В пятницу утром он уехал из дома в девять, когда Трой еще не встал, а Дебби Энн завтракала, и отправился повидаться с Мэри. Хотя пик туристического сезона прошел, дорога была забита машинами из Огайо, Индианы, Айовы, Мичигана. Машины были покрыты пылью после долгого путешествия, полки у задних стекол забиты коробками с бумажными салфетками, фруктами, морскими ракушками, масками из кокосового ореха, детскими игрушками, желтым коробками с кинопленкой.

Когда он подъехал ближе к Сарасоте, темп дорожного движения замедлился. Началась извилистая, опасная полоса коммерческих трущоб — киоски с соком, пивные, кафе для шоферов, потрепанные мотели, обшарпанные магазинчики со всякой всячиной, лавки рыболовных снастей, фабрики ракушек, газовые заправки, парки трейлеров, лавки с сувенирами — все объявляли о рискованности своего существования большими дешевыми яркими вывесками, убеждавшими прохожих: «СТОЙ — КУПИ — ПОЕШЬ — ЦЕНЫ СНИЖЕНЫ — РАСПРОДАЖА — ВЫГОДНО — СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ».

Дорога расширилась, когда он въехал в Сарасоту. Он нашел указатель поворота на исключительно сложной развилке, проскочил светофор и двинулся через яркий новый мост к Сент-Армандс-Ки, где коричневые длинноногие девушки прогуливались в коротких шортах и где находилось неисчислимое множество машин с откидным верхом. Он нашел дорогу на Лонгбоут-Ки и проехал мимо нескольких огромных живописных гостиниц вдоль берега Залива. Как раз в тот момент, когда он начал гадать, не проскочил ли он «Ленивую Гавань», он заметил высокую белую с голубым вывеску впереди, с фанерной чайкой, опиравшейся на нее кончиком крыла. Он поставил машину у длинного низкого розового здания, спросил миссис Джеймисон, и ему ответили, что она у бассейна. Он нашел ее в кресле в белом купальнике, который подчеркивал загар, ее длинные ноги были намазаны маслом для загара, на ней были большие черные солнечные очки в коралловой оправе, рядом лежали сигареты, и роман О’Хары пристроился у нее на животе.

— Прошу прощения, мисс, но, мне кажется, мы с вами где-то раньше встречались?

— Ох, Майк!

— Я вообще-то не заигрываю с молодыми девицами, — сказал он, пододвинул кресло поближе к ней и сел.

— Должно быть, это купальник. Я его купила в среду, а вчера, когда гуляла по пляжу, мне свистнул мальчик в возрасте Дебби Энн. Я почувствовала себя ужасно счастливой. Должно быть, это купальник что-то такое делает со мной.

— Возможно, ты тоже кое-что с ним делаешь.

— Перестань сейчас же, или я стану кокетничать. Что происходит, Майк? Как Трой? Ты не думаешь, что мне следует вернуться домой?

Он рассказал ей о Трое, о том, как он ведет себя. Это заняло долгое время. У нее было множество вопросов. Потом он рассказал ей о Джеранне и Птичке, о том, как все там происходило.

— С такими людьми трудно говорить, — сказала она задумчиво.

— Я не умею, во всяком случае. Это подонки. Отбросы! Я видел одного такого же, но помоложе. Он убил своих родителей. Они не разрешили ему взять ключи от машины. Он был возмущен. Когда его забирали, он все не мог понять, из-за чего такой шум. Они не дали мне ключи — я обиделся. Они не имели права не дать мне ключи, понимаете? У меня было свидание.

Мэри продолжала настаивать, чтобы он описал Джеранну более полно. Но слова просто превращали ее в совершенно непривлекательную особу и заставляли Мэри чувствовать себя оскорбленной всей этой историей.

— У меня была возможность подумать о Трое, — сказала она, — и о том, что ты мне о нем рассказал. Я кое о чем размышляла. Я хочу знать, что ты об этом думаешь.

— Рассказывай.

— Может ли человек… такой человек, как Трой… испытывать такой страх перед неудачей, что ему проще самому разрушить все, что он пытался строить, — лишь бы только не дожидаться провала…

— Это мысль. Это может быть правдой.

— Ох, Майк, — сказала она потерянно. — Я не знаю, что и думать.

— Может быть, это была просто пьяная болтовня. И только. — Он почувствовал внезапное, нестерпимое презрение к себе и к своему участию в этом деле. Зачем он тратит свое время, потея на солнце, разговаривая с коричневой красивой женщиной возле туристического бассейна?

— Мы все большие доки по части любительской психиатрии. Что это значит? Что мы знаем? Да Трой просто обыкновенный алкоголик, а мы из этого пытаемся что-то сложное раздуть.

— Это очень важно для меня, Майк.

— Мне не стоило говорить об этом так. Черт! Прости.

— Мне лучше вернуться домой, Майк. Сейчас.

— Не знаю. Я был уверен, что поступаю по-умному. Я чувствую себя так, будто лезу не в свое дело. Может быть, это профессиональное заболевание. Возвращайся домой — оставайся здесь — насколько это важно для тебя?

Она отвернулась от него. Зубы крепко сжаты, горло напряглось. Она заговорила так тихо, что ему пришлось наклониться вперед, чтобы услышать ее:

— Я хочу сказать, что это ужасно важно. Но это будет лишь поза. Благородная Мэри, прощающая и понимающая! Словно собственная моя отретушированная фотография. Это… это не так важно, как было. И никогда больше не будет важно. Больше никогда! Эта грязная женщина! Он ушел от меня, чтобы вываляться в грязи. Значит, меня ему было недостаточно. Я не смогу простить. — Она посмотрела прямо на него, глаза ее сверкали. — Большая часть этого стремления защитить и понять несчастного больного — просто чушь, Майк. — Она стукнула кулаком по обнаженному бедру. — Он сделал мне больно! Он заставил меня испытать стыд! Он обидел меня!

Она наклонилась вперед, перегнувшись в талии, спрятав лицо в ладонях, это была истерика. На другой стороне бассейна женщина с овечьим лицом уставилась на нее, толкнула своего мужа, таинственно что-то прошептала, все еще не отрывая взгляда от с Мэри. Он медленно открыл глаза и тоже уставился на Мэри. В ее слезах чувствовался легкий оттенок детскости, чуть-чуть капризности, но больше всего в них было настоящего страдания женщины, которая вовсе не заслужила этой обиды.

Ему хотелось протянуть руку и прикоснуться к ней, но в то же время oн не хотел сделать небольшую сцену еще более интересной для пары, сидевшей напротив. Он испытывал жалость, думая о том, как легко причинить боль хорошим людям и как невозможно задеть плохих.

Она подняла лицо, сначала пытаясь бороться со слезами, а потом победив их, сказала тихим слабым голосом:

— Я так чертовски устала быть порядочной во всем. Уйти от него было бы легче, чем ты думаешь, Майк. Я… просто ухватилась за эту жалость к нему… За его болезнь. Последнее, что мне осталось, — это быть честной с собой и с тобой.

— Мэри, быть честным — нелегко. Притворяться намного проще. Я скажу тебе вот что. Я восхищаюсь тобой. Я это вышью гладью. Ты можешь повесить на стенку в рамочке. Как «Дом, милый дом».

— Перестань, а то я опять заплачу.

— Хорошо, давай попробуем сменить тему. Теперь я тебе расскажу, как я становлюсь крупным земельным торговцем. Меня называют Майк-Дилер. Я открыл для себя секрет этого развлечения под названием «развитие земельной собственности». Нужно просто ненавидеть деревья. Дерево должно оскорблять твое чувство прекрасного, тогда ты пригоняешь бульдозеры и асфальтируешь к черту все подряд. Потом ставишь там восемьдесят шесть вшивых домишек по сорок тысяч долларов за домик, и ты — в дамках.

Он рассказал ей о своих приключениях. Он заставил ее смеяться. Смех стер морщины у ее глаз, сделал ее заметно моложе. Рассказ занял столько времени, что он сделал паузу, чтобы она сходила и переоделась в желтое платье с открытой спиной, а потом отвез ее в сад-ресторан, где под розовым зонтиком, уплетая нежное филе, он завершил свою историю. Ей было жалко Кори Хааса. Она сказала Майку, что он потрясающий человек. Он ответил, что всегда знал это, но почему-то остальные воспринимали эту идею с трудом. Она сказала, что, если он действительно серьезно собирается рискнуть своими деньгами, ему следует проверить, все ли у него в порядке с головой. И эта фраза имела двойной смысл, и тени снова легли у нее под глазами. Он заявил, что рискнет деньгами, вероятно, из жадности, потому что ему всегда было интересно, как миллионер ощущает сам себя — удовлетворенно или нервозно.

Так что после недолгого молчания, слегка неловкого, они вернулись к основной теме.

— Я не хочу ехать домой прямо сейчас, — сказала она с некоторым вызовом, — даже если бы я чувствовала, что он во мне нуждается — в чем я как-то сомневаюсь. Я нужна сама себе. Я заново знакомлюсь с Мэри.

— Тогда тебе следует остаться.

— Но если я останусь, все ляжет на твои плечи.

— Я постараюсь справиться.

И, пообещав держать ее в курсе дела, он отвез ее обратно в «Ленивую Гавань», а сам поехал на Райли-Ки. Было почти четыре, когда он вернулся. Он посмотрел на пляж перед тем, как свернуть к дому, и увидел, что Трой лежит на солнце в одиночестве.

Он переоделся в плавки, спустился на пляж и сел на корточки около Троя.

— Ты уже похож на человеческое существо, — сказал Майк.

Трой перекатился на живот и приподнялся на локте.

— Сегодня я управился до полудня. Ты ездил повидать Мэри? Я так и подумал. Избавь меня от всяких объяснений, дружище.

— Я не собирался перед тобой отчитываться, дружище.

— Слова были бы знакомые. Я разрываю ей сердце. Я не заслуживаю такой достойной женщины. И так далее.

— Для такого почти стопроцентного мерзавца, как ты, Трой, она — клад. У тебя не только есть друг — чистое золото, то есть я, ты еще и женился на действительно хорошей женщине.

— Все благодаря моей ловкости. Я потрясающий малый. Я герой войны.

— Что касается Мэри, можешь успокоиться, герой войны.

— Как так?

— Как-то парень с нашей улицы купил собаку. Собака недостаточно сильно его обожала. Так что он завел палку и начал ее бить, но по непонятным причинам ситуация становилась все хуже. Он никак не мог понять почему.

— Оставь свои нравоучения.

— Я просто скучаю по дому, Трой. Просто тоскую… Она вернется, как я полагаю. Но все будет теперь по-другому.

— Нечто драгоценное утрачено навеки?

Майк изучающе посмотрел на него:

— Ты потрясающий парень, Трой. Ты просто свинья. Тебе необходим психиатр.

— Каждый, кто с тобой не согласен, больной?

— Скажем так, тебе — нужно лечиться. Ты напуган.

Это слово разрушило маску равнодушного спокойствия, ироничной высокомерности на лице Троя. У него скривился рот. Майк наблюдал, как он пытается взять себя в руки.

— Чем я напуган, дружище?

— Тем, что происходит с тобой. Потому что ты не знаешь, отчего это происходит. Или чем это закончится. И ты знаешь, что закончится это плохо. Ты только не знаешь, насколько плохо. Никто не знает, насколько плохо. Поэтому все трусят, Трой.

— Я напуган. Я болен. Я сел в лужу. Поэтому мне надо выпить. Это естественно, не так ли? — Трой поднялся и пошел к дому.

Майк встал и стал смотреть ему вслед. Трой шагал спокойно. Легкой походкой, вздымая песок. Но мускулы его спины были напряжены. Майк подумал, что он похож на вора, проходящего мимо полицейского.

Майк еще поплавал. Он стоял, отдыхая, в чистой воде. Рыба размером с его бедро, одетая в черно-белый полосатый костюмчик, проплыла мимо медленно, с достоинством. «У тебя дурной вкус в одежде, — сказал ей Майк. — Рыба, ты сама себя сделала. Поэтому не знаешь, как надо одеваться. Покупаешь шмотки по почтовому каталогу из „Плейбоя“, и все твои служащие потешаются за твоей спиной. Найди себе хорошего портного, дружище».

Майк выбрался из воды. Он потыкал себя в живот и решил, что плавание делает его крепким, худощавым, привлекательным. Роденски, солдат удачи. Все будут гадать, кто этот загорелый чужак, с отсветом дальних странствий в глазах.

Подожди, вот Пуговичка увидит…

Он отвернулся и поморгал, глядя на красное умирающее солнце сквозь влагу в глазах.

Потом он вернулся в свою комнату, и когда закрылся в душе, то запел свою любимую песню. Не совсем песню — без особенного мотива. Сначала высокое — бум, бум, бум, бум, а потом ниже — бам, бам, бам, бам. Резонировало хорошо.

~~~

Ширли и Дебби Энн приехали в восемь. Обе они были в шортах, сандалиях и блузках без рукавов — Ширли в темно-зеленых бермудах, блузке в белую и зеленую полоску и золотых сандалиях, Дебби Энн — в светлых шортах, черной блузке и красных сандалиях. Они вернулись с большой неформальной коктейльной вечеринки, устроенной где-то на берегу. Они стояли внутри конуса света, обе высокие — одна темная, другая светлая, — хорошо сложенные, слегка раскрасневшиеся, готовые вот-вот рассмеяться. Зубы блестели, глаза сияли. Майк залюбовался.

Заметив его, обе заговорили одновременно — пискливый голосок Дебби Энн переплетался с мальчишески-хрипловатым голосом Ширли. «Чертовски скучная претенциозная вечеринка… Кормили разными вкусностями, большой стол ломился… А что он отмечает?.. Здесь, что ли, вечеринка?.. Пригласите нас, сэр… Я предпочитаю небольшие компании… Той же отравы, Ширл?.. Включите какую-нибудь музыку… Прелестное освещение… Бедняжку Троя шатает».

Трой действительно ступал нетвердо, но присоединился к танцующим девушкам. А чуть позже с Ширли, в купальнике, который ей одолжила Дебби Энн, он отправился плавать в маленьком бассейне. А тем временем Майк искал подходящие ингредиенты и сооружал чудовищных размеров сандвич. Купание слегка отрезвило Троя, а девушки, хотя и продолжали пить мартини, казалось, сохраняют над собой контроль. Они снова переоделись в шорты и блузки. Музыку выбрали мелодичную, звук убавили.

Когда Майк посмотрел на часы, он с изумлением обнаружил, что было чуть больше одиннадцати. Он какое-то время сидел с Ширли в двойном шезлонге. Они оба переключились на пиво. Ему нравилось разговаривать с Ширли. Они пустились в рассуждения об эзотерике, потом о философии, потом о всякой ерунде: почему самые толстые женщины носят самые короткие шорты и можно ли успешно торговать сигаретами, в которых шестьдесят процентов длины составляет фильтр, а табака на три затяжки. Ничего личного, ничего тяжелого, ничего пошлого. Никаких пьяных бредней. Никаких намеков на флирт. Просто двое собеседников болтают и смеются в тропической ночи, им легко друг с другом.

«Так откуда у меня чувство вины? — спросил себя Майк. — Вот мы уютно устроились здесь, на этом двойном шезлонге, и эти коричневые ноги выглядят очень мило: вытянутые вперед, со скрещенными щиколотками. Вот она слегка согнулась и пристраивает банку с пивом на нежной выпуклости маленького животика. Вот эта черная челка, и вздернутый подбородок, и этот роскошный рот, и она почему-то все время напоминает мне кошку. (Глаза у нее чуть раскосые, нет?) Вот от нее хорошо пахнет, и аромат жасмина чувствуется здесь сильнее. Она просто прелестная девушка, а я, как выразился бы нелюбезный офицер службы безопасности движения, „слегка под влиянием спиртного“. Я флиртую? Нет. Я собираюсь флиртовать? Эта тема для праздных спекуляций. Но такого намерения нет, судья. Не чувствуй себя виноватым, Роденски. Иногда ты меня утомляешь. Иногда ты настоящая старая дама, черт возьми! Роденски, расслабься. В тот год, когда ты узнал, для чего существуют девушки, она соску не могла засунуть себе в рот».

Трой и Дебби Энн были на другом конце веранды, за бассейном, и они тихо и неслышно о чем-то долго говорили, с такой страстностью, от которой Майку было неловко, хотя он не мог понять почему.

— Одно очаровательное событие случилось на скучной вечеринке, Майк, — с улыбкой сказала Ширли с легким оттенком горечи. — Очень загорелый человек лет примерно шестидесяти, хорошо здесь известный, как мне сказали, узнал о том, что мы можем деликатно обозначить как «мой статус». Но я не знала его статуса, который, похоже, можно обозначить как «профессиональный вдовец». Короче, он все время называл меня «моя дорогая». Держался как настоящий добрый дядюшка, понимаешь? Он сказал, что развод — всегда эмоциональный шок. Его зовут Вэн Клай или Вэн Клэй. Что-то подобное. Он сказал, что самое опасное время — когда узел наконец разрезан, и выступил с предложением о том, что мне делать с собой. И как последняя дура — потому что я в самом деле решила, что он довольно милый, — я спрашиваю его, что он имеет в виду. И он говорит, что у него есть чудная маленькая яхта с мотором, настоящая жемчужина, — не такая большая, чтобы один человек с ней не справился, — и он знает Багамы как свои пять пальцев, и это будет для меня превосходной возможностью расслабиться. Мы могли бы поплыть вокруг Ки или через канал и озеро, провести месяц в безделье, переплывая с острова на остров. Он показал бы мне такие места, которые мало кто видел. «Это будет так полезно для вас, моя дорогая». К этому времени наконец до меня дошло, чего он хочет, я стала восторгаться его идеей и говорить, как это было бы чудесно и что моей маме и моему маленькому сыну все ужасно понравилось бы, так же как и мне. И тут он внезапно стушевался… съежился, замолк.

— Ты жестокая девушка. Ты испортила ему все удовольствие. Только подумай, ты могла бы стать игрушкой в руках богача, а когда ты надоела бы ему, он продал бы тебя туземному вождю.

— И я закончила бы жизнь в какой-нибудь дыре в Порт-Саиде, жалкая, сломанная вещь, распевающая свои куплеты морякам всех национальностей. Господи, я в самом деле упустила отличный шанс, правда? Жаль, что я не помню, как зовут старого клоуна. Трой должен знать. Трой? Трой!

Она перекинула ноги через шезлонг и встала.

— Ого! Да они ушли!

Майк тоже поднялся.

— Нам лучше проверить машины. Дело в том, что ни один из них не в состоянии сейчас вести машину.

Но и фургон, и «порше» были на своих местах. Майк взял ключи из «порше» и положил их в карман.

— Может, они просто гуляют по берегу, — сказала Ширли.

Они вернулись к дому. Посмотрели друг на друга, потом в сторону — им было неспокойно.

— Майк, нам не следовало оставлять их…

— Они что, подростки? — раздраженно сказал Майк. — Мы что, их компаньонки?

— Но…

— Я знаю. Знаю. Ты права. Постой здесь минутку.

Он оставил ее там, и с тяжелым, омерзительным чувством проверил хозяйскую спальню, другую спальню в главном доме и, наконец, гостевое крыло. Никаких запертых дверей. Никаких мелодраматических стычек. Он вернулся к Ширли, она сидела, скрестив ноги, на матрасе около бассейна.

— Похоже, что наконец-то мы одни, — сказал он.

— Можно ли подать на нас за клевету потому, что мы что-то подумали? Мне кажется, они просто гуляют по берегу.

Он сел в ближайшее кресло.

— Ты ее знаешь. Я могу только догадываться… На что… насколько далеко она способна зайти? Она его падчерица.

— Я просто беспокоюсь. Это ответ?

— Думаю, да.

— Может быть, вопрос в том, насколько далеко может зайти он.

— В данный момент он старается испортить свою жизнь настолько, насколько это вообще возможно.

— Ox!

— Послушай. Она тебе нравится?

— Не знаю, Майк. Я ей не доверяю. Она забавная. И у нас так много общего. Нравится? Знаешь, это довольно-таки старомодный вопрос, по-моему. Разве люди по-прежнему нравятся друг другу? Они просто терпят друг друга. Мне нравишься ты, Майк. Но с большинством людей я просто держусь настороже и потихоньку снимаю защиту, насколько это возможно. Я больше не понимаю того, что люди делают. Я думала, что понимаю. Теперь я так не думаю. Я не могу представить себя на их месте — вот что. Это мир, полный чужих людей. Мир — огромный круизный теплоход, и ты не хочешь вступать в слишком тесные отношения, потому что круиз скоро закончится. Почему ты спрашиваешь, нравится ли она мне?

— Много лет назад Трой мне очень нравился. Я любил его. Это тоже старомодное слово, если говорить о дружбе между мужчинами. А если ты кого-то любишь, не важно, за что, — ты принимаешь на себя обязательства. Отдаешь частицу себя. Теперь он требует вернуть долг. Мне не нравится Дебби Энн. Я думаю, она может оказаться чудовищем. Мне нравится Мэри. И ты.

— Спасибо, Майк.

— Ширли, я где-то отстал по дороге. Я составлен из устаревших частей. Я реагирую несовременно. Я все еще верю в добро и зло. Хорошо, нам обоим пришло это в голову, как только мы обнаружили, что их нет. Верно? Конечно, с одной стороны, все время случаются гораздо худшие вещи, не так ли? А это ведь инцест только в юридическом смысле, правда? Это сорокалетний мужчина и женщина двадцати трех лет, не связанные узами родства. И я спрашиваю себя, зачем так беспокоиться? Разве в определенных кругах совокупление не такая же обычная процедура, как рукопожатие? Кто вообще станет об этом переживать? Но все это просто бесполезные уговоры, которые на меня не действуют. Может быть, они гуляют на берегу. Может быть, нет. Если они делают то, о чем мы подумали, то я по самое горло наполнен яростным негодованием, праведным ужасом. Я похож на ханжу? Но ведь это гадость. С большой буквы «Г». Роденски — старомодное существо. Вот все, что я хотел тебе сказать.

— Да, это гадость, — сказала она задумчиво, — и не само по себе, а потому, что кому-то от этого будет больно. Мэри, по большей части. Это и есть зло — причинять людям боль.

— Станет ли это общепринятой заповедью? Это ведь важно, не так ли? Разве не должно быть правил поведения? Если Мэри никогда не узнает, Мэри не будет больно. Но ведь таким образом можно оправдать практически все!

— По-моему, ты преувеличиваешь. Конечно, я тоже почувствовала бы себя мерзко, потому что это оскорбление хорошему вкусу. Все равно что наблюдать, как твой партнер в бридж подсматривает чужие карты. Может быть, немного сильнее, потому что затронута эмоциональная область. Может быть, у меня было бы ощущение, похожее на то, которое я испытала, когда увидела, как женщина пинает своего четырехлетнего ребенка и кричит на него при всех.

— Мне не хочется думать, чем это могло бы кончиться для Троя. Человек, презирающий самого себя, способен на омерзительные вещи, Ширли. А она? Думаешь, она способна на такое?

Она зевнула:

— Вопросы становятся слишком сложными, дедуля. Ты так стар и мудр. А вечеринка закончена. И я засыпаю. Так что проводи меня домой, ладно?

— Думаю, что в состоянии доковылять до твоего дома, малышка. Страдая одышкой.

Они вышли в ночь.

Когда они подошли к дороге, она сказала:

— Завтра меня приглашают на рыбалку. Дядя берет с собой. Мы будем ловить королевскую рыбу. Я ненавижу рыбалку. Ты выходил в море на яхте Троя?

— Нет еще. Я только осмотрел ее. Она очень мило выглядит.

— Я тоже на ней еще не плавала. Дебби Энн говорит, это мечта, а не яхта. И очень, очень быстрая.

Позже он вспоминал, с какой непринужденностью вдруг предложил:

— Пойдем посмотрим на нее в лунном свете. Мы можем постоять на перекидном мостике, воображая, что плывем по Багамам. Я покажу тебе места, которые мало кто видел.

— А в теннис ты играешь?

Они прошли наискосок по расчищенному песку широкого двора к бухте для лодок, где «Скиммер III», уютный и тихий, пришвартованный к перилам дока, безмятежно спал в свете звезд. Они почти неслышно двигались по песку. Приближаясь, вдруг уловили характерное поскрипывание, странно знакомый, но не определяемый мгновенно звук, доносившийся сквозь шум прибоя. Когда они были футах в шести от яхты, Ширли схватила его за руку с удивительной силой, заставив остановиться. Она издала свистящий звук. Он посмотрел в ее глаза, темные и широко раскрытые, и внезапно осознал, что этот странный звук доносится из каюты на борту «Скиммера III». Это было поскрипывание яхтенной койки: ритмичное с небольшим ускорением. И это могло означать только одно.

Когда они бросились назад, поспешно, как застигнутые в ночи воры, до них донесся женский стон, подтвердивший их догадки.

Они почти пробежали три сотни ярдов по берегу без единого слова. Потом Ширли остановилась и села на обрыве. Она вытащила сигареты и зажигалку из соломенной сумочки, прикурила одну для него, одну для себя.

— Мило, — проговорила она, и голос ее прозвучал потерянно.

— Мы не можем знать наверняка, что это были Дебби Энн и…

— Ради бога, Майк! Почему ты не провел формального опознания? Возьми у них отпечатки пальцев.

— Хорошо. Мы оба догадывались, зачем они ушли вдвоем. Подозрение подтвердилось. Очаровательная девушка, не так ли?

— Да и он просто ангел.

— У меня дурное предчувствие, Ширли. Мне кажется, что случатся нехорошие вещи.

— Уже случились, ты хочешь сказать?

— Я не знаю, что я хочу сказать. Просто, по-моему, Мэри заслуживает гораздо лучшего мужа и гораздо лучшей дочери.

— Да, это повод для сплетни на Райли-Ки.

— Собираешься их распространять?

— Не хочешь получить в глаз, Роденски?

— Я только спросил, Ширли. Я не понимаю, как об этом могут узнать?

— Не надо много ума, чтобы заметить особые отношения между мужчиной и женщиной, когда видишь их на людях. Это всегда видно. Люди всегда догадываются. Они либо слишком уж непринужденно ведут себя друг с другом или слишком напряженно. Мэри почувствует это сразу же. Паскудное дело, Майк.

— Паскудное!

Она зарыла горящий кончик сигареты в песок и встала.

— Теперь тебя ждет долгая прогулка.

— Почему?

— Мне так хотелось спать, что я думала сразу же вернуться домой. Но этот… нежный мелкий эпизод взволновал меня. Мы прогуляемся до самого дома Теннисонов. Ладно?

— Хоть до самого клуба, если хочешь.

— Я не настолько обеспокоена.

— Разговаривать будем?

— Я скажу тебе, когда можно будет начать, Майк. Я ужасно раздражительна. Извини. Дай мне немножко времени, и все будет в порядке. Сейчас я чувствую себя выпачканной в грязи, как будто это я только что была на яхте. Думаю, я не смогу больше дружить с Дебби Энн.

— Я рад…

И они пошли в молчании не так быстро, как раньше, по остывающему песку, мимо дома Теннисонов, вниз по длинному широкому пустынному пляжу. Ночь была очень тихой. Ветви пальм казались вырезанными из черного металла, с серебряной отделкой по краям. Пляж напоминал гипсовую декорацию старинного мелодраматического фильма.

Майк начал приходить в себя, по мере того как они удалялись от жилых домов. Она рядом с ним шла спокойно и неслышно, их лунные тени на белом песке казались черными.

Потом она издала слабый звук, словно шмыгнула носом. Когда звук повторился, он посмотрел на нее и увидел, что она идет со склоненной головой, слегка ссутулив плечи.

— Эй! — тихо произнес он и остановился.

Она повернулась к нему, неохотно подняла лицо, и он заметил на нем следы слез.

— Эй, девочка, — мягко проговорил он. Этот тон был его ошибкой.

Она сморщилась, издала глухой стон и бросилась к нему на грудь, прижалась, всхлипывающая и шмыгающая ему в ухо, вздрагивающая в кольце его тяжелых рук. Он слышал ее заглушенные вздохи, прерывистое дыхание, невнятное бормотание.

Он говорил какие-то традиционные утешительные слова. Ну, перестань. Ладно, ладно. Все уладится. Ну, ну. Не переживай так, милая. Он гладил ее стройное плечико и тыльной стороной большой неуклюжей руки прижимал ее к себе.

Она была мягка и благоуханна. Всхлипывающая, беззащитная женщина неотразимо привлекательна.

Майк Роденски не смог бы точно указать конкретный момент метаморфозы. Он только знал, что, пытаясь утешить всхлипывающую молодую женщину, чувствовал себя сначала совсем как отец, ожидающий, когда все успокоится. Он был очень доволен, когда она начала успокаиваться. Но в какой-то момент все изменилось. Это были новые взаимоотношения. Может быть, их губы встретились случайно. Но это произошло. Ее губы оказались на его губах: зовущие, теплые, мягкие, настойчивые. Его руки двигались уже не для утешения, но с другой целью. Ее пальцы вонзались в его спину. Ее бедра начали пульсировать, ее груди затвердели и прильнули к нему, его правая рука скользнула, чтобы обхватить ее бедро. Великая стихийная сила захватила их, принуждая забыть обо всем на свете.

Где-то на периферии его мозга вовсю звучали сигналы тревоги, но — тщетно.

— О боже, боже, боже! — повторяла она, задыхаясь.

— Я не… Я не собирался… Я не имел в виду…

— О, Майк!

— Слушай. Не надо опять плакать. Прошу тебя. Не плачь.

— Я не буду плакать.

— Это был просто случай, мы забылись. Хорошо? Никто не виноват.

— Это несчастный случай, который рано или поздно должен был случиться. Чем же я лучше Дебби Энн? О господи!

— Пожалей себя. Это звучит ужасно. Ты не виновата, и я не виноват. Господи, разве мы этого хотели? Что за дьявольская сегодня ночь! Слушай, Ширли. Оглянись вокруг. Лунный свет, тропическая ночь, пляж… Мы немного пьяны.

И вдруг, к его удивлению, она засмеялась. Искренне и весело. Без малейшего намека на истерику. Он почувствовал себя обиженным и возмущенном. Не надо смеяться над маленьким лысым человеком, милая. Это невежливо. Потом он понял, что она смеется над ними обоими, и осознал, что это было действительно смешно, как-то по-особенному смешно, так что он тоже засмеялся, и смеяться было приятно. Когда они шли обратно к дому Теннисонов, смех все время возвращался, но каждый раз он становился все короче и короче, и к тому времени, когда они добрались, все закончилось.

— Какая безумная, безумная ночь, Майк!

— У меня случались вечера и поспокойнее.

— Я бы хотела в тебя влюбиться, Майк. Думаю, у меня бы получилось. Мне кажется, это было бы нетрудно.

— Даже и не думай об этом. Пожалуйста. У меня и так достаточно проблем.

— Хорошо. Я не буду в тебя влюбляться. Знаешь, я себя сейчас чувствую так хорошо, как мне не доводилось на протяжении многих-многих месяцев. Слезы и смех. Терапия. С этого момента у меня все будет хорошо, Майк. С этого момента я не стану относиться к себе настолько серьезно.

— Это разумная программа.

— И меня давно так не целовали. Это в некотором смысле внушает уверенность.

— Как будто ты в этом нуждаешься.

— Спасибо, Майк.

— Не за что.

— Спокойной ночи, Майк. Если я смогу чем-то помочь в этой… ситуации у Джеймисонов, дай мне знать.

— Разумеется. Спокойной ночи, Ширли.

Он пошел обратно один, довольно медленно, совсем не замечая красоты этой ночи, размышляя про себя: «Я целовал хорошенькую женщину. Ничего больше не произошло. Я мог бы пойти гораздо дальше. Но мне это не так уж легко. Я не Трой. А почему, собственно, я не могу чувствовать себя непринужденно в подобной ситуации?»

Вернувшись домой, он взял стул с крыльца и, поставив его на пляже, сел лицом к Заливу. Он начал неторопливый разговор с Пуговичкой. Что ты об этом думаешь, детка? Думаю, что ты все еще позволяешь людям пользоваться тобой, Майк, ягненочек. Навешивать на тебя свои проблемы. Проклятие Роденски. Хорошо, позволяю, но им нужна помощь, им нужен друг, и мне все равно немногое удается сделать. А как насчет Ширли? Что ты хочешь, чтобы я сказала о ней, Майк? Она молодая, и хорошенькая, и достаточно неглупая, и основательно запутавшаяся. Не воспринимай ее как проблему. Тебе нужен кто-то рядом, Майк. Человек, с которым тебе было бы хорошо. Ладно, а как насчет того, что в один прекрасный момент я обнаружил, что готов взгромоздиться на нее? Знаю, что рано или поздно ты заговорил бы об этом, Майк. Чего ты ищешь, утешения? Отпущения грехов? Я-то определенно могу подтвердить, что ты никогда не относился легко к этим отношениям. Но ты не получишь от меня никаких заранее выданных индульгенций или прощения. Время твоего воздержания исключительно твоя собственная проблема, мой мальчик. Теперь, когда мое отношение к этому… весьма отстраненное, тебе придется решать все самому. Но могу тебе сказать, ты никогда не был дешевкой — если тебе это поможет. Спасибо, девочка, но это не совсем то, чего я хочу. Я знаю, Майк.

И он задремал, а когда открыл глаза, то мир изменился. Он чувствовал себя слегка замерзшим и спокойным. Наступил серый рассвет. Он зевнул, потянулся, поскреб пальцами щетину на подбородке и оттащил кресло обратно на крыльцо. На востоке виднелась красная полоска. Он чувствовал себя совершенно расслабившимся, немножко самоуверенным и даже чуточку бесшабашным.

Достаточно бесшабашным или же, как он признался себе позднее, достаточно безумным, чтобы пробраться на «Скиммер», влезть на борт с большой осторожностью и, двигаясь по боковой палубе на цыпочках, заглянуть в каюту. Света было еще недостаточно, чтобы он мог четко все различить. Но он и не хотел видеть все в подробностях. Он посмотрел в окно каюты. Они лежали на койке, прижавшись друг к другу, с одеялом поперек бедер. Трой храпел во сне. Майк видел бледные сплетенные конечности и понимал, что они спят в обнимку.

Трогательная сцена, подумал он. Он отошел, криво улыбаясь. Потом быстро зашагал к себе в комнату, лег в постель и провалился в сон, как в угольную шахту.