Хотя Майк согласился участвовать в ужине на берегу скрепя сердце, вечер оказался на удивление приятным. К тому времени, когда Дебби Энн вернулась вместе с Ширли, над Заливом все еще виднелась низкая розовая полоса заката. Как раз в тот момент, когда были приготовлены напитки, семейная пара — соседи по имени Бриггс и Милдред Тэтчер — оказалась рядом, прогуливаясь по берегу и направляясь домой.

Они согласились выпить с ними вместе, признались, что у них нет никаких планов, оглядели стейк и вызвались помочь его приготовить при условии, что принесут большую миску салата. Он был уже готов и стоял в холодильнике, так что Бриггс съездил домой и привез его.

Поскольку было очевидно, что Ширли и Тэтчеры прочитают новости о Трое в утренней газете, Дебби Энн рассказала им о происшествии с отчимом в шутливом тоне. Она объяснила отсутствие матери, сказав, что та поехала навестить друзей. В целом, Майк решил, что она очень хорошо со всем справилась.

И вскоре он обнаружил, что ему приятно общаться с Бриггсом Тэтчером. Две их дочки учились в колледже на Севере. Бриггс был почти на пике своей в высшей степени успешной карьеры промышленного дизайнера, когда с ним случился сердечный приступ, едва не убивший его. Теперь, после того как год он прожил почти инвалидом, а второй год вел себя очень осторожно, он медленно и постепенно возвращался к профессии. Он работал в своем доме в Ки над маленькими проектами для фирмы, владельцем которой когда-то был. У него был подвижный, незашоренный ум, а его жена, Милдред, была пародисткой почти профессионального уровня.

После того как великолепно приготовленный стейк был поглощен до последнего кусочка, они уселись на крыльце в глубокие кресла и стали разговаривать с той особой степенью близости, которая порой возникает между чужими людьми. Темная вода фосфоресцировала, и звезды казались яркими и близкими.

Насколько Майк понял, Тэтчеры держались особняком и не принимали участия в общих пирушках с обитателями северного конца Ки. Он был в восторге от того, как Милдред пародировала Мардж Лэйберн — очень смешно и совершенно беззлобно.

~~~

Они долго лениво болтали. Решали мировые проблемы. Когда вечеринка-экспромт закончилась, Тэтчеры уехали домой, забыв пустую салатную миску. Дебби Энн и Ширли слегка прибрались. Майк поблагодарил их, пожелал спокойной ночи и направился прогуляться по берегу.

Он стоял, разглядывая быстрые мелькания мелких рыбешек в нескольких футах от берега, гадая, что могло быть причиной их суеты, когда Ширли Макгайр резко вскрикнула:

— Бу, я вас напугала?

Она была в двух футах от него. Тихий шорох волн прилива скрыл ее приближение.

— Я едва не получил инфаркт.

— Извини.

— Где Дебби Энн?

— Она хотела отвезти меня обратно к Теннисонам, но я сказала, что лучше пройдусь — здесь немногим больше мили. Я спросила, не хочет ли она прогуляться вместе со мной — ведь так красиво, — но она ответила: «Спасибо, нет». Хочешь пройтись со мной?

— Конечно. И даже согласен снова нести твои туфли.

— В этом нет необходимости. Эти как раз для прогулок по пляжу.

После того как они некоторое время шли молча, она сказала:

— Сегодня вечером было особенно хорошо, Майк.

— Я тоже так думаю.

— Это что-то, чего мне не хватало. Примерно так было у нас дома — тихие разговоры. Но после того, как я вышла замуж, я быстро поняла, что любой абстрактный разговор заставляет Билла чувствовать себя неловко. Это был плохой знак.

— Значит, ты ушла, потому что поговорить было не о чем?

— Не вредничай, Майк. Это симптом — когда не о чем говорить. Другой симптом — выпивка. И еще один — избиения. Говоришь, что терпишь все это ради ребенка, а потом, когда этот ребенок видит, как от удара ты падаешь на колени перед его высоким стульчиком, начинаешь задумываться, много ли хорошего в том, что он вырастет в подобной обстановке.

— Извини. Очень легко делать пошлые замечания.

— Брак бывает непереносимым, Майк. Мой был именно таким. Только и всего. Я получила все по полной программе, и теперь развод для меня — большое облегчение. Я не пытаюсь нагрузить тебя своими неприятностями. Я просто… хочу, чтоб ты понял — дело не в моих капризах.

— Хорошо.

— Забудем об этом. Я думала о тебе. И о том, что происходит с Троем. Ты похож на человека, который пришел поужинать и обнаружил, что, оказывается, он должен приготовить еду, подать, а после помыть посуду.

— Это помогает мне почувствовать свою значимость. Я кому-то необходим. Одно из пустых маленьких удовольствий этой жизни.

— В тебе столько горечи, Роденски.

— Нет, это вовсе не горечь, детка. Маленький толстяк никогда не испытывает горечи. Он только дуется. Надо быть крупным худощавым мужчиной, чтобы испытывать горечь.

— Ты вовсе не маленький толстяк. Ты… просто такой коренастый, и у тебя славные плечи и чудесные глаза.

Он остановился и улыбнулся ей:

— Скажем, ты удачно вывернулась.

— Хорошо. Теперь ты скажи мне что-нибудь приятное.

Они снова пошли.

— Ладно. Сегодня, когда мы разговаривали, ты мне понравилась. Ты говорила столько, сколько надо, и не больше. Ты вовремя смеялась. Это именно то, что нужно для хорошей компании. Люди, которые смеются вовремя.

— Мама советовала мне опасаться мужчин, которые говорят комплименты по поводу ума.

— Сказать об остальном? Черт! Ты выглядишь как… надо.

— Спасибо. Вот я и дома! Оказалось, что это слишком короткая прогулка, Майк.

Она повернулась и протянула ему руку, стоя на склоне берега так, что ее раскосые глаза оказались вровень с его. Ее лицо ясно виднелось в свете звезд. Рука была маленькой, теплой и слегка, но приятно влажной. Длинная челка и густые черные брови затеняли глаза, а треугольник бледного лица сужался к большому рту.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и он подождал, пока она, обернувшись к нему от боковой двери, освещенной ночным фонарем, помахала ему рукой и вошла в дом. Майк повернулся и медленно пошел обратно тем путем, которым они пришли, размышляя о ней. Там, где они шли рядом, их следы ясно и отчетливо выделялись на влажном песке.

Она не выглядит такой, какая она на самом деле. А кто выглядит? Он всегда изумлялся, встречая государственных деятелей, похожих на карманных воришек, убийц, которые выглядели как воспитатели бойскаутов, шлюх, с виду напоминавших белошвеек, банкиров, которых не отличишь от футбольных тренеров.

~~~

В четверг, в девять утра, когда он вошел в основную часть дома, Дюрельда сказала:

— С добрым утречком, мистер Майк. Весь мир покрылся белым туманом.

— Привет, Дюрельда, — ответил он.

— Не против, если я накрою вам в столовой, потому что на веранде все промокло насквозь.

— Отлично.

— Мисс Дебби Энн еще не вставала, и хозяин пока спит, и у меня нет ни малейшего представления, чего он захочет.

— Я бы предложил дать ему просто сок и кофе, когда он все-таки встанет.

— Сегодня яйца сварить как всегда?

— Каждый день — как всегда, спасибо.

— Солнце съест этот туман очень быстро.

На столе лежала утренняя газета. Он нашел заметку о Трое внизу третьей полосы, она была озаглавлена «СТРОИТЕЛЬ АРЕСТОВАН». Она была краткой и достаточно справедливой, без преувеличений и без недомолвок. Примерный ущерб, нанесенный машине, оценивался в четыреста долларов плюс восемьсот долларов за ущерб, причиненный городской собственности.

Закончив завтрак, Майк тихо прошел в спальню посмотреть на Троя. Было не похоже, что он скоро проснется. В комнате чувствовался кислый мускусный запах. Он решил, что у него достаточно времени, чтобы съездить в банк и взять наличные для Джеранны. Получив толстую пачку десяток и двадцаток в банке, он узнал адрес «Вывесок Равенны», пошел в эту фирму и поговорил со здравомыслящим мужчиной о щитах для «Хорсшу-Пасс истейтс». Несмотря на заверения Майка, что в ближайшее время он сможет предложить разумный способ урегулировать проблемы с предыдущим контрактом и подписать контракт на большую сумму, мужчина очень неохотно соглашался дать какие-либо обещания сотрудничества. Но когда Майк, уверенно улыбаясь, сказал: «Мистер Пурди Эльмар очень заинтересован в том, чтобы этот проект развивался успешно. Почему бы вам ему не позвонить?» — мужчина, смутившись, промямлил, что позвонит юристам и попросит их отложить принятие мер по просроченному контракту.

Когда он вернулся, было чуть больше одиннадцати. Трой был в душе. Он вышел на веранду в половине двенадцатого, в голубой спортивной рубашке, бежевых штанах без единого пятнышка, чисто выбритый, но в явно отвратительном физическом состоянии. Как так получается, подумал Майк, что похмелье выглядит комично, так же как подбитый глаз?

Трой аккуратно опустился в кресло из красного дерева и сказал:

— Я выпил столько воды, что весь раздулся.

Дюрельда подошла к двери и спросила:

— Сделать вам что-нибудь, мистер Джеймисон?

— Попробую выпить черный кофе, спасибо. — Как только она ушла, Трой сказал: — Посмотри хорошенько на плейбоя — любителя развлечений.

— Ты что-нибудь помнишь?

— Я разбил машину и провел какое-то время в вытрезвителе. Дебби Энн забрала меня оттуда. Ты уложил меня в постель. Я ничего не упустил?

— Нет.

— Кто-то ранен?

— Нет.

— Слава богу. Слава богу, что не подвернулся какой-нибудь парнишка на мотоцикле или велосипеде. Еще одно. Мэри знает?

— Да.

— Она велела мне, когда уезжала, чтобы я не пытался связаться с ней. Она сказала, ты будешь на связи. Ты чувствовал себя важной персоной, пересказывая ей историю о моем маленьком приключении?

— Бога ради, Трой!

— Она сегодня вернется?

— Нет.

— Не думаю, что я мог бы вынести и это в довершение всего. Она такая чертовски благородная, понимающая, самоотверженная.

— Она и в самом деле такая.

— А я свинья? Одно вытекает из другого.

— Ты болен.

— Это самое бессмысленное из всего, что ты мог бы сказать.

— Как насчет той штуки в середине твоей головы, Трой? Она занимает слишком много места. Она круглая, черная, резиновая, помнишь? Вчера ты говорил мне о ней.

Трой уставился на него, глаза сузились, почти закрылись, лицо обвисло. Майк ощутил его смущение, почти страх. Но через несколько мгновений он увидел вымученную улыбку, которой не ожидал.

— Ну, кто из нас болен, Майк? Ты что, колешься прямо в вену?

— Ты рассказал мне об этом вчера вечером.

— Я ничего об этом не знаю.

— Думаю, знаешь.

— Я был настолько пьян, насколько это возможно, Майк. Я не стоял на ногах. Вероятно, что-то бормотал. Пьяные обычно несут чушь. Ты просто дурак, если относишься к этому серьезно.

— Отношусь. Ты пообещал сходить к доктору.

— Ну уж — пообещал! Я не помню этого. Я не сдерживаю обещаний, которых не помню. Что такое с тобой? У меня нет времени слушать подобную ерунду. Мне надо работать.

— Я этим тоже занимался последние несколько дней, Трой. Думаю, я знаю способ, которым все можно исправить.

Дюрельда принесла кофе и поставила его на широкий подлокотник кресла. Как только она ушла, Трой сказал:

— Это был только вопрос времени — я знал, что ты сунешь свой нос и туда тоже. Почему-то ты вообразил, что можешь хозяйничать в моей жизни лучше, чем я.

Несколько долгих, тяжелых секунд Майк смотрел на него. Потом встал.

— Иди ты к черту, Джеймисон. Я уеду отсюда через двадцать минут.

Он прошел десять футов, прежде чем Трой проговорил совсем другим тоном:

— Подожди минуту, Майк.

— Хочешь убедиться, что ты можешь все испортить? Мне не нужны доказательства. Можешь. У тебя это хорошо получается.

— Нет. Я хотел сказать… Извини. Это была гадость. Я не имел этого в виду. Я… сам не свой. Садись.

Майк снова сел, настороженный и все еще разгневанный.

— Только ради Мэри, Трой. Не ради тебя. Выбирай, мальчик. Ты или болен сильнее, чем можешь вообразить, или ничего не стоящий сукин сын. Выбирай.

— Отличный выбор.

— Других вариантов нет!

— То есть я чокнутый. Так?

— Твои действия необъяснимы. Они саморазрушительны. Ты ведешь себя, как тогда…

— Ну, получается, немножко выпить — это уже преступление.

— Для некоторых. Как насчет доктора?

Трой отвернул лицо в сторону. Выждал несколько секунд.

— Может быть… что-то действительно не так. И может быть, это меня немного пугает. Но я могу справиться с этим сам.

— Ты так хорошо справляешься сам! Я уже видел.

— Отстань!

— Тебе нужен доктор!

— Послушай. Я сейчас не в том состоянии, чтобы принимать подобное решение. Позже. Ради бога, дай мне возможность прийти в себя!

— Как долго ты будешь приходить в себя?

— Поговорим об этом завтра, Майк. Завтра. Ничего сегодня мы не решим. Сейчас у меня только одно желание — попытаться пережить этот день. Это единственная проблема, с которой я смогу справиться. К завтрашнему полудню я смогу говорить об этом.

— Хорошо. Оставим это.

— А что ты говорил про земельный проект?

— Это подождет. Не думай об этом. Думай о себе. Хоть раз в жизни постарайся взглянуть на себя со стороны.

Попытка улыбнуться закончилась жуткой гримасой, когда Трой сказал:

— Гораздо лучше не разглядывать слишком внимательно некоторые вещи в своей жизни.

— Тебе нужно заняться именно этим.

— Дело в том, что я никогда не чувствовал себя по-настоящему плохим человеком. А веду себя как дерьмо. Потом я хочу спрятаться от самого себя. Но это именно то, что мне никогда не дают сделать. Такая вот большая ловушка.

— Что ты собираешься сегодня делать?

— Быть овощем. Лежать на солнце. Потом вздремнуть. Я слабею и потею только от того, что просто встаю на ноги.

— Ты будешь здесь? Ты никуда не уедешь?

— Господи, нет!

Майк провел короткое время перед обедом у себя, написав письма мальчикам. Он пообедал один. Дебби Энн уехала в город, чтобы с кем-то там встретиться. Трою есть пока не хотелось.

После обеда он закончил письма и отправил по дороге на Равенна-Ки. Он приехал к Рэду в половине третьего. Птички и Джеранны там не было. Он спросил о них у Рэда.

— Сегодня еще не заходили. Вероятно, в коттедже.

Майк пошел к коттеджу. Птичка сидел на крылечке, голый по пояс, старательно выплетая какой-то неопределенный предмет из длинных тонких кожаных ремней. Его толстые пальцы двигались проворно, выражение лица было сосредоточенным. Мускулы пульсировали на груди и плечах, когда он работал.

Он посмотрел вверх, пальцы все еще двигались.

— Заходи, парень. Она дрыхнет. Она говорила, что ты зайдешь. — Он не сделал попытки понизить голос.

— Она говорила тебе, что я…

— Майк? — окликнула Джеранна, голос был слабым и надтреснутым со сна.

— Заходи, — сказал Птичка.

Он вошел внутрь. Жалюзи разрезали комнатный свет на тонкие слои. Внутри двери были открыты. Там имелись маленькая гостиная, маленькая спальня, ванная и кухонный отсек в уголке гостиной. Коттедж был завален одеждой, журналами, пустыми бутылками, пепельницами, полными окурков. Женщина спала на кушетке в гостиной. Когда он вошел, она села, откинула назад волосы и расчесала их растопыренными пальцами обеих рук, зевая так широко, что ему было видно, где отсутствуют зубы. Она была в помятых белых шортах и красном топике из мешковины.

— Боже! — воскликнула она. — Когда сплю днем, у меня во рту ощущение как в птичьей клетке. Смахни шмотки со стула и садись, Майк.

Он поднял со стула штаны и журналы, кинул их на другой стул и сел лицом к ней.

— Я принес деньги.

— Я тебе говорила, Птичка, — крикнула она. — Он принес.

— Это мило, — кисло отозвался парень. — По-настоящему мило.

— Так как мы договоримся?

Она снова зевнула и поежилась:

— Как будто ты ходишь по моей могиле. Договоримся? В этом-то и проблема. Договоримся! Это то же самое, что признать, будто кто-то мной распоряжается. Понимаешь?

— Не совсем. Это тысяча баксов. Я швыряю тебе не маленький кусочек, чтоб ты заткнулась.

Вошел Птичка, на мгновение заслонив собой свет в дверном проеме, и прислонился к стене на пороге комнаты. Он пригладил волосы.

— Это все равно сделка, парень. Ты платишь нам, а мы говорим: «Спасибо, сэр, ах, спасибо вам, сэр» — и отваливаем.

— Возможно, мы не совсем понимаем друг друга, — терпеливо произнес Майк. — Или, может, я просто глуп? Я плачу вам, чтобы вы что-то сделали. Чертовски хорошо плачу.

— И тебе наплевать, нравится нам здесь или нет. Тебе наплевать, хотим ли мы уехать, — проговорил Птичка жалобным тоном. — Люди всегда такие напористые.

— Разве вы не уедете раньше или позже?

— Конечно. Когда-нибудь.

— Тогда уезжайте сейчас и получите за это деньги.

— Это значит, мы делаем то, чего хочешь ты, а не то, чего мы хотим, — сказал Птичка.

— Именно за это я вам и плачу, — заорал Майк. — Чтобы вы сделали то, чего хочу я, а не то, что вам бы хотелось.

— Понимаешь? — вздохнул Птичка. — Это давление. Ты на нас давишь. А я этого не люблю. Не важно, куда мы потом поедем, нам придется свыкнуться с мыслью, что единственная причина, по которой мы там оказались, — это то, что ты нас выкинул отсюда.

— Неужели деньги ни черта не значат?

— Это славный кусок, — сказал Птичка.

— Неужели ты не хочешь его получить?

— Конечно хочу!

— Тогда какого черта ты ломаешься?

— Мы с ней все обговорили, — сказал Птичка. — Я не думал, что ты их принесешь. Я сказал: если принесет — ладно. Возьмем их. Вроде как в подарок. Потом, когда ты их нам отдашь, потом мы решим, ехать или нет. Может, уедем, а может — нет. В этом случае — нас никто не выталкивает.

— Я что, похож на придурка?

— Корешок, я не знаю, на кого ты похож. Ты думаешь, она мешает твоему приятелю. Ты хочешь, чтоб ее здесь не было. Ты никогда не думал просто попросить ее по-хорошему, без всяких денег и тому подобного: пожалуйста, уезжай.

— Честно говоря, нет. Но если это то, что вам надо…

— Теперь слишком поздно, корешок. Это надо было сделать с самого начала. А когда не получается, тогда предлагают деньги. Ты сам себя наказал, корешок, когда подумал, что нас можно купить. Так что у тебя теперь только один выход. Оставляй штуку, а мы подумаем.

— Скажу тебе одну вещь, — проговорила Джеранна. — Трой последнее время был занудой, но не вчера, нет. Вчера он был просто чокнутый. Вчера было просто прикольно. Я в газете прочла, что домой он не добрался.

— То есть теперь ты остаешься, даже если я отдам вам деньги?

— Кто-нибудь это сказал? — требовательно спросил Птичка.

— Этот чокнутый Трой хотел подраться с Птичкой. Он один раз прилично врезал Птичке, а Птичка треснул его — бах! — и, богом клянусь, он проехал футов восемь на спине, а потом встал и стал смеяться до слез. Мы вчера чудно время проводили!

— Я не собираюсь вступать ни в какие безумные соглашения по поводу денег. Мне нужно одно — чтобы вы исчезли.

— Как тебе угодно, кореш, — ответил Птичка.

Майк встал и произнес:

— Если я не дам вам денег, вы останетесь здесь дольше? — Он почувствовал себя окончательно запутавшимся.

— Вот как я в данный момент это вижу, корешок: когда мы оба одновременно будем готовы уехать — мы свалим, и я не знаю, когда это будет. Ты не очень хорошо все понимаешь. Въезжаешь медленно.

— У меня такое ощущение, что это все мне снится, — сказал Майк. Он встал, вытащил деньги из кармана и тупо на них посмотрел. Он вздохнул, открыл пакет, медленно отсчитал пять сотен, положил остальное в карман, оставив пять сотен на столе.

— Для чего это? — изумился Птичка.

— Это подарок, — ответил Майк язвительно. — Для двух милых людей. Мне нравятся ваши глаза. Мне нравятся ваши прически.

— И мы можем уехать или остаться? Как захотим? — усмехнулся Птичка.

— Да. Это… в знак неумирающей дружбы.

Птичка осклабился:

— Мужик, вот теперь лучше. Ты исправляешься.

— Приклейте мне золотую звезду на лоб, — ответил Майк устало. Когда он был в десяти футах от крыльца, Джеранна крикнула что-то, он не расслышал. А потом они оба стали смеяться. Майк покраснел. Когда он подошел к фургону, ему все еще слышался смех, слабый и отдаленный. Он со злобой включил двигатель.

«Надули, — подумал он. — Надули на пять сотен баксов. Я — дурак. Я просто не въезжаю. Я не понимаю племенных обычаев. Что это за чертов кодекс чести? И сколько оставил им вчера Трой? Это все равно что пытаться предложить бутерброд с сыром акуле, чтобы она перестала грызть твою ногу».

Он вернулся домой. Дебби Энн еще не было. Трой дремал. Так что Майк пошел, поплавал, заснул на берегу и проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как последний кровавый сегмент солнца соскальзывает в Залив.