XVII Вернувшиеся

Чернота.

Абсолютная чернота. От края до края зрения.

Стук его сердец, бьющихся в замедленном ритме.

Привкус серебра в крови на языке.

Тепло нефритового скарабея в ладони.

Чернота.

Вот только это уже не чернота. Там, где прежде было ничто, возник свет — крошечный, далекий, словно точечка во мгле, но тем не менее свет. Он рос, а затем точек стало появляться больше и больше. Он бы счел их звездами, но это были не звезды. Он знал это. Он уже видел их раньше. Он бывал здесь раньше.

«Я — Ариман», — подумал он, как будто его имя было якорем.

Во тьме зажигалось все больше огоньков, некоторые из них были яркими, другие же — слабыми искорками. А первый увиденный им огонек разгорался все сильнее.

— Как мы вернемся? — когда-то давно спросил его Ктесий, когда он рассказал о своих намерениях. — Изгнание, Ариман, это больше, чем просто слова, и ты знаешь это. Мы можем пытаться найти Планету Колдунов десять тысячелетий, но так и не достигнуть ее.

— Есть путь, — сказал он.

— Какой путь?

— По которому мы попали туда в первый раз. С Просперо. После этих слов наступило молчание, затем Ктесий пораженно ахнул, а Игнис моргнул. Тогда они поняли. Когда Леман Русс и его Волки уничтожили их родной мир, Магнус отдал свои силы, чтобы послать выживших сквозь варп на планету, сотворенную в насмешливом подражании Просперо. Он перебросил их по мосту, перекинутому через пространство и время, и тем самым спас. И мир, в котором они оказались, был назван Планетой Колдунов.

— Первое путешествие, — произнес Ариман, — оставило в варпе шрам. Соединение.

— Симпатическое соединение, — прошептал Гильгамош и покачал головой. — Но чтобы открыть такой путь, потребуется даже больше сил, чем использовал Магнус.

— Нам будет нужна вся наша мощь, — кивнул Ариман. — И это начнется сейчас.

Полог из огоньков завращался, пока Азека уносило все дальше и дальше. У него не было ни материи, ни плоти, ни костей. Он был разумом, падающим сквозь дыру в будущее. Точки света мерцали, проносясь мимо, — некоторые увеличивались, другие исчезали, прочие вспыхивали крошечными солнцами, прежде чем свернуться. Он знал, что это такое. Каждый огонек был свечным пламенем, в одиночестве парящим во тьме, и каждый был душой. Он находился под тканью реальности и взирал на вселенную живущих.

— Каждый сделанный нами с этого момента шаг будет служить достижению цели.

Он взглянул на Игниса, но магистр Разрухи смотрел в пустоту, его электротату превратились в размытые пятна, отражая углубляющиеся раздумья.

И вновь тишину нарушил Ктесий:

— Великий ритуал потерпит неудачу, и неважно, насколько хитроумно, и неважно, как сильно симпатическое соединение между Просперо и Планетой Колдунов. — Призывающий демонов покачал головой, недоверчиво расширив глаза. — Он потерпит неудачу, потому что просто не может получиться. Ты хочешь преодолеть силу Магнуса или самой планеты. Для этого нам потребуется…

— Жертва, — сказал Ариман, и слово упало, будто камень.

Галактика душ вращалась вокруг Азека быстрее и быстрее.

Цвета взрывались наружу, и Ариман растягивался с ними, становясь тонким, становясь нитью, натянутой между двумя точками. Зрелище было потрясающим и сокрушающим разум, а он взирал на происходящее и чувствовал только спокойствие.

— Чтобы пройти по этому пути, мы должны кое-что отдать, — сказал он. — Вы правы во всех отношениях, все вы. Чтобы разрушить заклятие изгнания, Просперо должен сгореть во второй раз. Каждое воспоминание, каждый лоскут того, что случилось, каждый оставленный Волками шрам будет воскрешен. Шторм, спящий под кожей Просперо, будет пробужден. А однажды пробудившийся огонь уже не остановить, и энергия от погребального костра отправит нас в бездну между мирами к Планете Колдунов.

— Ты это не всерьез, — произнес Ктесий, но он прочел эти слова и в глазах остальных.

— Всерьез, — возразил Ариман и посмотрел на своих полководцев. — Это единственный путь. Мы ведем войну за свое будущее. Прошлое обладает ценностью, только когда служит нашей воле.

Члены Круга хранили молчание, но под этим молчанием Азек ощущал противоборство мыслей и чувств. Из-за защитных чар, наложенных на собрание, Ариман не мог прочесть их размышления и эмоции, но ему того и не требовалось — они были такими же, как у него, когда он понял, что придется сделать.

— Если мы потерпим неудачу… — медленно произнес Гильгамош, поочередно взглянув на каждого. — Если мы потерпим неудачу, то наш легион останется сломленным и мертвым. Утешат ли кого-то остатки ложной славы? — Он посмотрел в глаза Ариману и склонил голову. — Просперо сгорит, а мы восстанем.

Азек вспомнил эти слова и почувствовал, как время и пространство распрямились и изогнулись вокруг его души. У него за спиной полыхал костер Просперо, на который он не озирался. Калейдоскоп цветов кружился все быстрее и быстрее, а далекая точка света стала белым кругом, около которого безостановочно вращалось, и вращалось, и вращалось бытие.

— Мы восстанем, — сказал он и склонил голову.

Секундой позже за ним последовали остальные, и один за другим раздались их голоса, каждый громче предыдущего:

— Мы восстанем.

— Мы восстанем.

— Мы восстанем.

И воспоминание о голосах его братьев стало ревом в душе Аримана:

— Мы восстаем!

И все остановилось.

Ктесий падал без движения. Время треснуло, словно лед под ногами, и он утопал в вечности. Освещение коридора за дверью в зал, очертания Жертвенника и Игниса уносились вдаль. Гул корабельной палубы превратился в единственную сжатую ноту вибрации.

Он падал и падал, и ничто не прекращалось.

Время стремительно потекло снова. Ктесий выдохнул. В уши вонзился вой сирен. Он инстинктивно потянулся разумом и застыл, когда его воля погрузилась в ничто.

— Мы пересекаем мост между мирами, — прорычал Игнис.

— Благодарю за констатацию очевидного, — огрызнулся Ктесий и, опершись на посох, поднялся. — Сколько у нас времени?

— На этот вопрос нет логичного ответа.

— Прежде чем мы выйдем на другой стороне.

Игнис пожал плечами:

— У меня нет ответа.

Ктесий ругнулся и направился к коридору.

— Пошли за мной, — сказал он.

— Это мой корабль. Им командую я.

— Ты выбрал не самое лучшее время, чтобы вспоминать о главенстве, — выплюнул старик. — Если на борту остались враги, разберись с ними.

— Введен чрезвычайный режим. Если угроза еще остается, нам следует…

— Нам следует достичь посадочных палуб. Где бы ни закончилось это субъективное путешествие, мы должны быть готовы к бою, иначе будет уже неважно, чей это корабль.

Игнис смолчал, и Ктесий подумал было, что тот собирается возразить, но мгновение спустя магистр Разрухи двинулся за ним сотрясающей палубу походкой.

— Ты прав. Наше расположение в образе должно быть верным.

Корабль отмечал их шаги сполохами красного и желтого.

Ктесий начал бормотать цепочки слогов. В памяти поднялись заключенные в клетки части демонических имен. Он взглянул на Атенеума, которого продолжал держать Жертвенник. Где-то на задворках разума старик все еще ощущал, будто падает без движения.

Перевертыш мчался по сходному трапу, сжимая в каждой руке по оружию смертных. Сигнальные лампы окрашивали воздух стробирующими красно-желтыми вспышками. Сзади раздавался рев орудийного огня. Он слышал запинающийся лай болтерных ответов и мягкие громыхания взрывов, когда снаряды попадали в цель.

— Они приближаются, капитан, — проскрежетал голос из вокс-приемника в его шлеме: Кадель, сержант почетной гвардии Умиэля и единственный живой из его отделения.

Живой… до чего странное слово. Перевертышу было любопытно, что же оно означает на самом деле. В варпе все было просто: гам ничто не было живым, ничто не было мертвым.

Они находились во внутренностях того, что Умиэль считал бы вражеским кораблем. Капитан Сангвиновых Ангелов, будь он здесь, не знал бы, что этот корабль зовется «Слово Гермеса», как и то, что он носит это название с тех пор, как выскользнул из своей колыбели над Юпитером, не говоря о том, что когда-то имел честь доставить примарха IX Легионес Астартес на встречу Магнуса Красного. Но Перевертышу были известны все эти факты — и многие другие. В определенном смысле он бывал здесь прежде. Но теперь все это не имело значения, важно было лишь то, куда ему предстояло попасть, в кого ему предстояло попасть. Они с кораблем неслись сквозь варп, подталкиваемые погребальным костром Просперо. И когда он достигнет точки назначения, Перевертыш должен быть готов.

В коридор вышла огромная фигура. Мигающий свет блеснул на хромированных пластинах и вспышкой выхватил визор. Поверх брони создания натянулась кожа, когда оно подняло оружие. Перевертыш бросился на пол. Из ствола вырвалось копье молнии. Воздух вспыхнул от жара. Перевертыш стремительно поднялся и врезался в фигуру всем корпусом. Это было металлическое существо, состоявшее из поршней и приводов, но с искрой сознания внутри — киборг. Оно отскочило, выпрямилось и, завыв поршнями, прыгнуло опять, по его телу заплясали электрические щупальца. Перевертыш метнулся в сторону, когда по переходу протрещала очередная молния. Дальше по коридору доносились выстрелы — там Кадель стрелял по другим целям.

Киборг с шипением двинулся вперед. Его голова повернулась. Визор, прикрывавший лицо, был из полупрозрачного серебра. Изможденное лицо под ним выглядело мягким, будто у утопленника, слишком долго пролежавшего в воде. По каждому дюйму его корпуса вились узоры из тонких, с волосок, золотых линий. Перевертыш ощущал, как в его естестве скользит варп.

Он открыл огонь из болтера. Три снаряда попали в визор и разорвали лицо. Киборг не упал. Мертвые нервы активировали молниевую пушку. Перевертыш попытался отскочить, попытался растянуть вокруг себя реальность. Молния попала в тело и пронзила доспехи. Бок нагрудника разворотило. Осколки керамита впились в левую руку. Плоть на боку распалась. По ноге потекла черно-синяя эктоплазма. Он рухнул на колени. Киборг содрогался, не переставая палить во все стороны. Перевертыш открыл огонь с пола. Полмагазина болтерных снарядов разорвали киборга на металлические куски. Он опустил оружие, только когда в нем оставалось два снаряда.

Перевертыш не мог испытывать настоящей боли или усталости, но для представителей его рода ближайшим аналогом этих чувств было ощущение, что вари утягивает их обратно. Он истончался, его хватка на реальности ослабевала. Это было не его царство, и грязная кислотность материума пожирала силы. Ему придется воспользоваться…

— Капитан?

Перевертыш поднял глаза. В пяти шагах от него стоял Кадель, сжимая в руках болтер, его доспехи испещряли свежие повреждения. Взгляд сержанта упал на пробоину в доспехах Перевертыша и растекающийся по палубе горящий ихор. Его шок мгновенно преобразовался в действие. Ствол оружия поднялся, палец надавил на спусковой крючок.

Все должно было произойти не так. Конец пути был уже близок. Все должно было произойти не так. Судьба отвернулась от него, превратив неизбежность в неопределенность. Будь Перевертыш существом иной породы, он нашел бы подобный поворот событий крайне приятным во всех отношениях. Но это было не так, и он не подведет своего создателя.

Он выстрелил первым — за долю секунды до того, как это успел сделать Кадель. Два снаряда встретились на полпути. Произошедший взрыв заставил сержанта пошатнуться. Перевертыш зачерпнул силу из варпа и укрылся от ударной волны, попутно вставая на ноги. Кадель восстановил равновесие и поднял голову, чтобы найти цель. Последний болтерный снаряд Перевертыша пробил ему глазную линзу. Череп сержанта внутри шлема взорвался.

Перевертыш взглянул на двух мертвых существ у своих ног. Свет продолжал мигать: красный, желтый, красный, желтый, красный.

Путь перестал быть легким. Это плохо. У него заканчивались лица.

Сирены продолжали звенеть, а корабль все еще сотрясался, мчась сквозь имматериум. Сопротивляясь хватке варпа, Перевертыш начал воссоздавать тело.

У него оставалось всего одно лицо, а затем законы, по которым он мог ходить в мире смертных, будут нарушены.

У него оставалось всего одно лицо, прежде чем он отдаст Ариману его награду.

Перевертыш обернулся и, пошатываясь, двинулся во вспыхивающий сумрак. С каждым шагом его походка становилась тверже и увереннее. Доспехи исцелились, словно кожа, пятна эктоплазмы размылись и растаяли.

Всего одно лицо.

Сар’ик, Возвышенный магистр Тысячи Сынов, остановился на полпути к вершине башни и поднял глаза. В небесах бесшумно вспыхнула вилка молнии. Секундой позже он услышал раскат грома, и ступени у него под ногами содрогнулись. Его когорта рубрикантов стояла на стенах и палисадах крепости-башни Кнекку. Небо озарила еще одна молния.

Долгую секунду Сар’ик наблюдал обоими глазами и разумом. Молниевые бури усиливались как в варпе, так и в реальности. Что-то происходило, но он не чувствовал, что именно. Странные явления не считались чем-то необычным на Планете Колдунов, но это было нечто другое. Он чувствовал это, словно изменение в ветре перед внезапным ливнем.

+Принесли ли падальщики вести с границ царства?+

Его мысль протянулась через весь город к разумам собратьев и последователей. Почти мгновенно пришли бессловесные отрицания.

Его кожу защипало, и он встряхнулся, прежде чем двинуться дальше. Ариман был где-то там, и он непременно придет, но пока не подал ни единого знака, не испытал прочность оккультной защиты Планеты, не попытался провести корабли сквозь пустоту и совершить высадку, не применил свои тайные или иные силы изнутри варпа. Ничего.

«Кроме того факта, что мы знаем о его скором приходе», — подумал Сар’ик. Кроме этого. А теперь молния — и чувство, будто что-то незаметно изменилось.

«Почему ты замолчал именно сейчас, Кнекку?» — задавался он вопросом, поднимаясь все выше. В том, чтобы посылать мысль, не было смысла. Он не мог ощутить Кнекку и дотянуться до него с тех пор, как зашло девятое солнце планеты. Среди прочих знаков и знамений это волновало Сар’ика сильнее всего. Кнекку был беспокойной личностью, вне всяких сомнений, одаренной и преданной, но также и упрямой. Во многих отношениях он напоминал Сар’ику Аримана.

Он поднялся еще выше. Центральная башня Кнекку представляла собой цилиндр из покрытого кристаллической крошкой гранита. На ней не было никаких украшений и она не соединялась с другими башнями в пределах города. Большинство шпилей и пирамид, пусть и временно, протягивали через пропасти между союзными колдунами мостики из серебра, изумрудов или перламутра. Башня Кнекку никогда не создавала подобных связей. Она стояла в одиночестве и для большинства глаз казалась гладкой и непримечательной. Только для тех, кому Кнекку открыл свою печать, могли появиться вход и ступени. Сар’ик был одним из этих немногих и поэтому отправился на поиски брата.

«Сначала молния, а теперь исчезновение Кнекку, — подумал он, — оба эти знамения не сулят ничего хорошего».

Сар’ик продолжал идти, пока практически не достиг вершины, и промолвил слова печати Кнекку. В гранитной стене появилась дверь. Она не сформировалась, не открылась, она просто возникла. Высоко вверху мелькнула еще одна рваная вспышка света, а затем еще, прежде чем гром первой достиг его ушей. Башня содрогнулась, и обе волны вибрации слились в одну. Сар’ик взглянул на небо. Молния еще была там, расходясь паутиной по растущему озеру черной тучи. Стоявшие ниже рубриканты задрожали в идеальной синхронности.

Сар’ик как раз собирался успокоить когорту, но прежде чем мысль соединилась с волей, он взглянул через дверь в башню Кнекку.

Он застыл, а затем бросился внутрь, выплевывая проклятия ртом и разумом.

Кнекку стоял на коленях в центре зала. Его успела покрыть корка плотной изморози. Колдуна очерчивали выстроенные из свечей круги, а вставленные в настенные скобы факелы с благовониями превратились в холодные угли. Под покровом из кристалликов льда Сар’ик увидел, что руки Кнекку сжимают рукоять кинжала, торчавшего у него из груди. В воздухе висели крошечные рубины замерзшей крови, по-зимнему холодно искрясь.

«Что ты наделал?» — подумал он, а затем наткнулся глазами на книги и пергаменты, разбросанные по кафедрам и алтарям у стен зала.

И он понял, что сделал Кнекку и почему.

— Ты глупец, — прошипел Возвышенный магистр. — Девятеричный глупец.

Кнекку вошел в потустороннее, в царство чистого духа. Он отправился за Магнусом в единственное место, где наверняка мог найти его. Он вошел в Лабиринт.

Сар’ик едва успел сделать шаг, как мир раскололся.

Ариман со своим воинством возникли в центре Города Башен. Из земли вырвалась колонна огня, ударив в небо и растекшись наружу. За светом последовала ударная волна. Башни треснули. Гравитация поколебалась. Каменные блоки и осколки обсидиана взмыли вверх. Расплавленное серебро пролилось дождем. Воздух взвыл, прошитый сине-розовым огнем. Мутанты, стоявшие на укреплениях, превратились в куски костей и меха. Те, кто находился дальше, но увидел свет появления, упали на колени со сварившимися в черепах глазами.

Инферно достигло верхних слоев атмосферы и прожгло вакуум. Парившие на краю небес серебряные башни отбросило к звездам подобно углям на ветру. Демоны в башнях взвыли, испаряясь внутри своих узилищ. А взрыв, не умолкая, с воем ворвался в холодный космос. Колдуны по всей планете пошатнулись со звенящими в головах мыслями. Люди-рабы, которые находились во многих тысячах миль от места появления, на миг закричали, прежде чем из их ртов хлынуло пламя и они превратились в живые факелы.

Город Башен содрогался, словно лес под ураганным ветром. Мутанты и смертные воины падали с укреплений, и их вопли уносил с собой крик огня. Появление разгоралось ярче и ярче — ослепительная колонна в самом сердце города. Шпили на границе появления начали дрожать, пытаясь сберечь целостность структуры. Замерцав, серебро превратилось в камень, в стекло, в хрусталь, в железо. Окна и двери растянулись, когда башни возопили со звуком рассыпающихся кристаллов. Одна за другой они оплавились в инферно, словно свечи на краю пожара.

Ударная волна катилась дальше, похищая звуки и круша мысли. Секунды терлись друг о друга подобно краям раздробленной кости. Необъятные пространства расширялись и сминались в безумные вихри бытия. Исполинский и непостижимый механизм владений Магнуса раскололся.

Грозовые фронты эмоций и энергии схлестнулись в варпе, и от них во все стороны разошлись ударные волны ярости. Ветки гнева протянулись в реальность, полыхая жаром солнц. По небосводам исполосованных варпом миров близ Планеты Колдунов растекся смеющийся огонь. Закричали звезды. В космосе между ними разверзлись щели, и наружу хлынули шторма парадокса. Демоны ринулись прочь, пытаясь спастись от незамутненной ярости происходящего.

Внутри колонны инферно возникли очертания крупных кораблей, и горные кряжи брони протолкнулись назад в бытие. Над судами прокатилось ревущее пламя, не касаясь их самих. Корабли зависли над разгромленным Городом Башен. Торчащие шпили и пасти орудий нацелились на руины, усеивавшие поверхность планеты.

В сердце появления стоял Ариман, высоко воздев посох. Красная пыль и камни под его ногами расплавились в стекло. Пламя проходило сквозь него, словно его там не было. Они стали одним целым — момент и огонь. Дальше в инферно находились его братья, тени людей, объятых пламенем. Над всеми ними зависли его корабли, будто навершия готовых обрушиться молотов. С ними были мертвецы Просперо, их тела из оживленных обломков и пепла застыли в миге, когда их перенесли сквозь варп.

И все было неподвижным. Все это было картиной, отраженной в глубоком колодце Ариманова разума. Единственный срез бытия, ждущий преображения во что-то другое. Азек держался за него, ощущая, как тот рвется из хватки, ощущая, как грани его энергии начинают скользить в стороны. Ему нужно было отпустить его, нужно было позволить стать будущим. Но он удержал его еще на одно мгновение.

Азек чувствовал, что разумы живых братьев все еще соединены с ним. Они были готовы. Они были с ним, и их будущее лежало здесь: все спланировано, все подготовлено с неумолимой тщательностью Игниса. Разум Гауматы готовился взять огонь в свои руки. Взор Гильгамоша уже направлялся вместе с Аримановым в ближайшее будущее, проверяя нити событий до того, как они произойдут. Присутствие Киу пылало бескомпромиссной концентрацией, пытаясь выявить крупнейшие угрозы. Мысли Игниса тикали и свивались спиралью, помечая значимость каждого фактора, внося коррективы там, где требовалось, и неустанно производя вычисления. А под ними все остальные вносили свой, меньший, вклад, каждый из них — часть единого целого, каждый — часть его.

Он был не Ариманом. Он был всеми ими, а они были им: их воля была его, их сила — его. Разве мог кто-то осмелиться противостоять ему?

Он был всем.

От боли в груди его рот наполнился привкусом серебра.

Ему нужно отпустить.

+Мы вернулись+, — послал он, и огонь и разрушение прокричали слова в бытие.

Он отпустил.

XVIII Высвобожденные

+ До ангара еще далеко?+ — на бегу спросил Ктесий.

+Слишком далеко+, — отозвался Игнис; неточность ответа едва не заставила его сбиться с шага, но такой возможности ему не представилось.

Ктесий ощутил их появление за миг до того, как психическая ударная волна оторвала его от палубы. Он приложился головой о потолок с такой силой, что разорвало идущие там трубы. В воздух вырвался раскаленный пар. Старик полетел обратно. Разум затопило жаром, когда отдача от появления хлынула мимо его воли. Гравитация изменила направление действия, прежде чем Ктесий успел достичь пола. Он кубарем покатился в шахту, ударил рукой в стену, чтобы замедлить падение, но лишь сорвал секцию труб.

Конец коридора был освещенным люком глубоко внизу, который стремительно приближался. Призывающий демонов потянулся волей к стенам, схватился за них и вцепился сильнее. Вокруг посыпались снопы искр. Падение замедлялось, но недостаточно быстро. Ктесий поднял глаза. Игнис, безостановочно кувыркаясь, падал следом и рубил по стенам, полу и потолку не активированными когтями. Последним летел Жертвенник, заключив в объятия Атенеума, его корпус разрывал коридор в местах рикошета.

Гравитация стабилизировалась.

Ктесий рухнул на пол и, прокатившись пару метров, остановился. Грудь сочилась болью. Демонические имена походили на крылышки насекомых, бьющихся изнутри о стенки черепа. Варп был кровоточащим ревом, что вихрился вокруг. Призывающий почувствовал пепел и дым. Он рывком поднялся на ноги.

Игнис приземлился секундой позже. Его терминаторские доспехи проломили решетку пола и проложенные под нею трубы.

+Где мы?..+ — начал он.

+Мы прибыли+.

+Да, но где мы на корабле?+

+Там, где и должны быть+.

Игнис потянулся, и лезвия скользнули обратно в кулаки, когда он распахнул люк. В открытую дверь ворвался шум ангарной палубы. Он увидел за порогом свет и фигуры, двигавшиеся среди машин-падальщиков.

+Но как мы оказались именно в этом?..+

По коридору прокатился металлический рокот, когда Жертвенник шумно остановился, врезавшись в противоположную стену. Из его корпуса вырвались искры и темная жидкость, воспламенившаяся шаром маслянистого света.

Ктесий выругался и полез проверить состояние Атенеума. Неподвижное и обмякшее тело по-прежнему находилось в объятиях Жертвенника. Призывающий демонов облегченно выдохнул. Игнис пожал плечами.

+Когда я почувствовал наше прибытие, то понял, что нам не хватит времени попасть в нужное место. Я отключил гравитацию в коридоре, чтобы ускорить спуск+.

Ктесий почувствовал, как к губам подкатывает новое проклятие, но прикусил язык и просто повернулся к открытому люку.

+Безумие+.

Жертвенник защелкал, выбираясь из обломков.

+Нет, это был не комплимент+, - резко ответил призывающий.

Игнис повернул голову к Ктесию, и электротату над его правым глазом изменили узоры. Старик пожал плечами и боком пробрался в посадочный отсек.

На палубе в шахматном порядке стояли крылатые демонические машины. Их корпусы, покрытые оксидированным серебром, блестели, будто мокрый жемчуг. За огромными выбеленными птичьими черепами распростерлись крылья. Среди породы меньших машин возвышались их более крупные сородичи, извергавшие дым из прогревающихся двигателей. С орудийных гондол капал жидкий огонь. По их крыльям ползали хромированные пауки-сервиторы. Ктесий ощутил, как в демонах, закованных внутри каждой машины, усиливается инстинктивная жажда убийства. Он мысленно обрубил контакт с ними и направился вперед.

+Отворить внешние двери+, — вспыхнула команда Игниса.

Что-то услышало его и подчинилось. По дальней стене ангара пробежала трещина. Плиты брони выехали наружу. И дыхание инферно проникло внутрь.

Сервиторы с паучьими ногами спрыгивали с демонических кораблей. От фюзеляжей отсоединились шланги. Влажно-красные рампы втянулись в борта машин. Воздух заблестел от антигравитационной дымки. Двигатели выдохнули в горячий воздух красно-синие конусы пламени. Издаваемые ими звуки походили на крики закованных орлов. Варп прокатывался над Ктесием и сквозь него.

Сердцебиение участилось, когда часть разума ощутила, что момент, к которому он готовился, приближается. Компоненты демонических имен застучали в мыслях, будто иссохшие кости в мешке. Кожу защипало. Имена терлись друг о друга, силясь вырваться на волю, соединиться и быть произнесенными. К горлу подкатила желчь, и Ктесий, сам того не желая, ухмыльнулся.

Он мог начать отпускать их. Скоро ему больше не придется хранить эти цепи в своей душе. Он сможет дать свободу тем сущностями, что болели на границе его мыслей. А затем… затем наступит покой. Ненадолго, но хоть на какое-то время он станет свободным. И все, что для этого нужно, — помочь разрушить Город Башен.

Было что-то еще, но недостаточно отчетливое, чтобы он мог облечь это в слова.

Ктесий бросил взгляд на бушующий огонь. Машины тряслись, натягивая холодные железные цепи, приковывавшие их к палубе. Он думал о том, чтобы воспользоваться одним из кораблей для спуска на поверхность. Но внезапно такой вариант перестал казаться ему адекватным или уместным.

Призывающий демонов скользнул в воспоминания и вытянул на язык ряд слогов. Будучи проговоренными, они вгрызлись в плоть, вытекли в горячий воздух, извиваясь в падении, будто черви, толстея и увеличиваясь, словно полотнища маслянистого света. Уши наполнились уханьем и пощелкиванием. Перед ним вырастал демон. Его тело было плоским, как у существа, выловленного с большой глубины; бока опоясывали клыки; на разрастающейся коже заплясали завихрения синего и ярко-желтого цветов; на спине выскочили серебристые наросты, затем лопнули — жидкий металл слился воедино и затвердел в скорлупу. Последние слова попали в воздух и пылающей синевой вгрызлись в серебро. Ктесий слизнул с губ сахарный привкус и взошел на парящий диск. Его воля схватила демона, полностью подчинив себе. Он взмыл в воздух, крепче сжав посох, полоски исписанной чернилами кожи затрепетали на ветру.

+Отдай его мне+, — произнес Ктесий, подлетев к Игнису и Жертвеннику, и кивнул на неподвижное тело Атенеума.

Магистр Разрухи медленно зажмурился и едва заметно кивнул. Жертвенник с лязгом выступил вперед и положил Санахта у ног старика. Импульс воли — и из диска поднялись серебряные щупальца и опутали тело.

Ктесий воспарил выше, плавно уходя в сторону. Двери в горящий мир лежали перед ним. Начала огромных и древних имен вертелись у него на языке.

«Пока нет», — мысленно прошептал он.

+Увидимся на поверхности+, — послал Игнис.

+Если выживем+, — отозвался Ктесий.

Диск пулей рванулся из корабля, и его подхватили ветра огненного шторма. Он услышал, как позади одна за другой лопнули холодно-железные цепи, и демонические машины взмыли из своих гнезд следом.

Сар’ик взбежал на вершину башни и попал под шквальный ветер. В лицо ему дохнула волна жара. Кожа пошла волдырями и местами обуглилась. Тело отшвырнуло боль в сторону прежде, чем она успела достичь сознания, но его глаза вспенились, увидев пылающую колонну появления. Он с руганью прикрыл лицо, мысленно поднял шлем с пояса и секундой позже водрузил на голову. Холодная тьма обняла его обожженное лицо, и он сморгнул слезы, когда дисплей шлема осветился бурей рун. Шрам появления оставался вдавленным в сетчатку. Он слышал разумом, как тот вопит от ненасытного голода печи.

Едва он поднял голову, запищали красные сигналы тревоги, предупреждающие о высокой температуре. Дисплей потускнел, однако яркость исходила не только от света, но и от инферно душ.

Контроль. Неважно, что говорил Кнекку, Сар’ик понимал значение контроля. Контроль оставался с ним долгое мгновение, отбрасывая одну за другой вспышки боли в глазах, пока на доспехах горели шелковые одеяния, и чудовищность того, как невозможно высокие башни уносятся ввысь, будто подхваченные ураганом щепки. Благодаря контролю он просто наблюдал за происходящим, отмечая каждое событие и не позволяя инстинкту взять верх над интеллектом.

«Вот они», — подумал Сар’ик, понимая, что отчетливое осознание самого факта играет важную роль. Это было не случайностью или ужасным стечением обстоятельств. Это было началом сражения, которого они ждали. Они совершили ошибку. Кнекку, сам он и остальные — все ошиблись. Расположенная в пустоте защита, кружащие в варпе вокруг планеты демоны — все бессмысленно. Ариман нашел путь.

+Братья+, — потянулся он чувствами.

Выдохнул. В разум хлынул жар, принеся с собой ответные голоса, но они были криками ужаса и смятения. Вся планета дрогнула.

Он выпрямился…

И колонна огня извергла пылающую волну.

Поле зрения захлестнула ослепительно-яркая белизна. Звуки растаяли. Секунды вытянулись наружу. Доспехи замкнулись, когда огненные ветра попытались оторвать его от земли. Он инстинктивно присел, наслаивая поверх себя кинетические щиты. За глазницами замигали неоновые шрамы. Мимо проносились потоки воздуха с обломками.

Волна миновала. Сар’ик поднялся на ноги. По вырезанным на доспехах символам пробегали витки света. Мир перед ним стал клубком белизны и разрухи. Между изломанными зубьями башен ревели пылающие облака. Из плотного дыма вздымались покореженные и все еще плавящиеся верхушки шпилей. Небо скрылось за белой пеленой. И там зависли корабли; их корпуса горели, будто выхваченное из горнила железо. На мгновение воцарилась тишина — ложное обещание спокойствия после бури.

Корабли открыли огонь. К месту разрухи понеслись прерывистые лучи света. Туман вспыхнул. Взрывы сотрясали и сотрясали воздух, и в варп поднялись смертные крики.

— Будь ты проклят, Кнекку, — тихо пробормотал Сар’ик.

Его брат был глупцом, но он заблудился в Лабиринте, и Сар’ик не оставит его врагу. Сдвинуть его с места означало убить. Выбора не было.

Сар’ик вынул меч. Вилки клинка отразили пламя. Вокруг начал закручиваться вихрь дыма и горящей энергии. Колдун потянулся разумом наружу, и его воля ворвалась в необузданную силу, сотрясающую варп.

+Братья, — позвал он. — Ко мне. Услышьте мою волю+.

По всей поверхности планеты и в сокрушенных небесах его разум поднимал остальных колдунов на ноги. Из них, в свою очередь, также потекли безмолвные оклики. Из сумрака вышли существа, вопившие от боли и жажды душ; их шерсть и перья покрывали кровь и гарь. Машины, что не были машинами, с лязгом пришли в движение и, ухая и завывая, сотрясли и без того дрожащую землю.

Сар’ик услышал ответы и воздел меч. Закружились спирали серого пепла и обрывки иллюзии. Его рубриканты в почерневших от огненной волны доспехах встали с земли. Сар’ик послал импульс бессловесной команды, и они направили оружие в стену дыма перед собой.

По другую сторону стены шагали фигуры, становясь все ближе.

Первый девственно-синий воин Рубрики вышел из дыма и открыл огонь по парапету.

За прожужжавшими в воздухе снарядами клубился голубой огонь. Сар’ик потянулся волей к рубриканту и попытался ввести в состояние покоя. Мощь отдачи заставила его охнуть. Он пошатнулся. Из дыма выходили все новые воины Рубрики, на ходу ведя огонь.

Секунду Сар’ик колебался.

+Огонь!+ — приказал он, и его опаленные рубриканты подчинились.

Пространство между башней-крепостью и приближающимися врагами исчезло в размытом пятне синего жара. Воины Рубрики, содрогаясь, повалились на землю, когда пламя варпа вступило в борьбу с заключенными внутри доспехов духами.

Но вражеские рубриканты продолжали прибывать, нога в ногу шагая вперед.

Флот над ними прекратил стрелять.

Сар’ик поднял голову.

Из кораблей высыпались демонические машины, с воем рассекавшие крыльями горящий воздух. Сар’ик ухмыльнулся за медными языками пламени своей лицевой пластины и указал мечом в небо. С острия клинка сорвалась черная молния и превратила одну из демонических машин в пепел. Он провел ею дальше по воздуху, пропиливаясь сквозь стаю машин. Упали первые бомбы. Среди еще дымящихся руин взвилось ярко-зеленое и голубое пламя.

Конечно, для него одного их было слишком много. Но он не был один. Он чувствовал и другие разумы, огромные и ужасные, двигавшиеся в эфире. Сар’ик призвал их, и они шли к нему на помощь.

К нему с ревом развернулось звено самолетов. Он улыбнулся. На него пролился лазерный огонь. Воздух стал пульсирующим раскатом грома. Он продолжал улыбаться. Камень на вершине башни обратился в пар. Сар’ик, стоявший в зале внизу, позволил иллюзии рассеяться дымом.

+Добро пожаловать, братья+, — послал он кораблям и наступавшим колоннам воинов Рубрики.

Его разум расщепил материю костей и крови. Доспехи на спине разделились. Наружу распустились красные щупальца, хлеща воздух, пока они увеличивались и разветвлялись. Кости хрустнули и раскололись. Из его спины вытряхнулись крылья и расправились на ветру. С радужных перьев сорвались брызги крови, когда Сар’ик одним махом взмыл ввысь.

+Добро пожаловать+, — метнул он мысль в эфир, вновь поднял меч, и вильчатый клинок выпустил ветвь черной молнии.

Это будет поединок огня, воли и разрушения, которого они ждали тысячелетиями.

+Добро пожаловать, братья, в наше царство+.

Позади него Цзетерртихор, Первый Часовой Колдунов, Титан-Хозяин Девятеричных Оков, вырвался из облаков дыма и пламени и взревел гласом адского огня и железа.

+Ариман+.

Он услышал в голове голос.

+Ариман+.

У него в мыслях было серебро.

+Ариман+.

Он чувствовал его.

+Ариман+.

Нет, серебро было не у него в мыслях.

+Ариман+.

Серебро было у него в сердцах.

Он выдохнул и поднялся с колен. По нему колотили мысли, связи с другими разумами ширились от него подобно паутине. Игнис, Гильгамош, Гаумата, Киу, Ктесий — и дальше, дальше, сквозь катящуюся взрывную волну от их появления.

«Время…»

Он потерял счет времени. Возможно, всего на миг, возможно, больше.

«Как долго?»

Он не знал.

«Время…»

В груди билась боль.

«Серебро у меня в сердцах… Серебро впивается все глубже и глубже…»

+Ариман+.

Они звали его. Воинство преодолело защиту Магнуса. Они возвратились на Планету Колдунов. Они возвратились домой…

Им нужно двигаться.

Им нужно…

Ему нужно сосредоточиться.

Земля под ногами стала раскаленно-красным стеклом. Вокруг него закручивались спирали дыма. Гелио Исидор стоял у его плеча. Ариман ощущал, как в варпе бьется сердце разрушения. Он слышал все. Он чувствовал все. Он видел все.

«Время…»

У него нет…

Его воля молотом обрушилась вниз.

«Время».

Мир остановился.

Времени не стало.

Он сам стал временем. Происходящее разворачивалось перед его внутренним взором по его воле и замыслу.

Планета содрогалась. Ее столпы рушились. Десятки тысяч воинов-трэллов и мутантов уже погибли. Те, что оставались, валялись в пыли среди руин, блюя и вопя, пока неуправляемые течения эмоций выжигали их разумы. Были и другие, его братья, которые служили Магнусу. Они не погибли и не запаниковали, но были рассеяны, их разумы и силы находились в замешательстве от потрясения. Ответить сумели лишь немногие. Азек чувствовал ауру присутствия демонических титанов, шагавших навстречу. Могучие, опасные, но предсказуемые. Он заглянул дальше, ища одну ауру присутствия, что должна была быть здесь, ту ауру присутствия, что могла нарушить его замысел.

«Магнус?..» — подумал он, но ничего не ощутил.

Магнуса не было.

Это было неправильно…

Он вспомнил демона, ухмылявшегося на фоне Просперо, и фигуру в красном плаще из своих снов.

Ариман подавил мысль, прежде чем та успела разрастись. Ему еще многое предстояло сделать. Время, стоит позволить ему выскользнуть, продолжит свое безжалостное течение.

Им нужно занять ритуальные места. Воины Рубрики, стоящие в полыхающем тумане вокруг, хлынут вперед, а еще больше их внутри десантно-боевых кораблей, ожидают десантирования на поверхность. Демонические летательные аппараты уже рассеивались за огненным валом, но их было недостаточно. Планета отходила от первого мгновения атаки, но это не могло про-длиться долго. Даже он, даже вместе со всеми соратниками не в состоянии сокрушить Планету Колдунов и воинство Алого Короля. По крайней мере, в одиночку.

Ариман прервал момент.

Время вернулось назад с грохотом внезапных звуков.

+ Ктесий, — окликнул он и ощутил, как его мысли связались с разумом призывающего демонов. — Давай, Ктесий. Вызывай их+.

Первое истинное имя вырвалось изо рта Ктесия черной змеей из дыма. Она росла, прогрызаясь сквозь слоги. Его диск кружил в сотнях метров над разрушением, вызванным появлением Аримана на планете. Атенеум слабо подергивался в своих оковах, но оставался неподвижным. У него пересохло во рту. В горле набухли волдыри. Змея извивалась наружу, свет и переливающиеся цвета раскалывали ее выползающее в бытие тело.

Ктесий почувствовал, как лопаются его губы, как по подбородку струится кровь. Он сорвал с себя шлем, и ему в лицо дохнул раскаленный воздух. Призывающий продолжал говорить. Змея начала свиваться кольцами и разрастаться. По ее телу побежали синие светящиеся трещинки. Дым превратился в чешую. И она все росла и росла.

— Ктх’арг’ган… — проговорил он, пока черный узел демонической плоти увеличивался.

В ушах Ктесия защебетал смех. Из массы пробилась длинная шея. Вырвавшиеся из трещин когти расширили их еще больше. Существо стряхнуло с себя последние осколки скорлупы и расправило исполинские крылья. Демон поднялся в воздух, с каждым неспешным взмахом разбрасывая горящую кровь. На его прозрачной коже распустилось оперение. Он взглянул на Ктесия, и в его багровых глазах на освежеванном черепе стервятника читалась издевка.

Ктесий не мог сказать ни слова, но ему это и не было нужно. Он уже сковал демона, тот знал его веление и подчинялся.

— Утх’алг’кам’а’ха… — продолжали литься изо рта Ктесия нечестивые слова.

Демон с головой стервятника щелкнул клювом. Ктесий ощутил, как в черепе дрожью отзывается насмешливый клекот, но демон уже сделал пируэт и, сложив крылья, ринулся к демоническим машинам, что вились вокруг разрушенных башен. Земля скрылась под роем фигур защитников, больших и маленьких, возвращающихся к Городу Башен.

Призывающий демонов крепче сжал посох, пока из него вырывались все новые истинные имена. Теперь дело двигалось быстрее. Хлынули вереницы сломленных звуков, когда он разрушил клетки в своей памяти. Из влажных волдырей вылупились личинки гниющей плоти. В воздухе замелькали иссохшие кожистые крылья. Облака мух смешались с дымом. В ничто разверзлись черные щели. Из родительских теней выпрыгнули согбенные существа с бессчетными глазами и зубами. Они следовали за демоном-стервятником в сражение, вопя и стрекоча от злобного веселья. Космическая вражда не значила для них ничего. Здесь, в этот момент богом, которому они служили, был Ктесий.

А имена вытекали нескончаемым потоком, поднимая из золы разрушения гончих из освежеванных шкур и меди и призывая из воздуха все новые легионы.

Ктесий увидел, как первый демон достиг защитников, увидел, как вверх брызнула струя крови, когда умер первый мутант. А затем оба воинства встретились, и по земле прокатился новый огонь и молнии. Воздух начал сминаться, словно бумага, разрываемая каплями дождя.

Он продолжал говорить, пока диск проносился между осыпавшимися башнями. Демоны падали в бытие следом за ним. Ктесий едва не терял сознание, но его губы без устали шевелились, пока разум опустошал в реальность сокровенные тайны. Взгляд размывался от крови, но он увидел, как первая волна защитников разбивается, оставив своих мертвецов, а демоны бросаются за уцелевшими. Багровая влага вскипала среди обломков. Призывающий увидел, как мутанты с козлиными головами попытались встать у них на пути, но быстро превратились в ошметки меха и изжеванного мяса.

Это было неважно. У него почти ничего не осталось, но последние имена в его разуме были теми, которые он погреб глубже всех, теми, которые он разделял и разделял и наконец заковал во тьме столь глубокой, что мог и вовсе позабыть об их существовании. То были величайшие демоны, которых Ктесий когда-либо пленял, возвышенные создания, царствующие принцы при дворах своих богов. И — волей судьбы или рока — готовые к призванию.

Облетев обрубок нефритовой башни, он начал выговаривать первый сотрясающийся слог из тех последних имен.

Мир исчез в шквале неонового огня. Диск спас его, уйдя вбок, когда поток пламени поглотил обломки под тем местом, где он только что находился.

Ктесий поднял голову, едва диск заложил вираж. Наполовину сформированное имя впилось ему в щеки.

Над ним высился боевой титан, несший на своих плечах еще один город из башен. Из его тела выступали жерла орудий, истекавшие огнем и расплавленным золотом. Треснувшая кость и серебряные цепи свисали с его остова, упругого, будто мускулы, но блестевшего подобно хрому. Он был укутан щитами перламутрового цвета, а к сочленениям цеплялись меднокожие демоны. Пушка на его левой руке издала лязг, поворачивая стволы.

Ктесий просто смотрел, не в силах пошевелиться или заговорить.

Горны, встроенные в голову титана, взревели. Он смеялся над ним. И призывающему была ведома причина. Он знал его. Давным-давно, в эпоху других повелителей и иных ошибок, он заковал в его сломленное тело девять демонов. Ктесий создал его и теперь встретился с ним вновь на планете, из которой его изгнали, и понял, что ему следовало утопить его в лавовых морях еще тогда, когда тот пал в битве в первый раз. Цзетерртихор, падший титан «Полководец» из Легио Темпестус, опустил голову — как будто изучая что-то любопытное, но незначительное — и открыл огонь.

Воинство Изгнанников рассредоточилось среди руин. Воины Рубрики маршировали по обломкам, стреляя, падая и поднимаясь снова, не сбиваясь с шага. Мертвецы Просперо шли с ними. Великаны из расколотых доспехов и кристаллов шагали вперед, ревя голосами сожженных волков. В них вонзались огненные стрелы, вырывая куски из тел, но они сразу же восстанавливались. Они брели сквозь стада мутантов, разбрасывая их в разные стороны взмахами рук, сделанных из сломанного оружия и стеклянных шипов. Воздух прошивал ружейный огонь. По небосводу прокатывались разряды молний и телекинетические шторма. Демоны Ктесия пятнали дым ведьмовским светом. Очертания кружащих демонических машин были рваными тенями под брюхами исполинских военных кораблей.

А воины Рубрики продолжали безмолвно маршировать, следуя за последним зовом к войне, не издавая ни единого шепота. Ариман шел с ними.

«Знают ли они? — на мгновение задался он вопросом. — Чувствуют ли они под ногами мир своего перерождения?»

Продвигаясь вперед, он коснулся разумов Киу и Гильгамоша, которые шли в авангарде. Они чувствовали это: резонанс того, где они находятся и что делают. Они стояли на земле, откуда их изгнали, в мире, который был связан с первой Рубрикой. Отголоски тех моментов все еще были здесь, дрожа под поверхностью воздуха, дремля в камнях и пыли. Круг замыкался.

+Мы достигли внутренних узловых пунктов. Сильное сопротивление+.

Послание Гильгамоша с окраины города пронизывало напряжение, пока авгур прочесывал ближайшее будущее в поисках опасностей. Время было переполнено противоречиями и все выходившее за пределы нескольких минут рассеивалось в неистовой неопределенности. Ариман вдохнул в своего брата спокойствие. Все шло так, как и требовалось, хаос был частью образа, частью разворачивающегося будущего, которое они создавали. Все было почти готово, и когда они закончат, восстанет новая Рубрика.

И все, что им требовалось, — продержаться до этого момента.

XIX Осколки

Что это было? — Кнекку бросил взгляд на точку за костром.

На миг ему показалось, будто он заметил стоявшую там женщину. Свет костра блеснул на полированной броне и вороновых крыльях, сложенных у нее за спиной. Она смотрела на него застывшими глазами. Колдун открыл было рот, чтобы заговорить, а затем женщина вдруг исчезла, словно выскользнула из бытия.

— Призрак, — промолвила фигура в капюшоне у костра.

— Здесь нет призраков, — покачав головой, произнес Кнекку, но продолжил вглядываться в пустые тени.

Фигура рассмеялась, и стоявший рядом с ним Авениси зашипел.

— Точно. Слишком аналитически и основано на одном-единственном видении истины, исключая все прочие точки зрения, но точно. — Фигура повернулась, сверкнув рваной раной улыбки. — Много воды утекло, Кнекку. Я почти забыл, как выглядят очертания твоей души.

Кнекку с рычанием обернулся, взглядом ища проем в каменных стенах за кругом света.

— У меня нет…

— На это времени? — уточнила фигура, и что-то в ее тоне заставило колдуна повернуться обратно. Фигура в плаще вновь расшевелила костер обугленной палкой. — В этом все дело? У тебя нет времени на этот разговор? Ты шел сюда, казалось бы, днями, но для твоего тела прошла всего пара часов. Что могло произойти за пару часов, Кнекку? Мог ли за столь короткое время наступить хаос?

Фигура выронила палку, которой шевелила угли. Пламя взвилось вверх. Тени вдруг превратились в кромешную тьму. Кнекку отступил назад, инстинктивно подняв руки. Между его пальцев хлынул свет. В огне возникли очертания. Он увидел, как башни плавятся, словно свечи. Под стаями крылатых демонических кораблей шагали машины войны. Из ураганных ветров шли воины с высокими гребенчатыми шлемами, стреляя на ходу. Он подошел ближе.

— Это…

— Происходит сейчас, — произнесла фигура в плаще. — Или, может, только произойдет, или уже произошло? — Фигура пожала плечами. — Сложно сказать отсюда.

Кнекку развернулся и зашагал во тьму.

— Ты не успеешь на битву, — сказал голос у него за спиной. Кнекку повернулся. Пламя съежилось, и угли внутри него рассыпались. — Ты не сумеешь попасть туда. Не в одиночку. Не в этом месте.

— Ты не Магнус.

Фигура пожала согбенными плечами под драным плащом:

— Но я — это он. Я — твой отец. Я был там, когда тебя возвысили до звания торкуарета в мистериях Просперо. Я дал тебе нести знамя Крестового похода легиона на Гелфе. Когда на Просперо к тебе явилась смерть, ты воззвал ко мне, моля простить твою слабость. Когда ты очнулся на Планете Колдунов, в твоих венах текла кровь, а ран больше не было. Ты не знал, что я услышал твой крик, Кнекку, никто из вас не знал.

Иссеченное шрамами лицо Магнуса приняло бесстрастное выражение.

— Я услышал, сын мой.

Кнекку покачал головой:

— Что с вами случилось, владыка?

— Я не король! — выплюнул Магнус и начал вставать с места, гнев исказил его лицо и вспыхнул в оке.

Кнекку отшатнулся. Авениси с шипением отскочил, его загривок поднялся. Магнус замер, сотрясаемый дрожью, а затем сел обратно. Когда он заговорил, его голос казался старческим и усталым.

— Я не король. Мне стыдно, что я вообще притязал на корону, даже в шутку. — Он кивнул как бы самому себе. Авениси расслабился и скользнул назад, но больше не сводил с Магнуса глаз. — Ты спрашивал, что со мной случилось.

— Ты говорил, что совершил ошибку. Вот почему я пришел за тобой.

— Я не говорил тебе этого, но ошибки были совершены.

— Ты говорил, что…

— Я сказал, что я — Магнус Красный. Сказал, что я — твой отец. И это я, Кнекку. Это я. — Магнус повернул голову и взглянул туда, где в тенях терялась стена пещеры. — Но я не один.

Кнекку почувствовал, как в нем закипает злость. Колдун подумал о своем примархе, о сломленном и горящем ангеле на троне, о видении в огне, о мире, который он поклялся защитить от гибели, и медленно покачал головой:

— Я пришел сюда, чтобы отыскать Алого Короля. Заканчивай жонглировать словами. Приведи меня к нему.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я уже здесь. — Магнус поднял руку и, стиснув пальцы, провел ею сквозь тени. — Он сидит на этом же месте в другом отражении.

Свет костра померк, стало значительно темнее, а фигура Магнуса в красном плаще превратилась в поблекший мазок. На том же месте возникли образы других сидящих фигур: горбатое создание из когтей и зубов, медный ангел, серый призрак в цепях, все больше и больше, их черты размывались, словно лица, мелькающие на гадальных картах. Позади каждого Кнекку видел стены из черного камня, сверкающего хрусталя, изогнутой кости — фоны, разнившиеся от дворца и решеток узилища до руин города.

Затем мелькающие и размытые образы исчезли, и из-под красного капюшона на него посмотрело иссеченное шрамами лицо Магнуса, его отца. Кнекку открыл рот, силясь осознать то, что только что увидел.

— Как?.. — начал он.

Магнус покачал головой, уставился на Кнекку единственным глазом и сказал:

— Слушай.

Иобель посмотрела в сторону, а затем перевела взгляд обратно на Алого Короля. Его глаз лучился красным светом.

Она покачала головой и произнесла:

— Это — сон Аримана. Только и всего. Я мертва. Я — воспоминание.

— А кто нет? Если смотреть из определенной точки времени, все жизни уже прожиты. — Алый Король подался вперед, и на его лице промелькнуло что-то похожее на боль. — Бытие — это воспоминание.

— Но это?..

— Это Лабиринт. Он всегда был и всегда будет. Каждая душа, которая что-то ищет, и сны проходят по нему.

— Варп, — поняла инквизитор.

— Да, — согласился Алый Король. — Варп. В определенном смысле, который ты не сумеешь постичь, это и есть варп.

— И если это правда, то кто я?

— Странник, отголосок, загадка, выбери то, что тебе по нраву, инквизитор. Ты искала меня — и вот ты меня нашла.

Голос Алого Короля обрел силу. Костер разгорелся ярче. Крылья фигуры зашуршали, и на стенах пещеры выросли две огромные тени, окаймленные перьями. Когда он заговорил снова, его голос был глубоким рокотом вулкана. Он больше не казался сломленным или слабым, напротив, выглядел величественным и ужасающим.

— А теперь, Иобель, ты исполнишь мою волю.

Она попыталась сделать шаг назад, но не смогла даже пошевелиться под взглядом Алого Короля и поняла, что совершила ошибку, зайдя настолько далеко, совершила ошибку, следуя за своей нуждой в ответах. Она…

Она была мертва.

— Нет… — прорычала Иобель. — Ты — лишь еще один потерянный сон, и здесь у тебя нет надо мной власти.

Давление на нее исчезло. Свет, исходивший от Алого Короля, померк. Иобель вновь увидела в нем слабость и раны, трещины на медной коже, хрупкость ангельского тела. Она сплюнула и отвернулась.

— Постой, — голос настиг ее, когда она уже собиралась уходить. — Я могу дать тебе то, что ты ищешь, Иобель.

Инквизитор повернулась обратно. Алый Король снова сидел, и его аура присутствия каким-то образом казалась даже слабее той, что была раньше.

— Что я ищу? — спросила она.

— Ответы. — Иобель не шевелилась и не говорила, но спустя мгновение Алый Король продолжил: — Я был сломлен. Давным-давно, на Войне против братьев и отца. Мои аппетиты превышали мои силы, и в попытке заполучить еще больше я был расколот.

— Каким образом?

— Это другая история, которую я не стану рассказывать. Кроме того, то, каким образом это случилось, уже не имеет значения. Важны только последствия.

Алый Король потянулся в костер, зачерпнул углей и подбросил их в воздух. Яркие пылинки пронзили тьму, и из них ударил свет, создавая в пустоте образы.

Перед глазами женщины замерцала огромная статуя птицы. Она стояла на вершине утеса, а позади нее раскинулся синий купол неба. На многоцветных камнях статуи играл солнечный свет.

— Многоцветная птица, — прорычала Иобель, — символ злого бога, которому ты отдал в рабство свой легион. Я знаю достаточно о твоей ереси и начинаю уставать от метафор.

Он не обратил внимания на ее слова.

— Это старая история и у нее много значений, но в данном случае метафора настолько близка к буквальной истине, насколько я могу тебе показать.

Изображение приблизилось, и инквизитор смогла увидеть тропу, извивающуюся под статуей. По той тропе поднималась фигура, под солнечным светом отчетливо виднелись красный плащ и медная кожа. Фигура обогнула последний изгиб дороги и остановилась, узрев каменную птицу. Секунду она стояла, а затем шагнула к статуе. Но стоило ее ноге коснуться пыли тропы, как статуя содрогнулась и рухнула с края утеса. Иобель смотрела, как каменная птица падает, как ее резные крылья рассекают свет, неумолимо мчась к далекой земле. От удара во все стороны разлетелись осколки, и освещенная костром пещера наполнилась звоном бьющегося хрусталя.

Иобель подошла ближе, не в силах противиться внезапному любопытству. Парящий образ теперь сместился на землю у основания утеса. Повсюду валялись куски камней. Одни осколки были крошечными, почти песчинками, другие чуть крупнее и все еще сохранявшие следы резных перьев или кончиков когтей.

— Статуя — это ты, — догадалась она.

Магнус кивнул.

— Я упал и был разбит на множество частей, некоторые маленькие, другие крупные, но все они — части единого целого и каждая по отдельности меньше единого целого.

Иобель нашла небольшой кусок, с которого взирало синее кристаллическое око.

— Ты — всего лишь один из осколков, — выдохнула она. — Разделенная сущность, каждая часть которой обособлена от остальных.

— Это почти уничтожило меня — и уничтожило бы, если бы не Ариман.

— Он…

— Спас меня или спас что-то от меня. Как и во всем, что делает мой величайший сын, в этом были изъяны, которых он не заметил. Изъяны, которых в то время не ощутил даже я.

— Изъяны?

Магнус не ответил, но лишь указал на каменные осколки. Они поднимались в воздух, на лету соединяясь, пока каменная птица вновь не водрузилась на край утеса.

— Снова целый, — произнес Алый Король. — Вот только…

И тогда Иобель увидела, что у птицы лишь один глаз. Там, где следовало находиться второму, была расколотая дыра, ждавшая отсутствующего куска камня. Вид вновь сместился с утеса на пустой участок земли у основания. Вот только он был не совсем пустым. Из пыли поблескивало несколько разноцветных осколков.

Иобель посмотрела на каждый из них. Когда она отвела взгляд, образы померкли.

— Кто ты? — спросила инквизитор. — Осколок или статуя?

— Я — Алый Король, — промолвил он, и его тело вновь как будто выросло. — Я — Князь Изменения, во мне изъян, но от этого я не становлюсь меньшим.

— Но ты не цел, — сказала она, и ее голос был таким же неумолимым, как шестеренки логики, крутившиеся в ее разуме. — Ты — не тот, кто приходил к Ариману в его снах или кто разговаривал со мной раньше. Они действуют по своей воле? — ахнула вдруг инквизитор. — Ты сражаешься сам с собой.

Фигура в плаще не моргнула и не шелохнулась.

— Ты — просто тень, — произнес Кнекку, нарушив молчание спустя какое-то время после того, как Магнус перестал говорить. — Ты претендуешь на трон, что тебе не принадлежит. Ты — ошибка, отклонение. Я служу Магнусу, Алому Королю Планеты Колдунов. — Кнекку поднял руку и указал на фигуру в капюшоне. — И ты — не он, и неважно, кем еще ты являешься.

Магнус покачал головой:

— Тело без души — не более чем скорлупа. Машина без всех своих деталей будет такой же сломанной, как и отсутствующая деталь. Если я — отклонение, значит, и другие — тоже. Как и та грань меня, что восседала в своей башне и играла в великие игры богов.

— А в какую игру играл ты, отец?

Магнус вздрогнул и поежился.

— Я — твой отец. Вы все — мои сыны. Я подводил вас так часто и так долго, что не могу позволить вам опуститься на самое дно. Даже после Рубрики — я не могу позволить, чтобы вас использовали.

— Что ты сделал?

— Ты сказал, что трон не мой, и это так. Короли жестоки. Короны сдавливают их души. Алого Короля необходимо обуздать, с теми частями меня, которые являются им, необходимо бороться. — Магнус поднял руку, и рукав плаща соскользнул к плечу. Плоть под ним была красной от незаживших шрамов. — Я слаб, моя сила — блеклая тень Алого Короля. Я не могу действовать в одиночку.

Кнекку застыл. Факты становились на свои места, обрывки истории и воспоминаний соединялись и становились чем-то большим, чем-то сокровенным и огромным.

— Ариман… — выдохнул он.

— Как сыновьям нужен их отец, так и отец иногда нуждается в своих сынах. Мне был нужен агент. Требовался кто-то, кто не стал бы колебаться, кто-то, кто уже отверг судьбу. Поэтому я выбрал лучшего из своих сынов, самого похожего на меня, самого способного, самого мечтательного. Я не направлял его требуемой дорогой. Не было необходимости. Он уже шел по этому пути, и я просто помогал ему следовать своей природе.

— Рубрика… начало ей положил ты.

— Моя книга, — хмыкнул он. — Книга Магнуса. Когда я писал ее, то был целым, но та часть меня, которая заложила основы заклятия, стала мной.

— Ты знал, что с нами случится?

— Нет. Или, может, да. Или, может, это не имеет значения. Время, судьба и причинная связь — едва ли строгие хозяева, как тебе прекрасно известно, Кнекку.

— Но Рубрика потерпела неудачу. Ариман потерпел неудачу. Ты потерпел неудачу.

— Да. И нет. Ариман потерпел неудачу, тяжесть его деяний утягивала его все глубже и глубже в безмолвие, где он стенал во тьме о своих грехах. Пока я не послал к нему эмиссара. — Молчание заполнил треск костра. — Он почти сгинул, сомнение почти погасило огонь его убежденности. Но он — мой сын, и ему был нужен только повод воспрянуть снова. Амон в своей скорби дал ему этот повод, а я… я дал Амону мечту о мире через смерть легиона.

— О чем ты говоришь? Амона не видели с момента его изгнания.

— Он умер, Кнекку. Я пожертвовал им, чтобы вернуть Ариману его истинную сущность.

Кнекку пробрала дрожь.

— Ты утверждаешь, будто ты наш отец, а сам пожертвовал собственным сыном…

— Ради высшей цели. Да, я это сделал. И делаю. Как сделал бы ты сам.

— Значит, Ариман возвращается на Планету Колдунов, потому что ты очертил для него эту цель? Зачем?

— Он намеревается наложить заклятие Рубрики снова. Намеревается спасти легион и от проклятия плоти, и от последствий первого заклятия.

— И он считает, что это сработает?

— Конечно, считает.

— Почему?

— Потому что он заглядывал в мысли своего примарха и нашел кое-что, упущенное им в первый раз.

— Значит, он прав и заклятие сработает?

— Твоя вера в него — и в меня — приятна, но нет. Оно не сработает. Оно не сделает то, что он желает и замышляет. Оно сделает нечто совершенно другое.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — Магнус, отец Тысячи Сынов. Потому что я изменил действие второй Рубрики Аримана. Потому что на самом деле эта Рубрика — моя.

Иобель рассмеялась. Она не могла остановить смех, да и не пыталась.

— Ты глупец, Магнус, как и твои заблудшие сыны. — Инквизитор присела наземь. — Ты предал Императора, твоего отца и создателя, а теперь Ариман делает то же самое и идет в твой мир с силами, способными переделать все, что ты сотворил, и ты не видишь в этом иронии? — Она протянула руки к костру. — Говори все что угодно, Алый Король, объясняй все что захочешь. Я буду наблюдать, как ты, и Ариман, и все твои сыны сгорят, и буду смеяться.

— Вот только этого не случится, — произнес Алый Король. — Ты — правосудие, Иобель. Ты сильна даже здесь, и отголоски твоей силы сохраняют свою форму. Я знаю, как сильно ты презираешь меня за те возможности, которыми я обладаю, и за то, что я и мои сыновья сделали. Мы с тобою враги. Но… твое правосудие и желание узнать больше — то, что привело тебя сюда, и ты не допустишь, чтобы Ариманова несовершенная Рубрика удалась.

— Ты, — сказала она, ее голос источал презрение, — лжешь.

— Ничуть. Я говорю о том, что произошло. Я был сломлен и восстановлен. Вот только процесс оказался несовершенным. Меньшие осколки моей сущности уцелели и стали плести против меня заговор, считая, будто это они — истинное сердце моего естества, полноправные наследники трона моего бытия.

— До чего иронично и ничтожно.

— На самом деле это очень важно. Один такой осколок направил Аримана на его стезю и зажег огонь второй Рубрики у него в разуме. Ариман полагает, что спасает свой легион, но это не так.

— И вновь — подобный конец я могу только приветствовать.

— Он не спасет его, поскольку эта вторая Рубрика возведена на ложном фундаменте, фундаменте, взятом из моих трудов, из собственных воспоминаний Аримана и из того, что ты зовешь Атенеумом.

Впервые с тех пор, как она присела у костра, Иобель пробрал озноб.

— Ты знал о его существовании.

— Да. Атенеум был потоком знаний, вытекающих из всей моей сущности. Я не подозревал о его существовании долгое время, но часть меня, один отбившийся осколок моей души нашел его. Слабое и оборванное существо, но все еще хитрое и проницательное. Он воспользовался Атенеумом, чтобы изливать секреты в бытие. Через те секреты он привлек последователей, которые жаждали его знаний. Я воспользовался им, чтобы сотворить тебя. Через тебя Ариман узнал об Атенеуме, а затем отправился на его поиски. Получив его, он стал слушать его. Он считал, будто заглядывает мне в душу. Ошибка, за которую ты едва ли стала бы винить его. Как-никак, инквизитор, ты и сама верила в то же самое, причем куда дольше.

Иобель замерла совершенно неподвижно, не сводя глаз с одной точки, но мысленно она вспоминала Ордо Циклопес. Орден инквизиторов, посвятивших жизни защите человечества от тайн Тысячи Сынов. Все было построено на знаниях, взятых у Атенеума Калимака.

Алый Король неспешно кивнул.

— Вот, — сказал он. — Вижу, теперь я заинтересовал тебя. Ты начинаешь видеть, к чему я клоню. Тебе больно? Откровения способны на такое, когда ломают наше мировоззрение.

— Но знания, исходившие от Атенеума, были правдой.

— Верно, были. Куда проще манипулировать, если используешь правду вместо лжи. Ты узнала много тайн, но только тех, что убеждали Аримана в их важности, и о моем неведении относительно Атенеума. Когда он оказался у него в руках и стал бормотать устами несчастного Санахта, он продолжал говорить правду. В основном. За исключением пары незаметных, но ключевых моментов.

— Вторая Рубрика, — выдохнула Иобель.

— Ариман полагает, будто Атенеум показал ему изъян в изначальной работе. Это не так. Он изменил Рубрику. Она сделает не то, к чему стремится Ариман. Она не воскресит легион, а соберет последние из моих потерянных осколков воедино, — промолвил Алый Король. — Но вместо того чтобы сделать меня снова целым, она уничтожит меня.

— Нет. Ты сказал, что куда проще манипулировать посредством правды, чем лжи. Твоя правда сродни лжи. Рубрика должна собрать тебя воедино, но главенствовать станет другая часть тебя, та, которая ведет против тебя войну. Она отнимет у тебя трон. Вот что ты имеешь в виду под уничтожением.

— Умно, Селандра Иобель.

— Я с удовольствием погляжу, как это случится.

— Не поглядишь. — Его голос был совершенно уверенным. — Ты пойдешь и сделаешь то, что мне не под силу. Ты остановишь Аримана.

— С какой это…

— Ради Империума, Иобель, ради глупой империи отца, все души которой защищены неведением. Ты поклялась охранять их, разве нет? Если ты не остановишь его, то послужишь не им, а тому, чем я стану. Несмотря на всю свою силу, я — сломленный принц. Хоть и вновь целый… Твой род заявляет, будто достаточно силен, чтобы делать выбор между вариантами исходов — просто ужасным и апокалиптическим. Пришло время выбирать, Иобель.

— Как я могу думать, что ты говоришь правду?

— Как ты можешь думать, что нет?

Она уставилась в костер и почувствовала, что дрожит.

— Почему ты сам не… — начала было спрашивать она, но Алый Король оборвал ее:

— Я не могу. Я пытался, и… — Он отвел глаза, и тени вокруг углубились; кожа стала выглядеть обуглившейся и серой; по телу побежали трещинки, а очертания размылись, как будто он был сложен из сдутого ветром праха. — Я в ловушке.

— Как мне его остановить?

— Вернувшись к началу всего, — эхом разнеслись по пещере слова, звеня от тяжести узнавания и пророчества.

— Я искала его. Я искала его потому, что нашла бы там тебя.

— Нет, это не так. Ты искала его сердце, то, что двигало Ариманом все это время. Ты всегда искала его.

— Но где это началось? — спросила Иобель, когда земля под ней содрогнулась.

Огонь замерцал. Тени и стены пещеры треснули и накренились, словно были рисунками на покатой плоскости. Она стала падать, но голос Алого Короля последовал за ней.

Это начинается там же, где и все, — говорил он. — Это начинается с крови и вины. Это начинается изнутри.

— Все бы удалось, — сказал Магнус. — Я вновь бы стал целым, но изменение неизбежно и изощренно в своих шутках.

Кнекку ничего не ответил. Он не знал, что и думать, не говоря уже о том, что говорить. За всю свою жизнь он ни разу не испытывал подобного ощущения.

«Должно быть, это сомнение», — размышлял Кнекку, разглядывая фигуру, которая заявляла, что она — его отец. Наблюдавший за ним Магнус едва заметно кивнул, будто отвечая на его мысли. Он чувствовал себя убежденным, а затем встревоженным этим ощущением.

— Что пошло не так? — спросил он, чтобы нарушить молчание.

— Твой Алый Король — мое другое лицо, мое большее «я», — ответил Магнус, и его голос загустел от насмешки. — Он узнал о моих намерениях и решил вмешаться. Он нашел Атенеум и погрузил свой разум в его поток сознания, намереваясь подправить сведения, которые получал Ариман, и таким образом обратить Рубрику себе на пользу.

— Что и правильно, — перебил Кнекку.

Магнус хмыкнул:

— Вот только, невзирая на могущество и силу моего большего «я», он совершил ошибку. Ему удалось проникнуть в Атенеум, но, оказавшись в потоке, он не мог из него выбраться. А течения наших разумов — это огонь солнц и лед вечности. — Он потянулся в костер и достал из него горсть углей. Они пылали у него на ладони, но на коже не оставалось ни следа. — Он горел и вырвался на свободу лишь потому, что оставил кое-что в потоке, эхо в сигнале.

Кнекку вспомнил изломанное ангельское тело Алого Короля, осевшего на своем троне.

«Я совершил ошибку…»

— Но ему удалось нарушить твой план?

— О да, это ему удалось, — оскалился Магнус. — Он изменил замысел, посеянный мной в новую Рубрику Аримана, но мое большее «я» совершило ошибку. Ужасную ошибку…

— Какую?

— Заклятие Рубрики, что наложит Ариман, призванное спасти, как он считает, легион, сработает, но жертвенной ценой.

— И что станет этой ценой?

— Я, — произнес Магнус и выронил угли обратно в костер. Оттуда фонтаном поднялось облако искр. — Я, и существо, которое ты зовешь Алым Королем, и все прочие, кем бы и где бы они ни были. Все части меня. Все мы будем уничтожены.

— Ты мог бы изменить Рубрику снова, исправить ошибку…

— Нет. Не мог бы, Кнекку. Время вышло. Мы на краю. Пути назад нет.

— Алый Король…

— Слаб и застрял в Лабиринте. Исправить содеянное он может не больше, чем я.

Кнекку поднялся на ноги, и шелковое одеяние ниспало складками, когда он выпрямился. Костер высветил его фигуру, отбросив возвышающуюся тень на стену позади.

— Я верю тебе, — сказал он и умолк, медленно формулируя в уме следующие слова, — но я служу Алому Королю.

Магнус хохотнул:

— Ты — мой сын, преданный, непоколебимый в верности, сильный в убежденности. Это всегда были твои наилучшие качества, Кнекку. Но одна только верность тут тебе не поможет. — Кнекку нахмурился, когда Магнус подался вперед, а Авениси выскользнул из теней и встал рядом с колдуном. — Когда будешь готов, Авениси выведет тебя из Лабиринта.

— Готов?

— Ты пойдешь и сокрушишь Аримана в бою?

Кнекку кивнул.

— Если да, то потерпишь поражение.

— Я не понимаю.

— Понимание — это выражение знания, а знание — сила, сын мой. — Магнус поднял руку. На старческих суставах натянулась сморщенная кожа. — Подойди, и я дам тебе знание.

Мгновение Кнекку колебался, а затем шагнул вперед и опустился на колено, чтобы услышать слова отца.

Демон позволил изображениям в разбитых зеркалах померкнуть. Голоса вокруг стихли. Увиденное и услышанное прокатилось сквозь то, что было у него вместо сознания.

Все оказалось намного хуже, чем он представлял. Намного хуже и намного лучше. Другие не заметили, что он тоже ввязался в их игру. Король, распухший от могущества и власти и поглощенный коварством, и Отец, пытавшийся натравить Аримана на своего соперника, — и оба они не видели, что натворили, оба предали самих себя. Они заслуживали лишь узреть, как лишатся того, чего жаждали наибольше.

Демон поднялся со своего места среди обесцвеченных кривых зеркал Лабиринта. Он расправил крылья, и от этого движения задергалась паутина, висевшая над серебряными дверями.

Демон был слабее их, но он лишит их победы, когда те потянутся за ней. Он не мог поверить, что смертная тень и колдун заглотили наживку так легко, но варп был карой для доверчивых, а он был тем, кто нес эту кару.

Все они будут страдать. В этом демон не сомневался.

Он взмахнул крыльями, и пол изогнулся, превращаясь в утес. Мимо пронеслись стены и двери, когда демон нырнул вниз, обратно к своему пути, обратно к «Монолиту», обратно к Астрею и последнему шагу в их путешествии.

XX Ритуальная война

+Пуск, — приказал Гаумата, и «Пиромонарх» изверг из себя десантно-боевой корабль. В него врезалась волна гравитации. Фюзеляж зазвенел от жара, когда поцеловал воздух. Колдун почувствовал, как за ним последовали остальные машины и как с крыльев, покрытых выгравированными рунами, срывается пламя. Звено боевых кораблей, вылетевших с «Пиромонарха», рассредоточилось. — Услышьте мою волю+, — послал он.

Разумы более слабых колдунов выровнялись в ряд с его мыслями. Их воля стала его волей.

В судно врезались обжигающие ветра, заставив его завибрировать. Колдун отслоил часть сознания и соприкоснулся через эфир с разумом Игниса. Между ними замерцал поток бессловесных данных. Точные координаты и время второй волны становились реальностью. Десантно-боевые корабли собрались в ромбовидный строй и начали расходиться наружу. На задворках разума Гаумата чувствовал Игниса, наблюдавшего, просчитывающего. Гравитация вжимала тело в доспехи.

+Десять секунд до цели+, — послал Гаумата.

Пальцы воинов Рубрики дернулись на рукоятях болтеров.

Боевые корабли Гауматы с ревом помчались к поверхности планеты, оставляя за собой вопящие пылающие ореолы. Мутанты со звериными головами, копошившиеся среди развалин, подняли глаза. Машины открыли огонь. В воздух полетели стреляные гильзы. Снаряды ударили в землю. Куски камней и осколки посекли плоть. Кровь и разорванное мясо забрызгали поверхность. Орудийный огонь и колдовские молнии взметнулись к машинам, встретились с их саванами огня и испарились.

Гаумата, сидевший в отсеке головного боевого корабля звена, удерживал ядро своего разума в спокойствии. Воины Рубрики дребезжали в подвесках, пока огонь его души зеркально отражался в них. Он придавал форму пламени, что следовало за ними, наблюдая за уменьшением высоты через механические глаза пилота-сервитора.

Из земли ужалил луч света, коснувшись корабля слева, и машина превратилась в шар падающего огня. Отваливающиеся от корабля куски металла взлетали вверх. Сидевшие внутри воины Рубрики кубарем вылетели, когда фюзеляж исчез. Они падали в безмолвии, пожираемые зеленым светом, пока мимо них с ревом проносился воздух.

Высота стремительно уменьшалась. Гаумата послал импульс приказа. Боевые корабли прекратили огонь. Мутанты, которым удалось уцелеть в руинах под ними, поднимали оружие или бежали прочь. Жар был голодным воем на границе воли Гауматы. К ним, приветственно шипя, устремились пули и лазерные лучи. Земля стала одной бескрайней стеной. В отсеке завопили сирены. Десантно-боевые корабли были кинжалами, летевшими на краю пылающей волны. Все больше мутантов бросалось наутек.

+Сейчас!+ — повелел он.

Корабли резко выровнялись. Гаумата почувствовал, как сила притяжения пронзила его тело, и дал пламени свободу. Оно хлынуло вниз, пронесшись мимо них, и накрыло уже опаленные развалины. Тела взорвались хлопьями почерневших костей и каплями жира.

+Наружные узловые точки зачищены, — послал он в паутину разумов своих братьев. — Высаживаемся+.

Гаумата поднялся. Магнитные замки отсоединились от доспехов. В конце отсека открылся люк, впустив внутрь корабля волну жара. По краям дисплея его шлема замигали предупредительные руны. Воины Рубрики как один повернулись к выходу. Гаумата разделил полог пламени, когда машина снизилась еще больше. Выпущенная рампа поцеловала поверхность. Гаумата прыгнул вперед. Рубриканты шагнули наружу следом за ним и покатились по земле, будто брошенные куклы.

Гаумата приземлился на корточки. Его доспехи завизжали, когда сервоприводы и фибросвязки погасили силу столкновения. Зону высадки окружали стены огня, загибавшиеся широким кольцом. Опустошенная точка была одной из многих, общее число которых равнялось восьмидесяти одному, разбросанных по руинам Города Башен. Вместе они составляли образ, символ, вычерченный огнем на лике планеты. Этот символ был всего лишь одной частью заклятия Рубрики, но ключевой его частью.

+Встаньте!+ — воскликнул Гаумата.

Воины Рубрики поднялись на ноги. Колдун ощутил, как в огне движутся чьи-то ауры присутствия. Рубриканты подняли оружие. Цепь моргенштерна Гауматы зазвенела, натягиваясь, когда он оторвал шипастый шар от усыпанной пеплом земли. За стеной огня вырастали тени. Там что-то двигалось, не обращая внимания на дикий жар. Гаумата начал раскручивать моргенштерн, и его шар превратился в красную комету.

Окружавшая их стена огня разделилась. Из-за полога бушующего пламени выступил воин Рубрики в почерневших дымящихся доспехах.

Гаумата почувствовал нити воли, удерживавшие его сущность.

Воин Рубрики открыл огонь. Из дула его оружия полыхнуло розовое пламя. Гаумата услышал жужжание болтерных снарядов. Моргенштерн превратился в размытый диск вокруг него, мысли потекли сквозь кристаллическое ядро оружия. Он уклонился, силой и волей сгибая время в медленное биение. Моргенштерн попал в болтерный снаряд. Тот взорвался розово-синим огнем, завопившим от голода. Гаумата изменил свою волю, и взрыв втянулся в шипастый шар. Он вновь раскрутил моргенштерн. Его собственные рубриканты открыли огонь, когда из пылающей стены появились новые враждебные собратья.

Из зарева вышел колдун, окутанный пленкой холодного света поверх одеяний и сжимавший в руках топор. Он указал навершием на Гаумату, и этот жест был в равной мере обещанием и вызовом.

Пиромант ринулся вперед. Колдун метнул топор. Гаумата услышал крик вращающегося оружия. Он проигнорировал звук, его тело превратилось в пятно, воля раскалывалась снова и снова яркими лепестками. Колдун тоже пришел в движение, в его руках внезапно оказалась пара пистолетов, из которых он тут же открыл огонь.

Гаумата встретил брошенный в него топор и сбил его в полете. Ментальным усилием он заставил снаряды взорваться в воздухе. Колдун устоял на ногах. Воздух сгустился, а время начало запинаться. Другой колдун, не шелохнувшись, заскользил по земле, снова с топором в руке. Болтерный снаряд попал Гаумате в плечо. Боль в руке взорвалась за мгновение до того, как дисплей шлема залило красным. В треснувший наплечник вползло щупальце лазурного огня. Он почувствовал, как от плечевой кости отслаиваются обгоревшие мышцы.

В мыслях взревел гнев. Пиромант выдернул в бытие саван пламени и окутал им колдуна. Разум противника вспыхнул, его концентрация нарушилась. Моргенштерн сокрушил грудь врага. Тот упал, и шипастый шар вырвался на свободу в брызгах осколков и обуглившейся кости.

Гаумата посмотрел на поверженного колдуна, пытавшегося встать на ноги. Он задался вопросом, чье лицо скрывает забрало и не произносили ли они когда-то имена друг друга. Он занес моргенштерн и стремительно опустил. Наружу вырвалась волна жара. Керамит треснул. Кровь и кости превратились в пепел, прежде чем успели коснуться земли. Труп содрогнулся, когда мясо и хрящи внутри скорлупы доспехов сварились. Гаумата замер. Стрелявшие в него воины Рубрики застыли, наклонив головы, как будто пытаясь расслышать далекий голос.

Он вздрогнул и бросил взгляд на левый наплечник. Синее пламя все еще облизывало кратер в плече. Гаумата погрузил руку внутрь раны. Пламя перескочило ему на пальцы. Он ругнулся. В поврежденной плоти начал скапливаться свет. Он потянулся щупальцами воли и нашел застывших рубрикантов, принадлежавших мертвому колдуну. Те повернулись, поднимая оружие, и встали лицом к стене огня. Внутри нее двигались новые тени.

Гаумата отступил за ряды своих воинов и приготовился.

+Мы здесь, Ариман. Наружные точки захвачены. Пусть твоя Рубрика говорит+.

Палуба «Слова Гермеса» перестала дрожать.

«Орудия замолчали, — подумал Игнис. — С последнего выстрела прошло три секунды. Время до попадания снаряда — пятнадцать секунд».

Он стоял на пустой посадочной палубе, иссеченный огнем и варпом воздух звенел на открытой коже его лица. Палуба полностью опустела — машины с воем ринулись в огненный смерч, чтобы добавить к атаке свою мощь. Позади него молча стоял Жертвенник, пока Игнис ждал, и высчитывал, и наблюдал. Варп был прекрасен. Куда бы он ни посмотрел, цветы разрушения распускались с идеальной, фрактальной чистотой. Даже волна демонов, растекающаяся следом за Ктесием, просто втягивалась в единое целое.

Все работало. Каждая проходящая секунда выплетала из общего образа новый мотив. Чистое, совершенное изменение, одновременно направленное и неуправляемое, ширилось в соотношениях и углах времени и реальности. Это была именно такая война, какой она всегда должна была быть, — священная и вечная. Разум Игниса парил над ней и сквозь нее, видя древние знаки, начертанные в завихрениях дыма и цепочках мельчайших взаимодействий, ключи к вселенной, написанные на пулях и начерканные в криках умирающих. Ариман получит свою Рубрику. Основы были заложены, топливо собрано, но этот миг перед началом, это растущее сплетение воли, интеллекта и мистерии и было тем, чему он явился стать свидетелем. Вот ради чего он зашел так далеко. Это была обещанная награда, и, прозревая ее внутренним оком, он понимал, что вселенная больше никогда не позволит ему получить подобный дар.

Электротату на его лице замерли. Черные линии растворились под кожей, оставив ее гладкой и заставив зажмуриться.

«Вот и все, — подумал Игнис. — Осталось только закончить».

Из дыма и огня вырвалась раненая демоническая машина. Ему потребовалась секунда, чтобы отметить треснувший фюзеляж, который свисал со змеевидного тела, растущего у него на глазах. У него было достаточно времени, чтобы отвернуться, когда та врезалась в палубу. С машинного тела демона закапала бледная кровавая смазка и с шипением начала разъедать покрытие. Игнис заколебался, его разум застыл между мыслью и действием.

Часть мозга понимала, что это одна из машин-падалыциков, которые выпустили отсюда раньше. Получив ранение, она возвратилась в свое гнездо. Демоническая машина содрогалась, рассыпая детали. Она возвышалась над ним — трепыхающаяся масса плоти, чешуи и крыльев. Три ящеричьи головы судорожно дергались и огрызались друг на друга. С крыльев на пол сыпались окровавленные перья. Что-то сильно потрепало ее. Пока машина каталась в собственном ихоре, от нее растекалась дикая боль. Наконец ей удалось встать на ряды когтистых лап, и взгляды всех трех голов уперлись в Игниса. Она ринулась вперед, разбрызгивая шипящую кровь. Игнис оправился от шока. Из его кулаков вырвались когти и вспыхнули молниями. Машина встала на дыбы, и ее широкие рты оскалились бритвенными ухмылками.

Жертвенник пришел в движение прежде, чем Игнис успел сделать шаг, попутно открыв огонь. По демонической машине забили снаряды. Во все стороны разлетелись чешуя и куски окровавленной плоти.

Автоматон врезался в машину. Мощные пласталевые кулаки с максимальным усилением поршней протаранили плоть. Игнис бросился вперед, увидев, как Жертвенник вырвал из бока существа кусок подкожного жира и стали, его панцирь забрызгала кислотная кровь. Существо дернулось, пытаясь укусить своего мучителя. Жертвенник вогнал оба кулака в пробитую им рану и выстрелил из огнеметов на запястьях. Огненная жидкость полилась в окровавленную плоть. Демоническая машина забилась в судорогах, раздуваясь от боли. Ее корпус врезался в Жертвенника с силой тарана. Автоматон с разбитым панцирем кубарем отлетел назад. Все три рта демонической машины стошнило кровью и серебряной желчью, а затем она издала последний пронзительный вопль и начала падать.

Жертвенник исчез из виду под содрогающимся телом из плоти и перьев.

Позади Игниса что-то шевельнулось. Что-то красное и черное, и в броне. Что-то, вышедшее из люка подобно тени от восходящего солнца. Игнис повернулся, заскрежетав доспехами, гасящими инерционное ускорение.

В девяти шагах от него стоял космический десантник.

Его броня была твердой оболочкой, вертикально разделенной на полуночно-черный и багровый цвета. Шлем венчали золотые крылья, которые также раскинулись на нагруднике и наплечниках. Он сжимал в руках болтган.

«Выживший из имперской абордажной партии», — догадался магистр Разрухи, оправляясь от удивления.

Секунду они, не двигаясь, разглядывали друг друга.

Игнис бросился вперед, протягивая когти и ментальные щупальца.

Время замедлилось. Магистр Разрухи почувствовал, как в варпе что-то движется, очень близко, словно морской хищник, поднимающий рябь на поверхности неподвижной воды. Его когти засверкали молниями. Красно-черный десантник увернулся от удара, и когти Игниса рассекли пустоту. В его сознании нарушились целые блоки расчетов, разум заметался, в мгновение съежившись до инстинктов и неуверенности. Он хлестнул стеной телекинетической энергии. Космический десантник отлетел назад, и его фигура размылась по краям. Игнис изменил узор своих мыслей и незримой силой прижал врага к палубе.

Вот только его там не оказалось. Враг парил над палубой подобно кукле на ниточках. На мгновение Игнис заколебался. Космический десантник мигнул и исчез, послеобраз его последнего местоположения все еще горел в разуме Игниса. Хоть он и не видел, где его враг, подсознательная мысленная проекция подсказала, где тот должен появиться.

Его когти рассекли пространство как раз в тот миг, когда космический десантник возник вновь. Единственный коготь полоснул его плечо и во взрыве молний распорол керамит. Игнис отпрянул, ожидая новой атаки противника, у которого из поврежденной плоти под пробитыми доспехами должна была струиться кровь.

Но тот оставался неподвижным. Из раны в его оболочке хлестали пылающая энергия и ихор. Враг ринулся вперед прежде, чем Игнис успел среагировать, и вцепился ему в руки с невозможной силой. Разум магистра Разрухи ужалил космического десантника кинетической силой и…

…погрузился в пустоту. Противник приблизил шлем к лицу Игниса. Левая глазная линза исчезла. Изнутри на колдуна взирала чернота.

Игнис повалился на колени, его мысли оцепенели от холода. Космический десантник перед ним изменился. Секунду у него была одна форма, а в следующую…

Сознание Аримана поднялось из тела.

Небо, поприветствовавшее его, было горнилом света и шума. Вокруг были воины Рубрики, выстроившиеся линиями и кругами. Еще больше стояло на расплавленной стеклянной равнине — будто лабиринт из статуй. Над ними в тени военных кораблей кружили механические существа. Битва превращалась в закручивающийся циклон, расходившийся от километровой ширины глаза, внутри которого собрались силы Аримана. Плеть творимого ею разрушения была фоновым гулом в его сознании.

Он стал мыслеформой, спаянной с энергией варпа, — чистой волей и намерением. Глаза простых смертных не могли нормально видеть это эфирное выражение силы. Но на Планете Колдунов, на размытой границе между варпом и реальностью, мыслеформа Азека была слепящей звездой, подымающейся к небесам.

Тела колдунов неподвижно стояли на земле. Их доспехи замкнулись на конечностях. Ариман посмотрел на них глазами из звездного света. Вокруг рубрикантов переливались ауры, подобные развеваемым ветром плащам. Его окружил растущий хор голосов, когда из братьев начали подниматься имена живых и мертвых.

+…Кидат, Мисхарн, Алтпет, Катамат, Сортет…+

Каждое имя будет произнесено. Каждое имя каждого воина Тысячи Сынов. Литания из имен катилась вперед, становясь все громче, становясь единым голосом, произносимым многими, становясь призывом, выкрикнутым в вечность.

+…Аштагот, Табакис, За’афарок…+

Ариман слышал, как к хору присоединялись все новые и новые голоса, тысячи имен барабанили по тугой мембране вселенной.

+…Гелио Исидор, Мадаэт…+

Грозовой очаг битвы и колдовства раскручивался быстрее и быстрее, глаз становился шире, и Ариман почувствовал, как его мыслеформа достигла пика своего вознесения.

+…Ариман…+ — взревело сквозь него собственное имя. Его мыслеформа лопнула, и частички золотого света просыпались, словно снег. Он раскололся. Он стал тысячей идей, падающих с неба. Он стал тысячами тысяч слов, никогда не произнесенных.

Литания из имен звучала дальше и дальше.

Он был воспоминанием Киу об Арканакте, его брате, погибшем под секирой Волка.

Он был Мабием Ро, пустым отголоском жизни, дребезжащим внутри скорлупы своих доспехов.

Он был Киу, чье чувство вины и мощь спеклись, создав силу.

Он был…

…ими всеми. В его жизни был лишь один момент, подобный этому.

Он заговорил, и голоса братьев стали его голосами.

И из его души и разума в бытие вырвались первые слова новой Рубрики.

Ктесий закричал, когда земля под диском размылась. Тот без приказа двинулся прямо к титану. По руинам вокруг забили колонны пылающих снарядов. По доспехам заколотил шквал кусков металла и камней. На дисплее шлема закишел рой предупреждений. Титан стал небом над ним, рев его орудий — единственным звуком. Ктесий ощущал, как из горла проталкиваются имена демонов, стремясь попасть на язык и быть произнесенными. Но сначала им было нужно, чтобы из его уст вырвался последний крик в жизни. Титан взревел. Ливень разрывов отдался в позвоночнике Ктесия, когда на него упала тень демонической машины. Призывающий был достаточно близко, чтобы прочесть начертанные на корпусе письмена и увидеть застывших в янтаре бледных мутировавших существ, что свисали с его кабелей.

Он был теперь прямо под титаном. По его сознанию барабанили ауры присутствия закованных внутри демонов. Синева и серебро его доспехов вихрились, будто мираж. Он обернулся. Его броня поглощала жар воздуха. При каждом движении с плеч срывался колдовской лед.

Диск под ногами Ктесия рванулся, пытаясь остаться в секторе огня титана. Атенеум молчал, его пустые глаза походили на бездонные черные озера.

В сознании призывающего вздулись последние имена великих демонов.

Он выговорил первое великое имя. Оно коснулось его языка подобно вытянувшемуся изнутри щупальцу. Ктесий не намеревался освобождать их без крайней нужды — и точно не всех.

Но смысла бороться не было, он слишком устал для того, чтобы пытаться.

Титан топнул ногой — от удара фонтаном разлетелись спеченное стекло и камень. Голова рывком опустилась. В глазницах птичьего черепа загорелся красный свет. Клюв со щелчком распахнулся. В стальном горле вскипел огонь.

Изо рта Ктесия вырвалось имя, извергнув вместе с собой черный дым и оранжевый свет. Диск панически завращался. Дым начал разрастаться. Оранжевое свечение раскололось заостренными кромками и металлом. Боевые горны титана проревели вызов. Из очертаний, что формировались словами призывающего, вытянулись крылья влажной плоти. Из дыма поднялась громадная голова, быстро приобретая плотность. С влажной морды свисали куски содранного меха и кожи. Сквозь зубы размером с лезвия мечей струился черный дым.

Диск неконтролируемо рванулся в сторону. Ктесий чувствовал, как ссыхается кожа, пока призыв тянул из его тела жизненные соки.

Вызванный им демон воздел перед титаном топор и громыхнул им по зубам. Ктесий похитил его имя из истлевшего свитка, но, поняв, что это такое, решил никогда не выпускать на волю. Однако теперь он обрел свободу. Его имя — имя, цеплявшееся к рваному мясу кошмаров его истории, — было Дитя Погибели.

Перевертыш провел рукой по оранжево-черной терминаторской броне. Он неспешно поднялся, ощущая, как формируются черты нового лица — финального лица, которое он наденет для своего задания. Груда металла и плоти у его ног еще была жива, хотя Перевертыш украл у него внешность и будет носить его имя. Гибель смертного была предопределена в далеком будущем, и не Перевертышу было изменять эту судьбу.

Он прошел к безмолвствующему боевому кораблю, что притаился на краю ангарной палубы. Перевертышу пришлось обойти холм из плоти и железа, который был демонической машиной, упавшей с небес на палубу, послужив тем самым своевременным отвлечением.

Груда плоти пузырилась, ее субстанция обращалась в пар, пожираемая реальностью. Внутри что-то шевельнулось. Перевертыш замер. Он потянулся чувствами наружу, но не ощутил в демонической машине ни искры жизни, ни эфирной энергии. Однако там определенно что-то было, какая-то аура присутствия, походившая на ход смертных часов…

Из массы плоти вырвалось металлическое тело. По пластинам его брони стекал ихор, когда он переступил болото внутренностей и крови. Перевертыш не двигался. Он оказался в искреннем замешательстве, поскольку не увидел этого существа на своем пути к цели. Он погрузился в жизнь лица, которое носил, и нашел имя, а также назначение… автоматона.

— Жертвенник, — произнес он голосом Игниса.

Автоматон сделал шаг вперед. Его левая рука безвольно висела, из наполовину разрубленных сочленений торчали кабели и трубки. Он прощелкал поток машинного кода.

Нет, — сказал Перевертыш. — Все так, как должно быть.

Он повернулся и направился к кораблю. Жертвенник не сдвинулся с места. Перевертыш оглянулся. Автоматон что-то лязгнул. Перевертыш покачал головой Игниса:

— Удивительно. Ты прав. Я — не он.

Автоматон попытался зарядить оружие. Механизмы залязгали, прожевывая искореженные шестеренки и забившуюся внутрь плоть.

Перевертыш бросился в атаку. Жертвенник нанес удар, его оставшаяся рабочая рука превратилась в размытое пятно неумолимого металла.

Перевертыш проскользнул под ударом, выгнувшись всем телом. Из его пальцев вырвались когти. На лезвиях вместо молний задрожал зелено-розовый свет.

Автоматон издал лязг смятения.

Перевертыш вогнал обе пары когтей в бронированную коробку над корпусом Жертвенника. Автоматон перестал двигаться. Перевертыш выдернул когти назад. Мгновение Жертвенник продолжал стоять, а затем с грохотом мертвого железа рухнул на палубу.

Втянув когти, Перевертыш отошел от неподвижной машины. Боевой корабль по приказу пробудился, и Перевертыш ввалился в ждущий отсек.

— Доставь меня на поверхность, — приказал он пилоту-сервитору. — К Ариману.

Цзетерртихор дохнул пламенем. Раскаленный жар выбелил затянутый дымом воздух.

Дитя Погибели вытянул из текущего мрака руку. В его кулаке задребезжал посох из гнутой кости, тысячи черепов в котором яростно кричали. Выдох титана взорвался и втянулся во рты и глаза черепов. Ктесий ощутил, как вари впитывается в скипетр, свиваясь в циклон. Дитя Погибели расхохотался со звуком ломающихся щитов и рушащихся стен. Он ринулся в атаку, сокрушая копытами спеченное стекло. Титан взревел в ответ и двинулся ему навстречу, сопровождаемый оглушительным лязганьем металла и вырывающимися облаками огня и дыма. Огонь, дым и лязг металла громыхнули. Сломанные башни содрогнулись.

Топор демона врезался титану в грудь. Божественная машина отступила назад. Под ногой взорвалась крыша нефритовой башни. Из пробоины в нагруднике хлынули расплавленное серебро и горящее масло. Дитя Погибели продолжал расти, дым превращался в багровые мышцы, питаясь творящейся резней.

Пушка на левой руке Цзетерртихора распалась, стволы и механика вытянулись, будто капающая ртуть. Орудие встряхнулось в пучок металлических щупалец. Титан хлестнул ими демона, рассекая мышцы и мех. Земля оросилась кровью. Щупальца натянулись. Дитя погибели широко распахнул рот, подался всем телом вперед и погрузил зубы во внутренности титана. Цзетерртихор взвыл. Жрецы и маги в башнях на его спине завопили от симпатической боли.

Происходящее разворачивалось над Ктесием, мелькая перед его глазами размытыми обрывками на испещренном фоне огня и криков меньших демонов, пятнавших собой воздух.

Цзетерртихор вырвался из челюстей противника. Из пробоины в груди титана вытекала жидкость и сыпались осколки брони вперемешку с клубками плоти. Дитя Погибели поднял голову, будто пес. Его пасть разверзлась, и он заглотнул кровоточащий металл. Титан задрожал и слабо взмахнул плетью.

Демон прыгнул вперед, расправляя крылья, и приземлился на спину Цзетерртихору. Хрустальные и стеклянные бастионы лопнули под тяжелыми копытами. Титан просел. Демон на его спине разбух, предвосхищая победу. Титан выстрелил из своей пушки. В воздух вгрызлись копья необузданной энергии. Дитя Погибели размахнулся когтями и, потянувшись к плечам титана, вогнал костяной скипетр в голову Цзетерртихора. Демоны внутри титана возопили. Дитя Погибели рванул орудие на себя. Из корпуса титана показалась шея из плоти и кабелей. Демон занес топор и стремительно опустил.

К небесам рванулся столб света. Дитя Погибели выпрямился во весь рост и высоко поднял отрубленную голову Цзетерртихора, отдавая безмолвную дань уважения своему кровавому богу. Титан под ним рухнул.

Но Ктесий уже не смотрел. Он безостановочно кашлял и блевал, пока диск, раскручиваясь все быстрее, уносился подальше от проявления ненависти и ярости, которые призывающий принес в это сражение.

Вари был сломленным, вихрящимся, диким.

— О, нет… прошу… — выдавил Ктесий, пока паникующий диск проносился через развалины, и крики демонов, и колдовство, и машины, рвущие друг друга на куски. — Прошу…

Но слов мольбы было недостаточно. Ко рту подкатывало еще одно имя. Призывающий не знал, что оно такое. Ему следовало закончить, следовало добраться с Атенеумом до Аримана. Но по какой-то причине он был не там, а стоял на коленях на крутящемся диске из серебра и демонической плоти, и очередное имя пыталось выбраться из глубин его души. А до Аримана было далеко.

А затем его посетила мысль, холодная, как прикосновение замерзшего серебра.

Почему он взял с собой Атенеума? И вопросы защелкали в голове, выстреливая, будто пули, сквозь растянувшееся мгновение, когда из него начали вырываться первые слоги.

Почему?

Почему?

Почему?

Он увидел образ тянущегося к нему из клетки Атенеума.

«Ктесий, прошу… — произнес тот, простирая к нему руку. — Освободи меня. Послушай. Освободи меня».

А затем его губы зашевелились, но Ктесий не помнил, что они говорили. Лежа на диске, пока Планета Колдунов вокруг него билась в огне, призывающий все еще не мог вспомнить, хотя знал, что ответ близок.

Он прорывался по его горлу и через зубы.

Заклятие Рубрики началось, и сражение закрутилось вокруг нее. Сверху Рубрика была кругом золотого света посреди кольца ревущего огня. За этим пламенем пояс разрушения испещряли молнии, когда демоны встретились с хлынувшими внутрь армиями планеты. Этот внешний пояс был приливной волной смерти и сломанной реальности. Среди обуглившихся и оплавленных руин лежали груды тел. По островкам обломков, воспарявших к небу, словно поднимающиеся на поверхность кипящего масла пузыри, прыгали демоны. По стенам руин текли реки ихора. Из тел мертвецов восставали существа, когда наполовину изгнанные демоны сливались с изодранными трупами. Среди стад мутантов со звериными головами шагали ведьмаки-послушники в пестрых одеяниях. Огромные создания без глаз и ушей размахивали над головами медными колоколами. Звон горящих звуков сбивал демонов с небес на землю.

Дальше, среди устоявших башен, турболазерные залпы обстреливавших поверхность кораблей встречались с кинетическими щитами километровой ширины. Башни отрывались от каменных оснований и копьями возносились к судам, жаля их срывавшимися с верхушек лучами мерцающего света. Над всем этим, словно воронье, кружили демонические машины.

Обитатели планеты повсеместно пробуждались и вступали в бой.

Издали сражение походило на расширяющийся круг разрушения. Только сердце этого круга оставалось неподвижным, будто глаз бури.

Но неподвижность эта была ложью.

Ариман видел битву, принесенную им во владения своего отца, и чувствовал, как его последнее и величайшее заклинание прорывается наружу.

Оно произносилось словами, символами, вспышками боли. Там были слова, что были взрывами болтерных снарядов, символы, что были привкусом крови во рту умирающего мутанта, уколами ощущений, когда серебряная башня рухнула на землю и разбилась. В нем было все, до самых незначительных деталей, до самой сущности вещей, слишком маленьких и странных, чтобы облечь их в названия. Он видел все.

Он был здесь прежде, но в тот, первый раз Рубрика была спланирована, подготовлена и проведена со всей возможной тщательностью. На этот же раз она была первобытным ревом энергии.

Он был не способен ни на что.

Он был способен на все.

Вселенная была чистым холстом.

Время было нитью между его пальцами.

Он был центром глаза, который видел бытие и превращал его в реальность благодаря тому, что видел.

Ментально он не чувствовал братьев по отдельности, не мог отличить разумы союзников от врагов, не мог дифференцировать варп от самого себя.

«Я — не бог, — пришла мысль, ощущавшаяся как послание. — Я не такой прозаичный».

«Я, — воля, и взор, и сила смертных, наделенных мощью бессмертных».

«Бойтесь меня».

Он чувствовал, как его естество тянется все дальше, и дальше, и дальше.

«Ненавидьте меня».

Теперь он нуждался в них. В последних из братьев. Он нуждался в Ктесии, Игнисе, Киу, Гильгамоше и Гаумате. Они были нужны ему здесь. Подле него.

«Жалейте меня».

Рубрика ширилась, ее ореол поднимался под железными тенями военных судов. Это было творение не годов, не веков, не тысячелетий, но самого бытия. Он накладывал заклятие всю свою жизнь, и теперь находился в конечной точке, в ее суммировании.

Рубрика… слово, что в древних преданиях означало «установленное правило». Императив. Повеление.

— Обновление, — промолвил он в тишину.

И реальность услышала. И подчинилась.

XXI Начала

У Иобель ушли годы, чтобы достичь города. Когда инквизитор наконец узрела его — вздымающийся перед ней, будто пальцы коралловой раны в серебре и бронзе, — то поначалу не поверила, что он реален. Она просто стояла, пошатываясь, под палящим солнцем и синим небом.

Ее одежда превратилась в лохмотья. Синева ткани стала тускло-серой. Годы скитаний от горных пещер до пустынных равнин, от лишенного света мрака до яркого солнца — Иобель чувствовала каждый свой шаг и видела каждую смену солнца и луны. Большую часть этого времени она брела без какой-либо цели, слова Алого Короля почти стерлись из памяти. Она остановилась и опустилась на песок, не двигаясь месяцами, позволяя ночи и дню омывать ее.

Сколько времени миновало для Аримана с тех пор, как она прошла через Лабиринт? Годы? Дни, часы, секунды? Не больше, чем ему потребовалось, чтобы моргнуть?

Она думала о том, чтобы умереть, но подобные мысли не играли никакой роли, как и все ее попытки утопиться в зыбунах или вскрыть себе вены. У нее не было ни легких, которые она наполняла бы воздухом, ни крови, дабы увлажнить песок. Иобель не знала, кто она такая, но не могла умереть. Ни земля, ни странствие не позволили бы ей этого.

И она брела дальше, паломник без цели, а слова Алого Короля шли вместе с ней.

«Это начинается там же, где и все…» — разносился голос на ветру.

Она пыталась возвратиться по своим следам обратно к входу в Лабиринт. Горы были там же, иззубренные тени на краю мира, но они никогда не становились ближе, неважно, как долго она шла либо как долго всматривалась в них. Город раскинулся на противоположной стороне земли и неба. Иобель пыталась уйти от него, но всякий раз, стоило ей моргнуть или отвести глаза, а затем взглянуть снова, он оказывался там же.

«Это начинается с крови и вины, — говорило воспоминание. — Это начинается изнутри».

«Изнутри».

Она бросила попытки прогнать город из поля зрения.

«Разве это неизбежно? Есть ли у меня выбор? Зачем я послушалась Алого Короля?»

Она была инквизитором. Она существовала, чтобы совершать выборы, непосильные для всех прочих, — между возможностями ужасными и еще худшими.

«Ты — правосудие», — сказал он, но если она и была правосудием, то не помнила этого. Она просто была, осколок, затерявшийся во снах, удерживаемый упрямством и привычкой, а также в равной мере силой воли. Не стоило верить словам Алого Короля. У них был привкус змеиного яда и ощущение шкатулки с секретом, наполненной острыми лезвиями. Дели и возможности таились на каждом пути, какой бы она ни выбрала, и она была не вполне уверена, который из выборов именно тот, правильный.

«Если мне нужно остановить Аримана, как мне сделать это изнутри его разума?»

«Изнутри…»

И с этой мыслью город стал ближе, вырастая у нее на глазах. Она сделала шаг, не сводя с него взгляда, пока тот раскидывался за ближайшим барханом. Город вырос так, как будто один ее шаг был тысячей. Она ступила еще раз, и еще, и еще, и еще, каждое ее движение — размытое пятно, песок — клубящееся облако у нее за спиной. Башни поднимались все выше и выше. Солнечный свет заиграл на окнах и мостиках из бронзы, и вот она уже бежит, сама не зная почему, песок жалит ей глаза.

Иобель застыла. Ее босая нога стояла на мраморной ступеньке, приятно холодившей кожу. Дворец воспоминаний Аримана исчез. Ему на смену пришел город из черного стекла. Башни вздымались и опадали, словно разбивающиеся об утес волны. Мостики и каменные здания изменялись. В стенах распахивались и исчезали двери.

Мгновение Иобель колебалась, а затем начала подниматься по ступенькам. В конце лестницы ждали распахнутые двойные створки. Приблизившись, инквизитор увидела, что они висят на петлях, их черное дерево растрескалось и состарилось. Двери выглядели так, словно когда-то играли значимую роль, но оказались погребены под вещами куда более важными. Оказавшись у порога, она подняла глаза. Знания, изваянные в виде камней и опор, тянулись к далекому солнцу.

«Где это началось? — подумала она и поняла, что у нее в руке снова очутился обломок резного дерева. — Где все началось для Аримана?»

Иобель переступила порог и оказалась в прохладной тени. Она пошла по мраморным коридорам. Через окна, прикрытые сетками, струился солнечный свет. По плитчатому полу бежали трещины. Она проходила мимо створок из крашеного дерева, шероховатого железа и вихрящегося стекла. Каждая была отличной от других, каждая была уникальной. Она узнала коридоры и их холодный пыльный запах, пусть даже никогда раньше не видела ни одной из этих дверей. Чем дальше Иобель удалялась от входа, тем сильнее в ней разрасталось странное чувство уюта. Она уже бывала здесь прежде, это место было ей знакомо.

Инквизитор выбирала повороты не глядя, без раздумий поднимаясь и спускаясь по лестницам, но ни разу не сумела дойти до края города воспоминаний, — впереди были только новые коридоры и двери. И запах пыли времен.

Из-за дверей доносились звуки — голоса, крики, плач. Она узнавала их, ибо проходила эти этажи прежде. Она не глядела на деревяшку, которую когда-то дал ей мальчик у костра в пустыне. Теперь Иобель знала, что это такое. Ей стоило догадаться раньше.

По дороге она нашла несколько разбитых створок — некоторые без косяков, некоторые снятые с петель, некоторые расколотые надвое, словно от удара топором. Ни на одной из них не было резьбы в форме птиц или солнца, и она не нашла ни единой целой двери, которая бы сходилась с тем куском, что она сжимала в руке.

В конце пути оказалась черная створка, нашедшая ее первой. Иобель свернула за угол и увидела ее. Она была обсидиановой, ее поверхность — отполированной до зеркального блеска, без ручек или петель. Она словно манила Иобель к себе. Женщина ощущала позади нее что-то, от чего у нее по коже бежали мурашки и смывало мысли о том, что она делает. Она поняла, что стоит перед створкой, протягивая руку к ее жидко-черной поверхности.

— Тайны, — раздался голос позади.

Она обернулась. В противоположной стене зияла дыра. Разбитые и расколотые куски черного дерева обрамляли вид на широкий балкон и раскинувшуюся за ним пустыню. На краю балкона сидела небольшая черноволосая фигурка, подбрасывавшая в воздух и ловившая разноцветные камушки. За ним она увидела отпечатки ног, пересекавшие далекие дюны.

— Тайны — вот что за этой дверью, — сказал мальчик. Он подбросил камушек в воздух, и тот застыл перед ним. Он повернулся к ней и открыл глаза. Камушек упал. Он поймал его, не сводя с нее взгляда. — Тебе не стоит видеть их. Вот почему они — тайны.

Инквизитор пристально посмотрела на него, а затем на разбитую дверь между ними. По треснувшей панели, свисавшей с остатков косяка, поднимались птицы. Она достала из кармана свою деревяшку и протянула ее, держа между большим и указательным пальцами.

— Твое?

Мальчик фыркнул:

— Просто кусок двери.

Иобель перешагнула разбитый косяк и пересекла балкон. Мальчик свесил ноги через край, когда она присела возле него.

— Начало всего?

Мальчик кивнул и улыбнулся, но улыбка на юном лице принадлежала старику.

— Да.

— И конец.

Он пожал плечами и окинул взглядом пустыню. Инквизитор посмотрела тоже. В пространстве между дюнами и небом расцветало черное пятно.

— Шторм… — сказала Иобель и нахмурилась, когда на горизонте вспыхнула молния.

Ноздри наполнились теплым ароматом электрического разряда.

— Я бегу впереди этого шторма, — сказал мальчик, вновь подбросив и поймав камушек. — Он огромен, настоящее чудовище.

— Если эта комната — часть воспоминаний Аримана, что значит этот шторм?

Мальчик лишь пожал плечами. Он смотрел не на нее, но на два небольших камушка, которые катал между пальцами. Иобель заметила, что оба они были вовсе не гладкими, а вырезанными в форме скарабеев. Лицо мальчика дернулось и нахмурилось пуще прежнего.

— Он — мой брат, знаешь ли. И кем бы еще он ни был, это — самое главное. — Его глаза расширились, когда он посмотрел на нее. — Он — мой брат.

— Ты это всерьез, — затаив дыхание, сказала она, — да? Ты не воспоминание о воине из легиона. Ты — настоящий брат Аримана, его брат по…

— Крови, — закончил вместо нее мальчик. — Да, хотя я был и его братом по легиону, но это случилось… позже. Мы родились тут, в Архамидской империи Терры. — Он посмотрел на приближающийся шторм. — Наше крошечное царство поклялось в верности Повелителю Человечества, когда Он превратил Терру в Тронный Мир Империума. Мы отдали Ему свою верность, и отдали Его Великому крестовому походу своих детей. Мы стали маленькой частью великой мечты. — Он прервался и закусил губу, направив взгляд на что-то, что видеть мог только он. — Нас обоих отдали в легион. Мы перенесли испытания вместе и лишились своей человечности тоже вместе. Мы познали войну, и честь, и воинское братство вместе.

Он остановился и положил камушки-скарабеи на пол возле себя — один синий, другой зеленый.

Увидев камни, Иобель нахмурилась и покачала головой:

— Когда я была живой, то прочла все существующие записи о Тысяче Сынов. В них не упоминалось о родном брате Аримана. И я не видела тебя в других его воспоминаниях.

Мальчик рассмеялся, и смех его был звонким и чистым.

— Базовая природа реальности — утрата, медленное изменение и еще более медленный распад. Этот закон действует и на знание тоже. Во время моей жизни на Терре были руины, странные монолиты в песке. Никто не знал, кто их создал или как долго они стояли. Может, они насчитывали века или даже тысячелетия. Никто не знал ответов. Никто даже не знал, где начинать искать ответы.

Он замолчал. На горизонте вспыхнула ветвящаяся молния.

— Как тебя зовут? — спросила Иобель.

— Ормузд, — ответил мальчик. — Меня звали Ормузд.

Кнекку бежал по Лабиринту. Авениси впереди него был размытым пятном меха и мышц. Он чувствовал, как биение сердец в груди замедляется.

— Сколько еще?! — крикнул он.

Авениси не ответил. Мимо них проносились хрустальные стены и ступени. Их преследовали голоса и отражения. Слова Магнуса были топотом его ног и дыханием.

— Рубрику не остановить, — сказал Магнус.

— Должен быть…

— Ее не остановить, ибо она уже началась. — Слова заставили Кнекку замереть, застыть. — В мире, где твое тело лежит с кинжалом в сердце и замерзшей в воздухе кровью, она началась девяносто одну секунду назад.

Стены Лабиринта вопили и менялись. Коридоры разделялись. Перед ним открывались и исчезали двери. Полы и потолки вращались, пространства складывались подобно оригами. Единственной точкой стабильности был Авениси перед ним, чей мех переливался.

— Ее можно остановить, — сказал он. — Мы можем разрушить Круг, уничтожить…

— Это не сработает, — оборвал его Магнус, качая головой. — У этой Рубрики теперь есть собственное ускорение, ускорение, благодаря которому, так или иначе, она достигнет конца. Варп не допустит иного исхода.

— Тогда в том, что ты сказал мне, нет смысла.

— Смысл есть, — ответил Магнус, и Кнекку показалось, будто на иссеченном шрамами лице промелькнуло нечто похожее на скорбь. — Рубрика достигнет конца, но этот конец можно… подправить.

— Как?

Авениси рванулся за угол. Кнекку бросился следом за демоном. Впереди вырисовывалась дверь из хрусталя, перетекающего в серебро. Он остановился. За ней зияла черная бездна. Авениси без раздумий нырнул вперед, и его мех замерцал переливающимися огненными цветами. Кнекку не шевелился. Демон повернулся перед порталом.

— Пойдем. Время на исходе.

Кнекку сделал шаг и вновь остановился.

— Вторая Рубрика иная во многих отношениях, — сказал Магнус, — но в ее основе лежит единственный шанс, затмевающий все прочее.

Авениси нетерпеливо зашипел, но Кнекку оставался неподвижным.

— Первая Рубрика была заклятием по изменению природы реальности. Вторая также ее изменит, но она — не просто ритуал. Это жертва.

Колдун закрыл глаза. Он всегда верил в своего отца и повелителя. Он видел и делал много вещей, чтобы поддерживать эту веру, вещей, для которых ему требовался весь ментальный контроль.

— Ариман собирается предложить что-то в обмен на то, во что верит.

Кнекку не прервал повисшее молчание. Он чувствовал ответ даже без необходимости озвучивать вопрос. Магнус кивнул, будто услышав невысказанные мысли.

— Он собирается предложить себя. Он умирает — и легион живет.

Кнекку открыл глаза и пошел к двери. Два шага — и он перешел на бег. Авениси прыгнул первым. Колдун окунулся в пелену черноты и начал падать сквозь ничто.

— Он умрет?

— Если да, то обречет и меня, и Алого Короля, и легион, который хочет спасти.

— Но если ты прав, и все уже началось…

— Да, началось, но не закончилось, — произнес Магнус. — Пока нет.

— Я был настоящим, Иобель, — сказал Ормузд. — Я жил, и истекал кровью, и сражался за своего Императора, а также за идеалы, которые на моих глазах изменяли человечество.

Инквизитор выдохнула и обвела взглядом балкон и разбитые двери в город-воспоминание.

— Почему он хранит память о тебе здесь, Ормузд?

— Потому что меня больше нет. Во времена, когда нас еще не возглавлял примарх, в легион пришло Изменение Плоти. — Ормузд сделал глубокий вдох и вновь стал мальчиком, говорившим со старческой горечью. — Оно вырезало наше сердце, обратив лучших из нас в монстров… Мы делали все возможное, чтобы сдержать его, но все было тщетно. До тех пор, пока мы не нашли Просперо. Пока не нашли Магнуса.

— Знаю. Я видела те времена глазами Аримана, а также читала записи, оставшиеся с тех пор. Магнус не спас вас. Он обрек вас на проклятие.

Ормузд кивнул:

— Да. Именно это он и сделал. Продал наши души и купил нам будущее. По крайней мере для некоторых из нас.

Он вновь умолк.

— Изменение Плоти… — произнесла Иобель, и он опять кивнул.

— Оно пришло за мной, и я не выжил. Я умер, но продолжил жить в своем брате, став шипом вины в его душе, семенем цели.

Женщина вздрогнула:

— Ты… ты — начало.

Мальчик провел рукой над камнями, и те завращались вокруг его ладони. Он наблюдал за ними, не отводя глаз.

— В каждой катастрофе, обрушивавшейся на легион, он видел меня. В каждой неудаче, в каждом шансе спасти генетических братьев, в каждом повороте судьбы он видел меня и тот факт, что не сумел сберечь меня. Ариман хранил меня здесь, в глубочайшем месте своей памяти, запертого за дверью, которой никогда не открывал. Все прочие воспоминания обо мне он со временем выбросил, пока я не остался лишь одним моментом в его прошлом.

— Когда вы были детьми, до легиона…

Ормузд улыбнулся:

— День, перед тем как мы отправились в легион, последний день перед тем, как все изменилось. Этот день… — указал он на пустыню и балкон. Шторм стал ближе. Неровные хребты света прыгали по грязной стене туч. — Я был узником его сознания, жемчужиной вины и самопрезрения в его сердце.

— Но теперь ты свободен.

— Свободен?.. Никто из нас не свободен, Иобель. Мы — лишь сны людей, неважно, что мы думаем или чувствуем. Я Ормузд, верно, но также я Ариман. Как и призрак Амона там, в пустыне, тоже Ариман. Как и ты — Ариман.

— Нет, — сказала инквизитор. Шторм уже поглотил дальние дюны. Ей в лицо дохнул ветер. Она чувствовала в воздухе разряды молний. — Нет… я — Селандра Иобель. Я — отклонение, я — призрак. Я прошла по Лабиринту варпа. Я говорила с Алым Королем. Я…

— Поверила в ложь. Ты — метафора части разума столь разделенного и сложного, что он способен отправить частицу самого себя в странствие по своим глубинам и даже за их пределы. Магнус разбит на множество частей в царстве варпа, но Ариман был разбит внутри давным-давно. Ты — всего лишь частица его, закутавшаяся в украденный плащ воспоминаний.

Иобель судорожно вдохнула, пытаясь подняться на ноги. Шторм был непроницаемой охряной завесой, закрывшей небо и пустыню. Упали первые тяжелые капли дождя. Ее забила дрожь. Она должна уйти отсюда. Она…

…замерла.

Над балконом разразилась буря. Небеса расколола вспышка молнии. С барханов потекли ручьи, соединяясь в коричневые потоки. Она не двигалась. Ей не требовалось двигаться.

Теперь она все поняла — и свое желание найти Магнуса, и необъяснимую волю, которая толкала ее на поиски ответов, на поиски ответа о тайне Аримана.

Женщина взглянула на мальчика и кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — Думаю, я всегда это знала. С тех пор как умерла. Я просто…

— Позволила себе верить в иное.

— Ты, Амон, пустыня…

— Странствие в поисках решения, спор внутри разума Аримана под слоями сознания.

— Алый Король — это…

— Отец, разговаривающий с изгнанным сыном через единственную частицу его разума, которая стала бы слушать.

— И что я за часть его?

— Та часть, которая судит себя. Часть, которая желает, чтобы он все еще был верным слугой Империума. По крайней мере, я так думаю.

— А ты?

Их накрыл шторм. Солнечный свет растворился в дождливых сумерках.

— Я — две вещи, — сказал Ормузд. — Я — его вина, а она — начало всего, чем он является. И как я — его начало… — очередная вспышка молнии выхватила его глаза. Они сияли, словно глаза шакала, крадущегося на границе света от костра; словно серебро монет, — так я — его конец. Я — то, что ведет его к гибели и придет за его душой. Вот в чем смысл одержимости. В конце тебе всегда приходится платить ту единственную цену, которая по-настоящему важна.

— Почему я здесь? Алый Король сказал, что я должна остановить Аримана. Он сказал, что Рубрика все еще имеет изъян, что она принесет в будущем еще больший вред.

Ормузд улыбнулся сквозь хлещущий дождь, а затем запрокинул голову и рассмеялся.

— Будущее… больший вред… Теперь ты слышишь его в своих словах? — Его глаза стали неподвижным и непроницаемым серебром. — Ты здесь потому, что перед тобой стоит выбор. Алый Король знал это, и он знал, что не позволит этому выбору стать безальтернативным, только если обратится к тебе.

Мальчик поднялся и отряхнулся, словно собака. Он склонил голову набок и улыбнулся, показав розовый язык. Инквизитор ощутила, как защипало ее омываемую дождем кожу. Рядом с балконом ударила молния. Тьма исчезла в белом свете. Иобель подняла руку, чтобы прикрыть глаза. Когда инквизитор опустила ее, мальчик оказался ближе. Рваная завеса воды размывала его очертания. Он сделал еще один шаг, его спина выгнулась, но каким-то образом он казался только выше. Серебряные глаза ярко блестели над розовой улыбкой.

— Что за выбор? — спросила она, и железо в ее голосе разлилось по конечностям.

— Последний и единственный выбор, Иобель, — произнес он, и она увидела, что дождь стекает с черного меха, а лицо удлинилось в острозубую морду. — Жизнь — или смерть.

XXII Потери

Ариман… Ариман… Ариман…

Он слышал свое имя. Оно было повсюду вокруг, сплетая свой путь сквозь имена всех его братьев. Рубрика была теперь единым хором голосов. Он был ее центром, но также и краем. Он парил, но не сквозь материю, а сквозь само бытие. Он видел все. Он чувствовал все — каждый атом и то, как он там оказался, каждую нить причинности и ее окончание.

Теперь все они чувствовали это. Каждый из Тысячи Сынов почувствует это, неважно, где они сейчас находятся или какая бездна времени и пространства отделяет их от него. Времени больше не было. Пространства больше не было. Они слились в одно, а остальное не имело ни смысла, ни власти. Он был Сар’иком, летавшим на оперенных крыльях над черной башней в километре отсюда. Он был Киу, охранявшим его. Он был Хайоном, стоявшим на мостике корабля и на миг закрывшим глаза, когда его мыслей коснулась мимолетная боль.

Он удерживал их всех в своем сознании и на мгновение узрел их всех — от величайшего воина-мага до последней пустой оболочки рубриканта.

А затем упала тишина.

Вихрь видений иссяк, и голоса внутри него затихли.

По всей Планете Колдунов пальцы замерли на спусковых крючках, дыхание застыло на языках.

«Вот он — пик», — подумал Ариман и понял, что это единственная мысль, двигавшаяся среди миллионов разумов вокруг него.

Рубрика достигла своей высочайшей и наиполнейшей точки. Она была стянутой пружиной, ждущей, чтобы ее спустили, ждущей, чтобы стать тем, что он хотел.

К нему пришли тихие шепоты из шквала слов и имен.

«Я не хочу умирать», — произнес слабый голос внутри него.

«Ты не заслуживаешь смерти», — раздался другой.

«Это ли то спасение, которое ты ищешь?» — спросил голос Магнуса.

«Это — единственное мое спасение».

Иобель рассмеялась. Больше ей ничего не оставалось. Существо, что было Ормуздом, ринулось вперед. С его шкуры слетали капли дождя. Дыхание паром вырывалось между клыками. Руки удлинились, ногти превратились в костяные клинки.

— Скажи мне, — сказала инквизитор ледяным от привычного презрения тоном, — если это война по установлению веры в себя внутри мира снов и метафор, то почему ты думаешь, будто имеешь преимущество?

Ормузд рассмеялся, и звук этот был рокотанием грома. Он напрягся, а затем прыгнул. Иобель видела, как он вздымается на фоне дождя, широко распахнув челюсти и выставив пальцы-лезвия. Она прыгнула ему навстречу. Вокруг нее в полете сформировались доспехи. Мышцы скрылись под серебряно-черными пластинами брони. Во влажный воздух вырвались вороньи крылья. В руке Иобель возникла булава, и она размахнулась. Ормузд попытался увернуться, но инквизитор была быстрой, быстрее мысли. Булава врезалась в открытую пасть. Во все стороны разлетелись выбитые зубы. Сила удара прокатилась сквозь череп. Он отлетел назад, из остатков челюсти хлестала черная кровь. Инквизитор расправила крылья, чтобы удержаться в воздухе, пока Ормузд падал на балкон.

Его рука метнулась вверх, и Иобель почувствовала, как когти рассекли броню на ноге и оцарапали плоть. Ормузд кубарем полетел сквозь дождь, утягивая ее за собой.

Они врезались в каменный балкон и в брызгах крови покатились к двери. Инквизитор взмахнула рукой, ухватила Ормузда за сломанную челюсть и изо всех сил потянула вниз. Он взвыл. Иобель занесла булаву и опустила на его череп. Он лягнул ногой и отбросил ее назад. Крылья инквизитора поймали воздушный поток, и она воспарила. Ормузд, скрежеща костями, тяжело поднялся на ноги, сквозь выбитые зубы пузырилась кровь. Он схватился за челюсть и с хрустом вправил ее.

— Ты знаешь, что не должна биться со мной?! — крикнул Ормузд, его голос был влажным рыком. — Он был твоим врагом. Разве ты не желаешь ему смерти?

Небеса над ними расколола молния. Инквизитор потянулась, силой воли изменяя мир, и поймала разряд. Тот засверкал у нее в руках. Ее глаза стали черными провалами. Иобель метнула молнию. Ормузд замерцал, исчезнув из бытия. Разряд ударил по тому месту, где он стоял всего мгновение назад, выбив из пола куски мрамора. Существо пригнулось на другом конце балкона, его глаза были неподвижными и немигающими.

— Разве он не заслуживает этого наказания? — прорычал Ормузд. — За легион, который он уничтожил, за всех, кого он растоптал в пыль под своей пятой. Мы заслуживаем того, чтобы увидеть, как он возвратится в прах, из которого пришел.

Иобель нырнула вперед, ее булава взвилась дугой шипованного железа. Ормузд также пришел в движение. Под ударом раскололся пол. Инквизитор поднялась и развернулась, но он набросился на нее и полоснул по боку когтистой лапой.

Серебро доспехов окропил багрянец.

Вспыхнула боль, которую она не могла прогнать.

Яркие огоньки, словно звезды, замерцали на границе зрения.

В судорожном дыхании появился привкус влажного железа.

«Это не на самом деле, — подумала женщина. — Все это не на самом деле».

Она выпрямилась, сложив крылья.

Ормузд кружил, не сводя с инквизитора глаз и расслабленно опустив когти.

Она натянула на лицо печальную улыбку.

— Я увижу, как Ариман и весь его легион изменников сгорят, и с радостью спляшу на углях, — сказала Иобель. Булава стала казаться неподъемной. Она чувствовала, как в груди трутся сломанные ребра. Боль дыхания казалась почти реальной. — Но я служу высшей цели, и поэтому мои желания не имеют никакого значения.

Иобель ринулась вперед. Булава превратилась в размытое пятно, когда она нанесла по дуге нисходящий удар. Тяжесть оружия и инерция потащили ее от одного удара к другому. Ормузд оказался на полу, пытаясь отползти назад. Она ощущала встряску от каждого движения, чувствовала воздух, с шипением вырывающийся сквозь оскаленные зубы. Ярость внутри нее была молниями и ревом бури. Она не позволит Ариману победить, не позволит ему обрести спасение в смерти, не позволит…

Когти мелькнули быстрее вспышки света в небе.

Иобель выронила булаву и посмотрела вниз. Кровь. Река крови хлестала из ее разорванной шеи. Внезапно, впервые за долгое время, ничто больше не казалось настоящим.

Она начала падать, но Ормузд поймал ее. Иобель подняла глаза. На нее смотрело лицо мальчика. По нему стекали струйки дождя. Его глаза были темными. Он потянулся и нежно коснулся ее щеки.

— Все кончено, — произнес он.

Ее последним ответом стал задыхающийся хрип, скрывший поток проклятий.

Перевертыш приготовился и окутал себя телекинетической оболочкой, когда сигналы тревоги достигли крещендо. По десантно-боевому кораблю, заложившему вираж над землей, прошла психическая ударная волна. Он упал сквозь глаз огненного урагана и летел на малой высоте к эпицентру ритуала. Затем с неба копьем обрушилась энергетическая цепь. Секундой позже прокатилась отдача. Загорелись предупредительные огни. По всему отсеку завыли сирены. На фюзеляже заплясали дуги пурпурных молний. Пилот-сервитор забормотал бессмысленную статику, когда его синапсы перегорели. Боевой корабль ушел в штопор, словно отброшенная игрушка. Пилот издал последний вскрик электронной боли.

Машина врезалась в поверхность, сдирая с брюха металлическую обшивку. Из-под нее брызнуло отколовшееся стекло. Двигатели натужно взревели. Хвост машины захлестнуло пламя, когда на раскаленный металл попало топливо. Оторвавшиеся крылья поймали поток воздуха и взмыли вверх, словно бумага. Нос черкнул землю, фюзеляж опрокинулся и рухнул огненным шаром.

Перевертыш выбрался из-под обломков корабля и пошел сквозь огонь. Окружавшая его телекинетическая сфера зашипела, встретившись с пламенем. Он не чувствовал Аримана, но этого ему и не требовалось — ревущий столб энергии варпа походил для него на знамя. Нужно было спешить. Его время почти истекло.

Огненный ураган исчез прежде, чем Ктесий погрузился в него. Диск вращался у него под ногами, подчиняясь единственному отростку воли, который он пока еще мог удерживать в голове.

«Ариман… Ариман… Ариман…» — имя было веревкой, волочившей его обратно через расплавленные руины к сердцу Рубрики.

Его кожа ощущала каждый порыв ветра. Имя исходило у него изо рта, искажая воздух вокруг губ, принося на язык привкус корицы и сахара. Ктесий стоял на коленях, вцепившись руками в серебро и мясо диска. Возле него в судорогах бился Атенеум. Из глаз и рта существа лился красный свет. По его плоти расходились трещины. Кожа обугливалась и отслаивалась.

А имя все выходило и выходило из разума Ктесия, вытягивая из глубин варпа нечто огромное. Теперь он ощущал его формы, слышал его нечеловеческие мысли, пробивавшиеся в бытие. Он знал, что оно такое, знал, что поселилось у него в разуме и призывалось через Атенеума.

«Почему? — хотелось закричать ему. — Почему это происходит? Почему я призываю в бытие Алого Короля?»

Но вопросы исчезли, а диск продолжал нестись над выжженной равниной к сердцу Рубрики. К Ариману. И следующая часть бессмертного имени Магнуса возопила над его разрушенным миром.

Кнекку закашлялся. По полу застучал лед. Его легкие наполнились воздухом, и вместе с ним череп пронзила боль. Пальцы по-прежнему сжимали рукоять ножа в груди. Он вырвал его. Еще один одышливый кашель. По груди потекла наполовину замерзшая кровь. От столкнувшихся в глазных яблоках образа Лабиринта и заостренных очертаний реальности у него кружилась голова. Кнекку рывком поднялся на ноги. Нож выпал из онемевших пальцев. Сквозь двери в зал лился свет битвы. Он сделал шаг вперед. Рана в груди уже исцелялась — разум закупоривал кровеносные сосуды и сращивал кости.

+Быстрее, глупец+, — прошипел голос, пробившийся сквозь боль в голове.

Авениси сбросил с себя кошачье тело, которое носил в Лабиринте. Он подлетел ближе, и Кнекку увидел нечто, похожее на наполовину освежеванную летучую мышь. Биение ее крыльев искажало струящийся свет, а из подрагивающего скорпионьего хвоста сочился молочно-белый яд.

+3десь время — не иллюзия, и оно уходит. Ты разве не слышишь?+

Варп наполняла высокая нота, становившаяся громче и громче. Ему не требовалось ее слышать — ее грохотание отдавалось в голове. Сама планета боролась, но проигрывала.

Кнекку направился к выходу, отдавая по дороге мысленные приказы. Из креплений на стене вылетели пластины брони и соединились вокруг тела. Еще одна мысль — и завращавшееся в воздухе копье легло ему в руку. На голову опустился шлем. Перед глазами Кнекку потекли просперианские руны. Авениси приземлился ему на плечо, накрыв шею своим жалом. Он миновал дверь, стремительно пронесся по ступеням и вышел на вершину башни.

Перед ним раскинулся пейзаж разрушения. Огонь и дым заволокли небо, наполненное корпусами военных кораблей. Между руинами обрушенных башен пошатывались тени титанов. За ними мерцала отраженным светом круглая равнина. На той равнине он видел и чувствовал фигуры, вставшие в образе, что дернул его волю, стоило ему посмотреть.

На него накатила волна тошнотворного головокружения. Он отсек ее. От Кнекку во все стороны потекли мысли. Вершина башни содрогнулась и стала подниматься, унося его вверх. Щупальца, соединявшие ее с остальной башней, натянулись и одно за другим разорвались. Он видел, где находится Ариман. С истерзанных небес и до расплавленной земли свисало знамя белого огня. Черный диск зашипел, подчиняясь его воле.

+Брат+.

Он поднял голову. Бьющие крылья затмили небеса, когда Сар’ик порхнул вниз.

+3а мной, — велел Кнекку и ринулся на диске вперед. Сар‘ик поднялся вместе с ним, словно ястреб на теплом воздушном потоке. — Зови братьев. Зови их всех+.

+Ты нашел Алого Короля? — спросил Сар’ик. — Он возвращается?+

Кнекку не ответил. Огонь, и разруха, и кишевшие внизу армии были пятнами очертаний и цветов. Он не сводил глаз с сердца спирали света и разрушения, в котором ему предстояло встретиться с Ариманом и спасти Изгнаннику жизнь.

«Будет ли это похоже на огонь, что погубил мой родной мир? — спросил Астрей.

«Монолит» завывал. Он ощущал, как нити мыслей рвутся на свободу в ярящийся варп. Свет от места их назначения разгорался все ярче.

Он чувствовал, как демон шевелится в его мозгу, не отпуская его ни на шаг. Он терял рассудок. Он чувствовал, как мысли вытекают у него из головы, и когда они исчезали, Астрей уже не помнил, о чем они были.

«Он сгорит так же, как мой мир?» — спросил он у демона.

«Да», — ответил демон.

«Чем был мой мир?»

«Он был твоим домом».

«И он сгорел?»

«Да».

«Почему?»

«Из-за него».

«Из-за Аримана?»

«Да».

«Он был моим братом. Он был моим другом».

«Он — твой враг».

«Он — мой враг».

Они почти прибыли. Варп вскипал перед ними, истекающий кровью, разрываемый на части войной и колдовством. «Монолит» приближался к Планете Колдунов, словно акула, что всплывает из темных пучин океана.

Он почувствовал, как внутри поднимается еще одна мысль, когда поверхность реальности стала ближе.

«Это… это что-то значит?»

«Да, — ответил демон. — Это значит все».

Мир исчез в пронзительной белизне. Одно мгновение Ариман утопал в бытии, а уже в следующее все пропало.

Звуки исчезли. Ощущения стали сужающимся листом: воздух в легких, кружащиеся в голове мысли, грохочущая в венах кровь, бьющиеся сердца, острое серебро в груди.

Серебро.

— Время, — голос принадлежал не ему.

Ариман не узнал его, но понимал, что тот должен быть ему знаком. Он уже слышал его прежде. Тот всегда был здесь.

— Я не хочу умирать, — произнес он.

— Но ты также не хочешь жить, — сказал голос.

Вкус воздуха исчезал. Он больше не чувствовал влажного тока крови в теле. Его сердца и пронзительная боль серебра слились в одно целое.

Бум-стук. Бум-стук.

Серебро.

Серебро у него в сердцах.

Серебро обрывало нить его жизни. От него осталась всего горстка бритвенно-острых осколков. Недостаточно, чтобы сделать нож, но хватит, чтобы отлить монету, дабы заплатить паромщику. Как раз достаточно.

Серебро было родом с Терры, выплавленное слепыми кузнецами и поцелованное псайкерами, перед тем как их отдали Золотому Трону. Его разум не мог прикоснуться к нему. Все его силы попросту соскальзывали. Все, что он узнал о его происхождении, было почерпнуто из разума особы, которая выстрелила в него болт-снарядом с наконечником из этого серебра.

Он вспомнил Иобель — ту первую, краткую и в конечном итоге фатальную встречу. Он увидел дульную вспышку ее болтера и ощутил влажный стук, когда снаряд прошел сквозь сочленение в доспехах и взорвался в груди. Он почувствовал, как из тысячи порезов в плоти хлынула кровь.

Бум-стук. Бум-стук…

— Тебе не удалить их все, — сказал он Карменте, давным-давно нашедшей свою могилу в пустоте. — Два из них крюком засели у самых сердец. Закрой рану.

В некотором смысле его тогда убили, одним выстрелом.

Эон назад.

Жизнь назад.

Он почувствовал, как его воля, которая не позволяла серебру добраться до цели, наконец иссякла.

Бум-стук. Бум-стук…

Осталось лишь биение сердец, их ритм и ритм его мыслей.

«Вот и все. Когда все мистерии раскрыты и огонь бытия укрощен, остается лишь это — красный круг, бегущий сквозь плоть в ожидании конца».

Бум-стук. Бум-стук…

За пределами его безмолвного царства его тело и душу обволакивала Рубрика. Больше она в нем не нуждалась. Его воля исполнилась. Теперь от него требовалось только одно — это самое последнее мгновение.

«Все закончится здесь», — повелел он.

Серебро погрузилось в мягкую ткань. Его сердца ударили еще раз…

Бум-стук. Бум-стук.

…и умолкли.

XXIII Спаситель

Один момент — достаточно короткий, чтобы его оборвать, и достаточно длинный, чтобы удушить остаток бытия.

С поверхности Планеты Колдунов поднялся столб света, раскалываясь на лету. Ветви пульсирующего неона растеклись по небу и ударили вниз. Колдунов на полушаге прикололи к земле яркие копья. Воины Рубрики застыли, охваченные ослепительным сиянием. Живые впали в безмолвие. Из призрачных легионов вырвались ореолы рваного дыма. Стыки брони загорелись, на поверхностях всплыли золотые письмена. Гибкие сочленения треснули. Хлынувший изнутри прах спиралью влился в свет. Вместе с ними потекли голоса, звучавшие громче, чем рокот грома и рев орудий. Рубриканты взвыли, и их вопли были зовом бесконечно умирающего легиона.

Мутанты и люди, находившиеся рядом с Тысячей Сынов, иссохли в мгновение ока. Орды младших демонов шипели, рычали и сцеплялись друг с другом, пытаясь убраться как можно дальше. Большинству это не удалось, и вихри, раскручивавшиеся над воинами Тысячи Сынов, разорвали их на куски. Огни битвы и крики умирающих оборвались, поступь разрушения замерла.

Ктесий, все еще стоявший на своем диске, ощутил, как с уст сорвался последний слог, а затем огонь взорвал его душу изнутри.

Кнекку почувствовал Рубрику до того, как она накрыла его, и начал поворачиваться. Время остановилось. Свет и тьма поменялись местами. Из Кнекку выплеснулось пламя, полыхнув, коснулось Сар’ика и пригвоздило того к воздуху.

Игнис лежал на палубе «Слова Гермеса», когда его тело объяло ослепительно-белое пламя.

Вселенная затрепетала.

А затем — словно правосудие, обрушившееся с небес, — из варпа вырвался «Монолит».

Космический скиталец пробился в бытие, распоров реальность, словно пуля — шелковую ткань. Перед ним катилась волна энергии варпа. Корабли, серебряные башни и демоны перевернулись и закувыркались, наполовину выскользнув из небытия. Противоборствующие интерпретации физики разломали корпуса и тела на части, и куски камней, металла и плоти полетели к далекой поверхности. Обломки загорелись тысячей цветов. «Монолит» вошел в верхние слои атмосферы, гоня перед собой волну горящего воздуха и молний, которая захлестнула корабли, удерживавшие позиции над Городом Башен. «Слово Гермеса» завалился набок и заскользил по небосклону. «Последняя истина» треснула вдоль хребта. Духи, что были закованы в корпусе военного корабля, вырвались наружу, и ударная волна от варп-пролома разорвала их в клочья.

Психический импульс, сопровождавший вхождение «Монолита», встретился с последним моментом Рубрики, словно цунами, накатившая на извергающийся вулкан. Грубая энергия и скульптурная мощь соприкоснулись, размылись, слились. Заклинание дрогнуло.

Вопящие ореолы над рубрикантами съежились, и воины начали двигаться, тряся головами и хватая руками воздух.

Кнекку резко открыл глаза и увидел проносящуюся под ним стеклянную равнину.

Ктесий содрогнулся, и у него была секунда, прежде чем из его уст вырвалось слово.

Игнис покатился, когда «Слово Гермеса» накренился и гравитация на миг дала сбой. Он врезался в стену и рухнул обратно на палубу, словно тряпичная кукла.

Внутри своего санктума Астрей, Берущий Клятвы, вместилище отмщения Магнуса, встал. Его бронзовые доспехи текли и сияли расплавленным жаром. Хрустальное око в шлеме было ярким солнцем. Посох в руке — кривой осколок пламени в ореоле тьмы. Плащ из энергии варпа тащил следом за ним тени и крики, и подле него шла еще одна фигура, чьи крылья и когти были кромками отражений, а глаза — сыплющимися искрами. Вместе с ним поднялись и его армии, вопя в покорности и ужасе.

С насестов на корпусе «Монолита» спрыгнули демоны и ринулись к своей добыче. Из его бортов, подобно вытряхнутым из улья насекомым, выплеснулись штурмовые корабли. От поверхности агломерации оторвались военные суда, волоча из оставленных ран щупальца из плоти и ихора. Корабли открыли огонь, и залпы эктоплазмы опалили небо. Горящие снаряды размером с танк уничтожили серебряные башни. Лазерные лучи пропахали кормы военных кораблей Аримана. Мир содрогнулся. В горных склонах разверзлись трещины и поползли по равнинам. Девять солнц сошли с орбит. От поверхности планеты оторвались целые куски и взмыли в космос.

Астрей ощутил, как Рубрика Аримана, заново рисовавшая реальность, поколебалась. Демон, что делил с ним душу, был ревом в ушах, линией, подобной лезвию клинка, которая отсекала все прочие ощущения. Калитиедиес, Мемуним и другие его колдуны покачнулись, когда Рубрика стала изливать в них свой психический огонь. Астрей ментальным усилием выдернул их обратно в сознание.

+Время пришло. Момент возмездия настал. Встаньте со мной. Почтите ваши клятвы и насладитесь местью+.

Он воздел посох и резко опустил его. «Монолит» у них под ногами испарился, и они понеслись сквозь небо и багровый сумрак.

Гаумата завопил и выронил моргенштерн. Воздух вспыхнул. Черные небеса и серебряная молния придавили его к земле. Сквозь него потекли агония и сияние. Его плоть обратилась в жижу внутри кожи. Он не мог сдвинуться с места, чувствовал себя насекомым в банке для опытов, его мысли были стихающими ударами крылышек о стекло. Работало. Рубрика была внутри него. Он изменялся. Становился. Светился.

Воздух раскололся. Молот из металла и огня разбил небесный купол. Вниз несся перепутанный ком разрушенных кораблей. Энергия, текущая сквозь Гаумату, захлебнулась. От шока он повалился на колени.

Сверху дождем проливались очертания десантно-боевых кораблей, падающих сквозь легионы скалящихся демонов. Он видел их, но не мог пошевелиться, чтобы поднять оружие. Небеса вспыхнули и стали серебряными. Молнии замерцали, превращаясь в черные разломы. Воины Рубрики вокруг него содрогались, продолжая стоять на месте.

Рядом о землю что-то громыхнуло. Гаумата рывком поднялся на ноги. Демон стремительно повернулся и набросился на него. Безголовое тело существа походило на столб бледной плоти, похожее на ожившую перевернутую поганку. Из окончаний трех его рук пролился многоцветный огонь. Гаумата собрал достаточно воли, чтобы поднять перед собой кинетический щит. В его мысли впились жар и холод, когда заслон принял демонический огонь. Демон завертелся, шипя от гнева. Гаумата опустил щит и ментальным усилием вытянул огонь из плоти демона. Тот в прыжке развалился на куски. На землю просыпались хлопья обугленной кожи.

Гаумата огляделся по сторонам. Воины Рубрики оседали на землю, будто марионетки с обрезанными нитями. С неба падало все больше и больше демонов. В полукилометре от него в клубах дыма и пыли приземлился огромный десантный корабль. Колдун потянулся к ближайшим воинам Рубрики, инстинктивно зовя их по именам. Те, содрогаясь, поднялись. Гаумата поволок их вперед, и они пришли в движение, слабо поднимая свое оружие. В его разуме царила настоящая сумятица. Он ощущал Рубрику на краю сознания, все еще присутствовавшую, но постепенно отступавшую подобно откатывавшим от берега волнам.

Гаумата раскрутил вокруг себя огонь и метнул в кучу прыгающих демонов, превратив их в черную слизь, и едва не упал снова. Его силы были на исходе. Конечности стали как будто чужими.

Все замышлялось не так. Рубрике следовало усиливаться. Мир должен был меняться…

Еще один корабль врезался в поверхность, подняв вокруг себя стену обломков. Борта первого открылись, и из тьмы внутри выплеснулась размытая волна. В хор сражения влились новые крики, когда орда устремилась вперед.

Гаумата поднял руку, его пальцы запылали от жара, а доспехи покрылись изморозью.

И сила Рубрики заструилась сквозь него вновь.

Кнекку едва не рухнул с небес, когда Рубрика отступила и затем нахлынула с новой силой. Мощь заклятия заставила Сар’ика кубарем полететь вниз, судорожно взмахивая крыльями. Они выровнялись у самой земли, остановились и начали набирать высоту. Битва шла позади них, небо над ними превратилось в массу железа и вспышек света. Все казалось отдаленным, будто они остались совсем одни. Но это было не так. За ними шли живые и нерожденные, оставляя после себя расколотый свет и завихрения тошнотворных цветов. Там были люди и мутанты-воины, призванные орды и демонические машины. Они встретились с армиями с небес и слились в кипящее море. Воздух прошивали куски пылающих обломков. Падающие с неба тела и крики умирающих вздымались и погружались в гром психического разряда.

+Оставайся со мной, брат, — сказал Кнекку Сар’ику. Из раны в груди все еще сочилась кровь, Рубрика текла сквозь его плоть и мысли. — Что бы ни случилось, оставайся со мной+.

Эпицентр творящегося катаклизма лежал перед ними — группа фигур среди спиралей из тел, соединенных между собой нитями света и теней. Стоило ему бросить на них взгляд, он почувствовал, как воздух уплотнился и замерцал. Ввысь поднялись каменные глыбы и обломки зданий, будто подброшенные на туго натянутом одеяле. Из появившейся на орбите агломерации прямо вниз падала комета. Кнекку ощущал внутри яркого шара фигуры, окаймленные ореолами и окрыленные ослепительным сиянием.

Астрей расправил сознание, и его мысли стали крыльями. Сначала две пары, затем три, а потом целый нимб мерцающих перьев. От их кончиков разошелся оранжево-розовый жар, когда те рассекли воздух. Рядом летели демоны, по собственной воле возникая и выскальзывая из бытия, их очертания были кольцами оперенного пламени. Колдуны падали следом, связанные с ним ментально. Из их глаз и с рук сыпались огонь и молнии. Из облаков, что формировались за ними, проливался черный кислотный дождь. От поля брани далеко внизу к ним потянулись лучи лазерного огня и косы света. Астрей смахнул их. На поверхности его разума рассмеялось отмщение Магнуса Красного, и он ощутил, как в него полились шепоты, открывая тайны, подтягивая к нему мир и заставляя его раскрыться перед ним.

Астрей поглощал хлеставшую по нему энергию. Он чувствовал, как его бессвязные мысли вырывают из разрушенного города куски каменной кладки размером с танк. Повсюду, словно парус в шторме, полоскались нити Рубрики Аримана. Он видел, как заклинание танцует в варпе, видел, как его структура содрогается, пытаясь сохранить свою целостность. Внутренний взор Берущего Клятвы наполнялся гениальным узором, и часть его поразилась совершенству заклинания.

«Оно прекрасно», — подумал он.

Под ними начала вырисовываться земля. Ее покрывали спирали фигур, некоторые из них стояли, другие пытались подняться на ноги. Это были воины Рубрики и последователи Аримана. Астрей узрел борющуюся внутри них Рубрику, которая рвала их на части, мечась между разрушением и чудом.

«Вот, — раздался голос отмщения у него в мыслях. — Вот он».

И он узрел фигуру, стоявшую в самом центре спиралей. Возле находились две другие фигуры, сжимавшие в руках оружие и соединенные с Ариманом нитями молний. От них отслаивались струпья огня душ, пока те силились прийти в движение. Рубрика захлестывала и разрывала их на куски, пытаясь остаться целостной. Только Ариман был неподвижным — единственная точка света в эпицентре разрушения.

«Вот видишь, — произнес его голос, — я держу свои клятвы».

Астрей врезался в землю, расколов корку спекшегося стекла. Калитиедиес, Зуркос и Мемуним приземлились мгновением позже. Они боролись с затягивавшей их в свои объятия Рубрикой, но ему хватало сил, чтобы защитить и их также. Колдуны поднялись; посох, меч и топоры потускнели от колдовской изморози. Два колдуна рядом с Ариманом заставили себя ринуться вперед. Астрею были ведомы их имена — Киу и Гильгамош. Когда-то он знал их, давным-давно, во времена службы Ариману. Они были ему кем-то вроде братьев.

+Взять их+, — повелел он.

Киу воздел меч. Из острия вырвалась волна энергии, принявшая форму лезвия. Зуркос поднял руки и вырвал меч Киу из бытия. Гильгамош бросился перед Ариманом, и его фигура превратилась в тень. Калитиедиес шагнул вперед, и под его поступью треснула земля. Перед ним, словно кинжалы, брызнули осколки стекла. Киу стиснул кулак, и стекло рассыпалось в пыль. Мемуним ринулся в атаку, формируя перед собой черный диск. Прямо перед ним во вспышке света материализовался Гильгамош и рубанул вниз. Мемуним принял удар на щит. Свет и звук на мгновение исчезли, а затем накатили снова. Калитиедиес запел. Воздух начал уплотняться. Киу обволокло мерцающим жаром, который затем испарился, утянув за собой энергию. Сотни слоев силы и мысли формировались и исчезали, пока разумы Тысячи Сынов схлестывались и рубили друг друга.

Астрей чувствовал все, но не следил за происходящим. Его единственное внутреннее око было приковано к застывшему Ариману. Берущий Клятвы сделал шаг и заскользил сквозь бой подобно ножу, волоча крылья по растрескавшейся земле. Его доспехи заблестели вспышками отражений, когда Рубрика снова выбелила тьму и похитила свет.

«Он пытается удержать Рубрику, — сказал голос его мыслей. — Он не отпустит ее. Она трещит по швам, но он знает, что она сработает, что ее можно завершить, что ему почти удалось, что он почти победил».

Астрей поднял руку и прикоснулся к лицевой пластине Аримана. Он ощутил прямо под ней циклон колдовства. Ариман все еще был тут — почти мертвый, но на пороге жизни, пока Рубрика впитывала в себя последнюю секунду его существования.

+Я здесь, старый друг, — послал Астрей; крылья затрепетали от энергии и жара битвы у него за спиной. — Я знаю, ты слышишь меня. Я здесь, и я хочу, чтобы ты знал: я отнял у тебя все, о чем ты когда-либо мечтал и ради чего пошел на жертву. Твоя Рубрика закончится прямо сейчас, Ариман, в момент, когда могла получиться. Твои сердца мертвы, но ты пока здесь, застрял между устремлением и целью. Вырвись, отступи от края и защити себя — и Рубрика не удастся. Не делай ничего — и я разорву твой разум и душу, когда последние нити надежды выпадут у тебя из рук. Ты умрешь не в самопожертвовании, но в поражении. — Берущий Клятвы поднес к подбородку Аримана палец-лезвие. — Выбирай+, — заключил он, и демон отмщения у него в душе рассмеялся.

Диск Кнекку влетел в шквал психической энергии вокруг Аримана. Он завопил, когда сквозь него прокатился взрыв противоборствующих сил. Возвышающаяся спираль энергии рвала воздух. Перед Ариманом стояло существо, закованное в бронзу, со сложенными за спиной крыльями и рукой у горла колдуна. Кнекку ринулся к ним. Диск завизжал и треснул надвое, рассыпая за собой чешуйки из камней, плоти и металла. Кнекку прыгнул. Оставшееся сердце бешено грохотало. Его воля, душа и сущность перетекли в ядро копья. Облаченная в бронзу фигура была окаймленным ореолом присутствием, целиком сосредоточившимся на Аримане.

Стычка вокруг двух фигур приостановилась, когда сражавшиеся обратили разумы на него. Сар’ик нырнул к ним, окружив себя призрачными образами и клубками силы, отражая огонь и молнии. Ариман и демон были прямо под Кнекку, ауры их присутствия представлялись горами света во мгле варпа. Он приземлился, перекатился и ударил. Лезвие копья срубило вершок демонических когтей.

Астрей пошатнулся. Волна психической энергии впилась в руку. Броня отогнулась и стекла на землю. Демон внутри него закричал, когда пропасть между их слившимися душами наполнилась мыслями и воспоминаниями.

Башня под синим небом.

Красный плащ, развевающийся на ветру.

Влажная камера, наполненная запахом крови и звоном цепей.

«Я отниму у тебя глаз, — сказал злобный голос из тьмы, — ради мудрости».

И колдун оказался перед ним с копьем, похожим на застывший разряд молнии. Демон внутри выкрикнул имя.

«Кнекку!»

Черная кровь еще капала с отраставших заново когтей.

Кнекку увидел, как существо отшатнулось. Мгновение задрожало на краю будущего. На бронзовых доспехах существа извивались черные вены, крылья били в наполненном дымом воздухе. Оно встряхнулось… и ринулось вперед.

Кнекку раскрутил копье, разворачиваясь по инерции от первого удара, но знал, что ему конец. У него больше ничего не осталось. Он вложил всю свою волю в нанесенный только что удар, истратил все до последней капли. Он был ничем. На существо налетел Авениси, жаля его скорпионьим хвостом и вопя на демоническом языке. Существо сбило фамильяра тыльной стороной ладони. Авениси свалился на землю, и его изломанное тело объяло пламя.

«Контроль».

Нет, он был не ничем. Он был сыном Магнуса и слугой Алого Короля. Он был верным до последнего. Он был защитником его владений.

«Контроль».

Кнекку отвернулся от возвышавшегося над ним создания. Он не знал, почему оно здесь. Это не имело значения.

«Контроль».

Здесь был Ариман, статуя, закованная в ветвящиеся молнии.

Кнекку прыгнул, обратив острие копья к небу.

«За тебя, мой отец, — промолвил он в тишину. — За тебя, мой король».

Молния Рубрики коснулась наконечника копья в тот же миг, когда Кнекку по инерции врезался в Аримана. По древку заплясали дуги белого света. И Ариман упал, и теперь Кнекку оказался в сердце Рубрики, а заклинание стало изливаться через него, заземлившись в его душу.

Ариман падал.

И падал.

И падал.

Мир внезапно уменьшился, как будто время смялось в шар.

«Нет», — закричал он, но у него не было голоса. Остались лишь постепенно стихающий звук тысяч голосов и колодец тьмы, разверзшийся под ним.

Нет.

Нет.

Он увидел над собой яркий сполох.

Кнекку захлестнул океан имен и энергии. Рубрика нашла новую ось вращения, нашла свою цену, и ею был он. Кнекку ощутил силу, ощутил огонь богов как кровь на своих руках и время как последнее дыхание на устах.

«Контроль — это все».

— Чего ты хочешь? — как будто произнес голос, и Кнекку показалось, словно он увидел под собой всю вселенную подобно земле, видимой с башни невозможно высокой крепости. Увидел, что мог сделать Ариман, увидел, что могло произойти и что могло произойти опять. Он был жертвой, которая принесет обновление. Он отнял эту роль у Аримана, и поэтому сейчас Рубрика принадлежала ему. И только он мог выбирать, как она закончится.

— Нет, — раздался голос, и Кнекку показалось, как будто он увидел падающего Аримана, с отчаянием на лице тянущего к нему руку.

— Это должно закончиться, — отозвался Кнекку. — Круг нужно разорвать.

— Нет! — закричал Ариман, пока тьма разрасталась, а он становился меньше. — Прошу. Это судьба нашего легиона. Не тебе ее выбирать.

— Нет, не мне. — Он замолчал, почувствовав, как последняя искра воли меркнет и он умирает. — Но и не тебе.

XXIV Перекованный

Рубрика завершилась громовым раскатом. Ударная волна прокатилась по реальности и сквозь вари. Армии рухнули на землю. Демонов разорвало на обрывки теней, а затем тени смялись в ничто. Военные машины стаями обрушились с небес. Пыль и обломки оторвались от поверхности, осколки металла и камней падали без единого звука. Последним в небытие отправился Дитя Погибели, вопя от неутоленной ярости и со стучащей по броне жатвой черепов.

После ударной волны на землю опускалась тишина, словно пожарное одеяло поверх пепелища. По всей поверхности Планеты Колдунов катящаяся волна пыли и дыма пожирала звуки и скрадывала очертания. Из клубов, будто мачты затонувших морских кораблей, торчали верхушки покосившихся башен. Армии смертных и машин лежали грудами, и мертвецы были неотличимы от лишившихся чувств. Среди наклонившихся башен в каскаде осыпающихся обломков сотрясался раненый титан. Обитавшего внутри демона вырвало из металлического носителя, и последние совращенные системы могли лишь слабо дергать конечностями и взывать прерывистой статикой. В пустоте парили призрачные очертания. Военные корабли и летающие башни дрейфовали, будто оглушенная рыба, медленно переворачиваясь в незримых потоках.

Внутри порочной реальности Ока Ужаса волна выглядела как переливающаяся завеса пульсирующего света. Демоны, попавшие в нее, вопили и пытались выплыть, но в итоге их утягивало вниз и рассеивало пеной. Далеко за границей Ока, в дальних мирах спящие пробудились от кошмарных снов о падающих башнях. В залах Терры апекс-астропат Безмолвной Горы сморгнул кровавые слезы. На далеком Макрагге рука главного библиария Ультрамаринов внезапно задрожала, когда он вытягивал карту из Таро Императора.

И пока волна парадокса катилась все дальше по галактике, среди пыли и руин в самом ее эпицентре начали подниматься первые фигуры.

Мир Ктесия заволокла пыль — от края до края, сверху и донизу, скрыв за собой землю и небо. Он вращался в воздухе. Старик чувствовал, как с чем-то сталкивается, отмечал боль, но она казалась отдаленной, будто бы принадлежавшей иной его версии сразу за следующей дверью. На него накатило безмолвие. Тело Атенеума отлетало все дальше, его конечности были безвольными, глаза — темными провалами.

И тут Ктесий осознал, что перестал говорить. Имя Алого Короля было завершено. Он произнес его. Он призвал его.

«Где…» — начал было думать он.

Из сумрака поднялась исполинская тень, пожирая свет и вытягиваясь до самого неба.

Сар’ик тяжело поднялся с земли. Его крылья были изорваны и кровоточили. Горло забивала пыль, стоило сделать вдох. По ту сторону вихрящейся завесы двигались тени. Меч у него в руке казался мертвой тяжестью, кожа стала скользкой от пота. Он боролся с двумя врагами, когда Рубрика отшвырнула его на землю. Он не видел тех, с кем сражался, и у него не оставалось сил, чтобы попытаться найти их с помощью разума.

На мгновение Сар’ик задался вопросом, где Кнекку и куда подевались армии, которые затопили равнину позади них.

Затем он услышал рев. Это был рев возвращения, и триумфа, и перерождения. Колдун отступил. Сквозь клубы пыли неслась черная тень, раздвигая их и катя перед собой дуги статических разрядов. Он увидел лежавшие на земле фигуры, некоторые из них пытались подняться, другие оставались неподвижными. Сарк’ик не знал, союзники это или враги. Он поднял меч.

Тень накрыла его прежде, чем он успел пошевелиться. Пылевое облако рассеялось, и из него вышла фигура из света и литых мышц. На ее груди извивалась пара огромных рогов, а в центре головы, увенчанной листьями сине-белого пламени, сияло единственное око.

Фигура остановилась. Сар’ик рухнул на колени. Око Алого Короля вспыхнуло, воззрившись на него.

+Встань, мой воин!+

И Сар’ик почувствовал, как его разум и конечности наливаются силой, когда он поднялся на ноги.

+Владыка…+ — начал он, но Алый Король уже пронесся мимо, словно торнадо.

Глаза Аримана открылись. Перед ним клубилась пыль. Мир дрейфовал мимо. В ушах звенело безмолвие. Он сделал вдох. У воздуха был привкус металла, сахарной ваты и прогорклого вина. Его разум был зеркальным отражением пылевой мглы над ним. В голове постепенно начали формироваться мысли.

«Рубрика…»

Он вспоминал…

Еще один вдох. Он был жив…

Он был жив.

Рука Аримана инстинктивно поднялась к груди и резко отдернулась. Сердца бились, острое серебро больше не впивалось глубже с каждым вдохом. Он был цел. Он был жив.

«Я потерпел неудачу, — вспыхнула мысль. Ощущение жизни дотекло до самого дна его сознания. Он закрыл глаза. Его охватывало оцепенение. — Я потерпел неудачу».

Скрежет брони заставил его вновь поднять веки. В вихрящейся пыли вырисовывалась фигура.

— Ариман, — произнесла она.

Игнис? — прищурившись, спросил он; дисплей шлема окаймляла статика.

На него глядело лицо Игниса. На его неподвижных чертах мерцали вытатуированные линии. Он склонил голову набок и протянул Азеку руку:

— Хватайся, Ариман.

«Вставай».

Астрей попытался подчиниться, но тело ему не повиновалось. Он ничего не видел. Варп был непроглядной бездной, словно море, на миг застывшее в совершенной неподвижности.

«Вставай, глупец!» — прошипел демон.

«Это ты? — уточнил Астрей, пытаясь вспомнить, как шевелить конечностями. — Что происходит?»

«Двигайся, если хочешь прожить еще хотя бы секунду!»

«Что происходит? Кто я? Что я?»

«Ты будешь ничем, если не подчинишься! Он идет».

В размытом пятне ощущений Астрей нашел свои ноги и дернулся, чтобы подняться, но почувствовал, как поверх его кожи что-то движется. Доспехи?

Пальцы казались неправильными, слишком длинными, слишком острыми.

В сознании что-то было — что-то извивающееся и черное. Что это такое? Почему оно там? Кто он такой?

Астрей тряхнул головой. Вдалеке что-то появилось — сияние, разгоравшееся ярче и ярче.

«Двигайся!»

Он ощутил, как его нога дернулась, словно на веревке.

Из мглы вырвался свет. К небу взвилось пламя, и перед ним в бытии появилась увитая гибкими мышцами фигура. За спиной исполина проглядывались другие очертания, но они оставались неразличимыми. Астрей чувствовал, что должен бежать, что должен биться, вот только не знал, как именно. Он не мог вспомнить, что здесь делает. На задворках его разума что-то шевелилось, с шипением пытаясь зарыться как можно глубже.

+Выходи, — произнес Алый Король, и его голос раздался внутри Астрея и повсюду вокруг него. — Ты проиграл. Не прячься за кожей смертного+.

+Узурпатор!+ — слово вырвалось из его разума прежде, чем он понял, что происходит.

Крылья на спине Астрея расправились и подняли его в воздух. Он ощутил, как изнутри давит варп; его кости удлинились, когти обратились в косы, челюсть вытянулась и поросла стеклянными клыками. Сам он ничего не делал, только почувствовал, как что-то внутри бросило его тело на Алого Короля. Из глаз Астрея полыхнул холодный свет. Луч впился в грудь Магнуса, но тот не сдвинулся с места. Медная кожа треснула, и из раны брызнула золотая кровь.

+Ты слаб, — сказал Алый Король. — Я всегда был слаб, когда меня вела месть. У тебя больше ничего не осталось, ты полностью осушил и себя, и своего носителя. Единственная твоя надежда — это подчиниться и снова стать частью нас+.

Наблюдавший изнутри себя Астрей увидел, как зарычал и бросился вперед, когти замерцали льдом и пламенем, потянувшись к синему оку на лице Алого Короля.

+Но даже если ты не подчинишься… — промолвил тот и поднял руку. Движение было медленным, но таким стремительным, что Астрей ощутил удар прежде, чем увидел его. Алый Король пробил доспехи и душу Астрея и стиснул кулак. — …ты — это я, и ты не ослушаешься меня+.

Время замерло. Астрей ощутил, как внутри него что-то извивается, ощутил, как его шипы впиваются глубже. Затем мгновение прошло, и Алый Король вырвал из него демона. Полыхнули боль и гнев, и он повалился на землю со сломанными крыльями и текущей из глаз, ушей и рта кровью.

Алый Король поднес руку к единственному оку. В его хватке билось что-то похожее на тень, отбрасываемую массой рогов. Под глазом Алого Короля широко разверзся горящий рот. Он сомкнулся на сущности демона, который делил душу с Астреем. Пылающее око закрылось. Алый Король как будто увеличился в размерах, вытягиваясь, его тень разбухла. Ревущая пыль закружилась в воздухе, словно мир вдохнул ее в себя. Глаз открылся. Красный исполин посмотрел на Астрея.

Тот ждал.

+Мне жаль+, — произнес Алый Король.

Затем он свернулся в пыль и исчез.

Астрей лежал на земле, раскинув искаженные конечности и ожидая смерти, которая все не приходила. Постепенно, одно за другим, начали возвращаться воспоминания.

Он перекатился на колени, сжимая голову. Его шлем растворялся, и кровь, текущая из глаз, падала мимо пальцев в пыль.

Перевертыш протягивал руку Ариману. Колдун смотрел на нее.

— Хватайся, — снова произнес он голосом Игниса.

«Прими ее — и для тебя все закончится прямо сейчас, — напевал Перевертыш про себя. — Прими ее — и получи положенную награду. Получи мир забвения».

Ариман не двигался.

«Ты должен принять этот дар, не ведая о нем, — сказал Перевертыш самому себе. — Как ты служил в неведении, так и твоя награда должна быть принята в неведении. Ты сделал уже достаточно, и наш повелитель удовлетворен. Вот твоя награда. Возьми же ее».

— Как ты здесь оказался, Игнис? — спросил Ариман.

— Я проделал длинный путь, — ответил Перевертыш.

Какой-то миг Ариман оставался неподвижным, а затем потянулся к руке.

— Где остальные?

— Это важно?

Пальцы Аримана немного отстранились, его кисть заколебалась в дюйме от ладони Перевертыша.

— Рубрика… — начал Ариман.

— Закончена.

— Она не удалась, — промолвил колдун. — Я проиграл. — Перевертыш услышал в словах заминку — не просто отчаяние, но… почти вопрос. — Я проиграл, Игнис? Где рубриканты? Они выжили? Они… изменились?

Вопрос словно подхватил ветер.

И Перевертыш ощутил, как к нему обращается голос столь необъятный, что то был звук падающей пыли, и далекие крики умирающих, и треск огня по ту сторону пустоты:

«Оставь его, дитя мое. Он все еще может станцевать для меня. Мир пока не его удел. Пока нет».

Перевертыш уронил руку и отступил назад. Он чувствовал себя опустошенным. Он заберет эти воспоминания из жизни Аримана. Колдун никогда не вспомнит мимолетную встречу. Перевертыш предположил, что это было своего рода даром, вот только не тем, ради которого он пришел изначально.

Азек смотрел на демона.

На мгновение Перевертыш позволил своему первому лицу — своему настоящему лицу — взглянуть на него.

Единственный выдох изумления.

Затем между ними опустилась пелена пыли, и Перевертыш и все воспоминания о том, что он был здесь, растаяли.

XXV Поражение

Хватайся, — раздался голос.

Ариман поднял глаза, сморгнув с дисплея шлема размытое пятно статических помех. Повсюду клубилась пыль. Он стоял на коленях, вокруг его доспехов трепетали изорванные лохмотья. Возле него, наполовину погребенный под песком, лежал Черный Посох, холодный и безмолвный. Колдун моргнул, но болезненный туман по-прежнему наполнял череп и затуманивал взор.

— Хочешь здесь умереть? — снова произнес голос, и на этот раз глаза Азека нашли говорившего.

Над ним высился Ктесий. Призывающий демонов одной рукой опирался на свой посох, другая же была вывернута под неестественным углом. Одеяния и пергаментные полоски на доспехах полностью выгорели, сама броня представляла собой обломки погнутых пластин и обнажившуюся проводку. Он был без шлема и сейчас даже сильнее, чем обычно, походил на ходячего мертвеца.

— Если да, то ты на верном пути.

— Я проиграл, — сказал Ариман — это было единственное, что он смог выдавить из себя.

Морщинистое лицо Ктесия растянулось в ухмылке:

— Не в первый раз, но если ты не хочешь, чтобы он стал и последним, нам пора идти.

Ариман обнаружил, что улыбается под маской шлема.

Он взглянул на протянутую руку старика. Его пальцы тряслись от усталости. Азек заколебался.

«Ты проиграл!» — закричал голос у него в черепе.

Колдун схватил протянутую руку.

— Неужели я вселил преданность в твою вольную душу, Ктесий?

— Ты был куда приятнее полумертвым, — прошипел призывающий, и, зарычав от напряжения, поднял Аримана на ноги.

Мгновение они стояли, а затем Азек, пошатнувшись, сделал шаг вперед.

— Думаю, тебе нужно это, — сказал Ктесий, кивнув на Черный Посох, что медленно тонул в скапливающейся пыли.

Ариман посмотрел на посох, а затем подобрал его. Из гребня рогов посыпались струйки праха.

— Где… — начал было он, но призывающий демонов уже уходил.

— Где-то не здесь.

— Атенеум?..

Ктесий, не поднимая глаз, покачал головой. Пыль была повсюду.

— Исчез, и нам остается надеяться, что мы не узнаем о его судьбе.

— А рубриканты?

Секунду старик молчал.

— Я их не искал, — наконец осторожно произнес он.

— Тогда давай поищем, — сказал Ариман и ощутил слабую искру надежды в мыслях.

«Проиграл ли я? Могло ведь сработать. Даже с жертвой Кнекку она могла…»

— Если ты того хочешь, — ответил Ктесий, но Азек не услышал ни слов, ни свинца в их тоне — он уже шагал сквозь багровые сумерки, чувствами прощупывая окружение.

Они нашли Астрея прежде, чем увидели кого-то из живых или мертвых. Библиарий-отступник стоял на коленях, его глаза были пустыми провалами. Крылья и когти стекли с его тела, доспехи лежали вокруг потускневшими обломками. Ктесий заметил Астрея первым, и его рука сомкнулась на плече Аримана раньше, чем он задумался, что делает.

— Это он, — шепнул призывающий демонов. — Не стоит…

— Думаю… — произнес Ариман и осторожно стряхнул руку Ктесия, — думаю, тут мне нечего бояться. — Он посмотрел на коленопреклоненную фигуру. — Не сейчас.

Ктесий хотел что-то сказать, но в голову ничего не приходило.

— Астрей, — окликнул Ариман, подойдя ближе к неподвижной фигуре. — Брат?

Голова медленно поднялась, и Азек увидел, что вокруг пустых глазниц запеклись потеки крови.

— Я никогда не был твоим братом, Ариман. Это была первая ложь, в которой ты меня убедил.

— Я не лгал.

Астрей запрокинул голову, широко распахнул рот — и из его горла вырвался сиплый рык. Ктесию понадобилась секунда, чтобы понять, что это был смех. Он медленно затих, и Астрей покачал головой:

— Ты хотя бы понимаешь, что натворил?

Ариман потянулся и стянул шлем. В углублениях на лице залегли тени.

— Я думал, что ты мертв, Астрей, — сказал он. — Что ты принял желанную смерть от рук тех, кто причинил тебе зло. Я думал, ты нашел искупление в своих глазах.

— В своих глазах? — Астрей затрясся от шутки, понятной только ему. Его щеки и губы окрасились свежей кровью. — В своих глазах.

Какую-то секунду единственными звуками были шуршащий свист пылевого ветра и угасающее дребезжание смеха.

— Зачем ты сделал… это? — наконец спросил Ариман.

— Зачем? — Пустые глазницы Астрея уставились на них. — То, что тебе нужно спрашивать, уже должно сказать тебе достаточно. Ты разрушаешь и извращаешь одним своим существованием, Ариман. То, что ты не видишь этого, — единственное обличение, которое я могу произнести.

Ариман покачал головой:

— Мне жаль.

Астрей на мгновение замер, а затем поднялся. С иссеченной шрамами плоти посыпалась пыль. Он двигался медленно, как будто движимый в равной мере и волей, и силой мышц.

— Мне не нужна твоя жалость, — сказал библиарий, сделав полушаг в пылевое облако. — Мне и так хорошо. Я пришел сюда увидеть, как все твои мечты будут разбиты. Ты пришел сюда найти спасение. Мы оба сломлены снова, но только я… — он потянулся к земле, наполовину скрытой пылевым покровом, — только я получил то, ради чего пришел.

Из разума Астрея выскользнуло бормотание воли. От усилия из его носа и ушей хлынула кровь.

+Восстаньте!+ — приказал Астрей.

И медленно, словно всплывающий из морской пучины обломок, из земли поднялся воин Рубрики. В его глазных линзах горел холодный свет, пронизывая сумрак. Ктесию не нужно было касаться его разумом, чтобы понять, что он так и остался скорлупой, в которой дребезжит голос потерянной души.

Ариман не сводил глаз с одинокого рубриканта. Пыль позади него истончилась, как будто была пологом, разделившимся словно по подсказке. Из нее начало подниматься все больше воинов. В их глазах засиял мертвенный свет, когда они повернулись к Ариману.

Астрей отступил.

— Взгляни на свои труды, — сказал он.

Азек медленно опустился на колени. Черный Посох задрожал у него в руке, шлем выпал. Глаза колдуна оставались открытыми и прикованными к неторопливо встающим фигурам.

Астрей вновь обратил пустые глазницы к Ариману, всем видом выражая мрачный триумф, а затем повернулся и похромал в сумрак.

— Куда ты идешь? — окликнул его Ктесий. — Ты не выживешь.

Астрей замер и полуобернулся. Призывающему показалось, будто заметил вспышку веселья на окровавленном лице.

— Ты сломлен, — сказал он, все еще не зная, зачем это говорит. — Ты слеп.

— Да, слеп, — кивнул Астрей и пошел дальше. — Он хорошо меня научил.

Изгнанники бежали во второй раз. От трепета и ужаса их появления осталась горстка рассеянных сил и дезорганизованная стайка кораблей. Немногие осмелились встать у них на пути. Для этого у них оставалось слишком мало воли; злость иссякла вместе с силой.

Пыль на поверхности Планеты Колдунов постепенно оседала. Из дымки начали проступать разбитые башни и барханы обломков. Выжившие мутанты, пошатываясь и блея, сбивались в стада. Колдуны Магнуса поднимали головы и отправляли в эфир первые мысли. Они ощущали, как десантно-боевые и штурмовые корабли с ревом уносятся в небеса. Они видели, как зависшие над городом военные суда разворачиваются и отходят обратно во мрак космоса.

+Следует остановить их, владыка+, — послал Сар’ик, наблюдая за неровным строем кораблей, улетавших сквозь истончающуюся пыль.

Аура присутствия Алого Короля позади него хранила молчание, ее очертания были столпом света вокруг человеческой тени.

+Если будем действовать сейчас, то сможем уничтожить их раз и навсегда+, — снова послал Сар’ик, наблюдая за тем, как все больше огоньков покидает поверхность и несется по небу.

+Нет, — послание Алого Короля отдалось низким рокотом в мыслях Сар’ика, — они лишь повторили свое первое преступление. Поражение — уже достаточное правосудие и наказание+.

Сильван Йешар рыдал в сумраке навигационной башни «Слова Гермеса». С каждым скрежещущим вдохом на спине навигатора с хлюпаньем открывались и закрывались щели. Корабль содрогался, оживая, и он понимал, что все пошло не по плану, он видел это несмотря на то, что пытался ослепить себя. Он был жив, но знал, что теперь придется выполнить свою функцию, и медленно заскользил по полу к навигационному креслу.

+Сильван?+

Голос принадлежал Ктесию, и на миг навигатор задался вопросом, куда подевался Игнис. Затем мысль угасла, ибо на самом деле она не была важной.

— Да, повелитель, — произнес он, — я знаю. Мы бежим.

Закутанная в плащ фигура Магнуса наблюдала за костром из теней пещеры. В его одиноком глазу плясал свет. В клетке огня он видел, как «Слово Гермеса» отступает от Планеты Колдунов. Он кивнул и провел рукой над огнем. Пламя взревело, став бесконечно тянущимся вверх столпом света, а затем рассыпалось обратно в холодные угли. Фигура в плаще поднялась и повернулась, конечности задрожали, как будто старческие мышцы боролись с усталостью. Он заковылял в сумрак. Образы остывающего огня и пещеры позади разрушились и распались в ничто.

XXVI Рубрикант

Ктесий захлопнул люк в покои. Игнис ждал в коридоре. Без автоматона магистру Разрухи словно бы чего-то недоставало. Игнис полностью излечился, за исключением того, что он совершенно не помнил, что же с ним произошло. Во время битвы на него что-то напало. Разорванный корпус Жертвенника поведал часть неоконченной истории, но сейчас загадки были наименее важной из их текущих забот.

— Он говорил? — спросил Игнис.

Ктесий покачал головой:

— Ни единого слова или мысли.

Игнис кивнул. Татуировки на его лице остались неподвижными. Они обменивались этими словами достаточно раз, чтобы те превратились в нечто вроде мрачной формальности. Оба предпочитали закрывать свои разумы, когда им не требовалось прикасаться к варпу. Безмолвие Аримана, казалось, просочилось во всех выживших.

Многие дни и недели миновали с тех пор, как они бежали с Планеты Колдунов. За это время Ариман ничего не говорил и не покидал покоев. Киу, Гаумата, Гильгамош и Ктесий самостоятельно забрали с поля битвы все войска и технику, какие только сумели, но Ариман прибыл молчаливым. Он брел туда, куда его вели, ни на что не глядя, ничего не говоря и ни о чем не думая. Только достигнув своих пустующих покоев, Азек краткий миг шел по собственной воле. Ктесий увидел, как Ариман достал из металлического ящика почерневший и помятый шлем, макушку и клювообразный нос которого покрывала копоть. Ариман просто сидел с ним, снова и снова крутя в руках. — Что нам делать? — спросил Игнис.

— Не знаю.

Ктесий потер глаза и тяжело вздохнул. Он изумил самого себя тем, что не ушел. То, что он возвращался сюда снова и снова, пытаясь вытянуть из Аримана хотя бы слово, было для него слишком непонятным. То, что Игнис ждал снаружи в ожидании вестей, было фактом, удивляться которому у Ктесия уже попросту не оставалось сил.

— Не знаю, — повторил он, устало пожав плечами.

Под быстрой поступью Гауматы дрожала палуба. Кучки рабов и смертной команды разбегались с его пути.

+Ктесий! — крикнул он, и спроецированное послание острой болью впилось в череп. Его разум был ослаблен минувшей битвой и последствиями второй Рубрики. — Игнис!+

Ни Ктесий, ни Игнис не ответили. Их разумы — как это теперь происходило все чаще — были сокрыты и угрюмо безмолвны. Гаумата пробормотал про себя проклятие и направился в боковой коридор. Здесь людей было поменьше. Даже сервиторы Игниса, казалось, избегали теперь ходить возле покоев Аримана.

Он свернул за угол и едва не врезался в Игниса. Магистр Разрухи резко отступил назад, электротату на его лице удивленно дернулись. Ктесий, стоявший позади него, походил на согбенную тень.

Братья, — выдохнул Гаумата. Ктесий нахмурился и уже собрался что-то спросить, но тот опередил: — Нужно привести его. Нужно привести его немедленно.

Воины Рубрики стояли в совершенном безмолвии и неподвижности. У некоторых из них на доспехах все еще оставались следы битвы. Броня других была девственно-чистой, синяя краска ярко блестела в свете прожекторов. Игнис не смотрел на них. Его глаза, да и глаза всех остальных, были прикованы к фигуре, находящейся в центре сформировавшегося вокруг нее круга.

Доспехи одинокой фигуры были точно такими, как у прочих, их пластины покрывали просперианские руны и окаймляло серебро с золотом. От остальных ее отличали лишь цепи, которыми ее запястья приковали к скобам в палубе. Цепи — и шлем с высоким гребнем, стоявший на полу рядом.

Игнис понял, что с момента, как они спустились за Гауматой в трюм, не может отвести от фигуры глаз. А что еще ему оставалось перед лицом невозможного, перед лицом чуда?

+Он единственный?+ — спросил Ариман.

+Да, — ответил Гаумата. — Не знаю, как я не ощутил итого раньше, но все остальные воины Рубрики на корабле были обследованы. Он… — Его голос стих, и Игнис догадался, что Гаумата тщетно пытается найти определение. — Он единственный. Должно быть, мы забрали его с поверхности вместе с другими воинам Рубрики. Не знаю, как я упустил… отличие+.

Ариман не ответил, но шагнул ближе к закованной фигуре. Игнис ощутил импульс воли, и цепи рассыпались. Одинокая фигура вздрогнула, ее глаза метнулись туда, где только что были исчезнувшие оковы, а затем на Аримана.

+Все хорошо+, — послал Азек, а затем заговорил настоящим голосом.

— Тебе нечего бояться. — Он протянул руку, и одинокая фигура снова вздрогнула. — Я — твой брат, — сказал Ариман и кивнул на стоявших за спиной Игниса, Ктесия и Гаумату. — Мы — твои братья.

Фигура пробежались взглядом по магистру Разрухи и остальным, а затем перевела глаза снова на Аримана.

— Мои братья?

— Да, — подтвердил Ариман. — Ты не помнишь?

— Я помню… — Фигура хмуро оглядела пространство трюма. — Я помню… свет… ослепительный свет… — Челюсти и губы еще секунду шевелились, но больше не было сказано ни слова.

+Когда я обнаружил его, он говорил только это, — послал Гаумата. Я прикоснулся к его разуму. Он пуст, ни единого воспоминания, кроме этого яркого света. Для него как будто ничего не существовало до… до Рубрики+.

Ариман медленно покачал головой, а затем взял фигуру за плечо. Его бронированные пальцы царапнули керамит.

Нет, одно ты ведь помнишь, да, брат? Я вижу это. Глубже, за светом. Ты помнишь кое-что еще.

Фигура посмотрела на руку Аримана на своем плече. Под гладкой, без единого шрама, кожей плавно двигались мышцы Игнис видел, как у него на шее неспешно пульсирует жилка.

«Невозможно, — эхом разнеслась мысль у него в голове. Невозможно…»

— Кто ты, мой брат? — спросил Ариман.

Фигура посмотрела в сияющие глаза колдуна.

— Я… Я — Гелио Исидор.

Ариман медленно выдохнул.

— Да. Это ты.