысяча Сынов испытывали потребность в ритуализации и сигнификации. Ничто не могло просто быть — каждое их действие следовало окрасить исключительностью.
+Ариман почувствует, что мы идем+, — послал Калитиедиес.
Берущий Клятвы даже не стал оглядываться на помощников.
+Возможно, но какая разница?+ — отозвался Зуркос.
+Внезапность — это преимущество. Тот, кто без нужды отбрасывает преимущество — глупец+, — послал Калитиедиес.
+Собранные нами силы…+
+Ты забываешь, с чем мы имеем дело. — Калитиедиес покачал головой, оборвав послание Зуркоса. — Ты забываешь, с кем мы имеем дело. Ариман и Изгнанники, которых он собрал вокруг себя. В одиночку он достаточно опасен. С другими же…+
+Нас всегда было мало, — перебил Зуркос, — а Амон рассеял или сломил тех, кто не захотел присоединиться к нему. После этого нас стало еще меньше+.
+С определенной точки зрения, Амон до сих пор в варпе, — послал Берущий Клятвы. Его мысленный голос был тихим, но заглушил речь прочих разумов. — Сейчас он там, ищет вас и других Изгнанников, создает свое Братство Праха и готовится к войне, которая никогда не начнется. — Он посмотрел на Мемунима в новых доспехах, безмолвно стоявшего за спинами братьев. — Вот еще одна причина, по которой Ариман не видит того, чем мы занимаемся. Он искал вас, но обнаружил только то, что вас нет. Он счел, что это дело рук Амона. Когда-то давно Ариман слышал о силах, стекающихся к лорду колдунов, но подумал, что речь идет об Амоне. Теперь он верит, что те времена позади. Мы скрыты в тени Амона+.
+Ты сказал, что это лишь одна причина, по которой он нас не видит, — послал Мемуним обвитую холодком мысль. — Каковы же другие?+
Берущий Клятвы умолк, чувствуя, как в тишине растет напряжение.
+Идите, — импульсом отпустил он помощников. — Течения движутся и варп шепчет. Время почти настало+.
Крепость, в которой они собрались, не существовала на самом деле и находилась вне границ понимания. Если бы разум смертного воспринял их — собравшихся созданий, чертоги и сущность в их сердце, перед которой все они склонялись, — то впал бы в безумие раньше, чем начал описывать то, что видел и слышал. Если бы такой смертный прожил достаточно долго и нашел в себе силы говорить, то смог бы рассказать о Библиотеке, о существах с перьями и крыльями и о громадной колонне из ртов и света. Если бы этот человек говорил, то все его слова и крики оказались бы ложью, ибо ни один смертный не мог узреть Двор Изменений и Изменяющего Пути. Но в Царстве Хаоса ложь была сродни правде.
— Он должен продолжать! — прошипел кто-то из толпы.
Оперение задрожало, вразнобой защелкали клювы. По чертогам посыпались розово-синие искры. Паутина ярусов изменилась. Синие фигуры с воплями и криками бросились врассыпную, когда столпы из бумаги задрожали и обрушились. Листы неоткрытых знаний взорвались и посыпались вверх и вниз, обращаясь в пепел или складываясь в птиц. Придворная толпа не обратила внимания на охватившую Библиотеку панику. Это могло предвещать гибель миров либо провал давно претворявшегося в жизнь плана, но было незначительным по сравнению с текущим обсуждением.
— Он не понимает своего места в высшем замысле… — выплюнула одна фигура.
— Преклонение не значит ровным счетом ничего, — ответила другая.
— Так говорят лишь те, перед кем не преклоняются.
— Его неведение — услада большая, чем возможность принятия им правды.
— Он опасен.
— Он слаб, неудачи следуют за ним по пятам.
— Не потому ли, что ему предопределено проиграть?
— В этом вопросе нет ничего предопределенного.
— Ты уверен?
— Это вопрос парадокса.
— Лесть — не мудрость.
— В мудрости нет правды.
— Он послужил нам, — оборвал гомон голос.
Бесы познаний на верхних ярусах Библиотеки замерли в нерешительности, когда на чертоги опустилась тишина. Прежде здесь никогда не бывало тихо.
Толпа демонов в ужасе пала ниц.
Сущность над ними, частью которой они являлись, но в то же время были совершенно от нее отдельны, шевельнулась в одеяниях из света и молний. Смертные в своем неведении называли ее богом, но она не была божеством. Она была превыше богов и молитв. Магия и судьба свивались вокруг нее, словно туман вокруг башни. На коже сущности открылись бесчисленные рты. Языки облизнули губы. Блеснули клыки. Защелкали клювы. Вдалеке, в бесконечности парадокса, что тянулась от Крепости, молчание Изменяющего Пути заставило демонов в страхе бежать. Высшие демоны и принцы Двора Изменений ждали. Они ощутили, как переворачиваются судьбы и лопаются нити бытия, когда бог магии и лжи — который был богом лишь благодаря краже — задумался о судьбе единственного смертного.
«Он послужил, и послужил хорошо, — промолвил бог. Каждый рот произносил те же слова, но используя другой язык и интонацию. — Он заработал награду, которой заслуживает, но к которой никогда не стремился. Он получит ее».
При этом заявлении по Двору Изменений прокатилась дрожь. На полках и ярусах Библиотеки синие демоны зашипели друг на друга из-за спин своих вожаков.
Бог — который был богом лишь с точки зрения смертных — шевельнулся и заговорил снова.
— Приведите Вора Лиц.
Высшие демоны переглянулись между собой, пытаясь придумать, как исполнить либо извратить приказ повелителя. Все они знали сущность, вызванную Изменяющим Пути, но никто понятия не имел, где она находится и как привести ее сюда. Такой была ее натура — быть непостижимой.
— Я здесь, — раздался голос, и толпа демонов расступилась вокруг одного из членов собрания.
Он ухмыльнулся им освежеванным лицом стервятника, а затем оно исчезло. В воздухе перед ними зависло новое существо. Его тело было закутано в мягкие синие шелка, а вместо лица под капюшоном зиял черный провал. Прочие демоны зашипели на него, но он медленно склонил голову, словно птица, опускающая клюв в неподвижную воду. Как и все они, он обладал множеством имен и титулов, но среди смертных, терзаемых знанием о его существовании, был известен как Перевертыш, и только бог — который был выше богов — знал его истинное имя.
«Ты отправишься к Ариману, — приказал Изменяющий Пути. — Пройдешь по тонким стезям. Своим присутствием ты не должен повлиять на его планы. Ты должен прибыть лишь под конец. Не раньше. Не позже».
Перевертыш низко поклонился.
— А когда я достигну его?
«Он отдаст все, что может, и станцует до последнего. Передай ему мой дар в качестве платы за службу. Когда все закончится, я отпущу его. — По Двору пробежало удивленное бормотание — ни одну пешку Великой Игры никогда не освобождали от оков. Даже в смерти души обманутых и обреченных служили Великому Заговорщику. Но бог говорил единым голосом. — Передай ему от меня дар забвения. Когда все закончится, Ариман станет прахом. Он станет ничем. Вот мой дар, из моих рук в твои, из твоих в его».
— Будет исполнено, — сказал Перевертыш богу.
Их разумы безмолвно собрались вместе. Ариман наблюдал и ощущал, как вокруг его мыслей свиваются ауры присутствия Круга. В физическом мире рядом с ним стояли только Игнис и Ктесий. Гаумата, Киу и Гильгамош находились в центре собственных ритуальных кругов на кораблях, отделенных от него сотнями километрами пустынного космоса. Звезды за корпусами флота были далекими яркими пятнышками, а двигатели каждого судна пылали, словно кратеры медленно пробуждающихся вулканов. Для Азека его братья были достаточно близко, чтобы он мог прикоснуться к ним слабейшей мыслью.
Члены Круга представляли собой конструкции символизма. Ктесий походил на сферу покрытых патиной бронзовых чешуек, каждая из которых была исписана тайными знаками и то и дело изменяла свое местоположение. Игнис — каркас из белых линий, непрерывно обрушивающийся и расширяющийся. Гаумата — ветвящееся скопление огней, Киу — проблеск заостренных краев и радужных цветов, а Гильгамош — подрагивающая складка черных крыльев. Ариман не знал, как для их разумов выглядит он сам, как и того, ощущали и видели ли они друг друга так же, как он их.
Между ними протянулись щупальца мыслей и эмоций. Ариман воспринимал и чувствовал их разумы. Все держали себя в руках, все были наготове, но в каждом таилась также и неуверенность. Они были паломниками, ступавшими на путь, конца которого не видели. И все же они были здесь, с ним, из-за него.
+Время пришло,+ — послал он.
Мысли и силы Круга сплавились воедино. Вокруг башен на спине каждого корабля флота вспыхнул свет. В реакторах начала нарастать энергия. Матросы на нижних палубах рухнули на колени, когда зарокотали варп-двигатели.
+Сильван+, — позвал Ариман и ощутил дрожь отторжения, когда сознание навигатора ответило ему.
Они проделывали это множество раз, их разумы и корабли были скованы волей, путь перед ними — освещен их умами. Но сейчас все было по-другому. Если и имелся последний шанс повернуть назад, то только сейчас.
Ариман, окутанный разумами братьев, позволил мгновению пройти. Затем он сформулировал единственное слово-приказ и послал:
+Сейчас+.
«Монолит» обволокли неоновые черви. Астрей ощутил, как в сотне жертвенных кругов на палубу закапала кровь. Поле обломков вокруг агломерации вздрогнуло. Куски остовов и облака пыли заскользили наружу, замерли, а затем ринулись назад. В уши Астрея ударили крики, эхом отдающиеся от тысяч километров искореженных камней и металла. Его разум все удалялся от тела, кружась в объявшей «Монолит» энергии. Он видел его издалека, изнутри, из крошечного черного ядра в его сердце.
Агломерация затрещала. Она стала полосой рваного света, линией, проведенной по космосу, словно бритвенный порез. Стала пылинкой, что летела по ветру с бессчетным множеством других. И он был частью ее. Он создал это. Внутри Астрея поднимался вопль, накрывая его, подпитывая его, пока тысячи смертных ведьм рвали свои души на куски и отправляли разумы в небытие.
По агломерации замолотили обломки. На поверхности «Монолита» возникли сотканные из света и слизи тела, которые заскребли по камню и металлу когтями и зубами. Они щебетали и хохотали, злорадно и ожидающе ухая, пока хор призывал больше и больше.
Тело Астрея было далеко, но чувства находились повсюду: в железных стенах, во ртах кричащих рабов, в пропахшем аммиаком и солью воздухе, в глотках стад мутантов, что ревели от ужаса и обожания.
Демоны начали выталкивать агломерацию из реальности, словно волна, вымывающая камень из песка. Из стен засочились кровь и расплавленное серебро. Закованные в цепи рабы взорвались, когда их органы начали неконтролируемо разрастаться и прорывать кожу. Цвета слились в калейдоскоп, звуки — в единый крик, похожий на воронье карканье в неподвижном и сухом воздухе.
А затем с воплем внезапного безмолвия демоны вырвали агломерацию из бытия и метнули ее в глубины забвения.
Над «Словом Гермеса» разверзлась буря. О щиты заскрежетали когти света. Над ним поднялись стены кричащих лиц, растягиваясь на невозможную высоту. Военный корабль упорно шел вперед, увлекаемый необузданными течениями.
Высоко на хребте Сильван смотрел на ярящийся имматериум, изо всех сил пытаясь не моргнуть. Из его открытого рта вырывалось сиплое дыхание, по сморщенному лицу тек пот. На глянцевой поверхности его третьего ока клубился свет варпа. Два других также были открыты — завихрения цветов без радужки и зрачка. Он не моргал долгие часы или, возможно, целые дни. Ресницы покрылись корочками запекшейся крови. Навигатор чувствовал в голове разумы Аримана и Круга. Он был центром паутины мыслей и зрения, что удерживала флот вместе, пока он мчался сквозь шторм и ярость.
Перед «Словом Гермеса» распахнулся огромный рот. Мысли Сильвана дернулись, и корабль ответил, содрогаясь. Им его не обойти. Нужно прорываться сквозь него.
«Держать курс», — подумал он, не волнуясь насчет того, услышат ли его колдуны. Они всегда слышали. Каждый корабль во флоте будет следовать его указаниям.
Пасть бури разверзлась шире. Каждый клык был длиной в километры. Сильван ощутил, как из его рта выплескивается рвота, а руки скребут по подлокотникам кресла. Шторм ревел в сознании и в ушах. Внутрь разума хлынул поток человеческих воплей. Глотка за зубами стала спиральным туннелем тянущихся рук и молящих лиц. Навигатор почувствовал кровь на губах, почувствовал, как она вытекает из пор кожи. Он хотел закрыть глаза, заглушить голоса, провалиться в сон без сновидений, без ощущений, без всего. Он отведет взгляд. Ему придется.
+Сильван+, — ввинтился в его мозг голос.
Он не отвернулся. Не мог.
Туннель перед ним сузился. Кожи коснулись руки. Пальцы потянули за мешки на лице. Навигатор почувствовал, как его ущипнули ногти и по коже потекла кровь. Конец туннеля был вопящим диском темноты.
+Сильван, слушай меня+.
По его лицу поползли руки, утягивая вниз, безостановочно вращая.
+Сильван, мы в буре. Сосредоточься+.
Нужно закрыть глаза. Крики теперь раздавались внутри, бесконечный поток отчаяния крутил его снова и снова.
+Мы создадим брешь, но ненадолго. Будь готов. Ты понял?+
Паук из пальцев накрыл рот и крепко сжал. Он не мог дышать. Его тело выгибалось и содрогалось.
+Ты понял?+
Легкие горели. Что-то потянуло его за веки, что-то с когтями-крючьями.
+Ты понял?+
Сильван заставил челюсти разжаться — и укусил. Зубы щелкнули. Перед глазами мелькнули алые брызги. Он ощутил привкус железа. На языке что-то задергалось. Он сплюнул, сделал вдох и сказал вслух, выдавливая из себя слова вместе со струйками крови:
— Я понял.
Ответа не последовало, а затем буря взревела с новой яростью. Руки и лица исчезли под волной блестящих глаз.
+Расчистить путь+, — раздался голос Аримана.
В голову Сильвана впилось копье жара. В глазах помутилось. Всей кожей он ощутил нарастающее давление и услышал голоса — слова звенели в унисон, а тона сливались в одно целое. Он не мог держать глаза открытыми. Он не хотел держать их открытыми.
Из центра его лба выстрелил горящий свет. Мучение было бесконечным. Сине-белый огонь прорвался сквозь море глаз перед ним. Разум и слух навигатора затопили вопли. Луч света становился ярче. Глазные яблоки взорвались шариками пылающей эктоплазмы. Голоса в его мыслях превратились в единую ревущую ноту ментальной мощи. Он почувствовал их, каждого из них, ощутил текстуру каждого разума и личности: рваную пустоту Ктесия, горящую гордость Киу, неспешную расплавленную ярость Гауматы, паутину серебряных мыслей Гильгамоша, гул интеллекта Ингиса — и всех их воедино связывал Ариман.
Свет исчез.
Мгновение навигатор парил в спокойствии и тишине. Он обонял запах гари и ощущал, как на языке желчь смешивается с кровью. Перед взором раскинулось озеро пустой черноты, его края — изодранные обрывки раны. Сильван уставился на видение, его сердцебиение походило на бой порванного барабана. Он все еще чувствовал узор мыслей Аримана и Круга.
«Следовало позволить буре поглотить нас, — горько подумал навигатор. — Следовало сгинуть в ее объятиях».
Сильван знал, что они слышат его, и знал, что их это не волнует. Он так часто хотел умереть, но всякий раз, когда представлялась такая возможность, отворачивался от нее.
«Будь ты проклят, Ариман, — подумал он. — Будь ты проклят на веки вечные».
Проход сквозь бурю почти закрылся. Он нырнул в брешь, и Ариманов флот ринулся следом. Буря понеслась ему навстречу, вонзилась в него, в ярости закричала, рассмеялась над его трусостью. Затем Сильван миновал ее и вывел «Слово Гермеса» в реальность за миг до того, как закрыть глаза.
Когда он очнулся, то первым делом почувствовал смрад экскрементов, рвоты и пота. Секунду он лежал в объятиях кресла, а затем приподнялся. Судя по вибрации палубы, корабль находился в реальном пространстве. Кожа стала липкой от засохших жидкостей, губы покрывала корка свернувшейся крови. Он вспомнил о руках, тянущихся к нему из сердца бури, вспомнил пальцы, зажавшие ему рог, вспомнил, как зубами прогрыз себе путь к свободе, когда его начали душить, и рефлекторно поднял руку, чтобы стереть корку с подбородка.
Ладонь размазала по лицу свежую кровь. Он посмотрел на пол возле навигационного кресла, прежде чем перевести взгляд на руку. На бархатном ковре валялись кончики трех пальцев. Сильван взглянул на руку. Кровь все еще была свежей, но кожа, покрывавшая три отросших пальца, была новой, розоватой и блестящей, словно ожоговый шрам под коркой.
«Тебе следовало сгинуть в буре, — подумал навигатор. — Следовало иметь отвагу умереть давным-давно».
Он смотрел на новую плоть, пока не почувствовал, как пустой желудок свело, а затем упал на колени, и его стошнило.