К одиннадцати Майк провел на берегу около часа.

Солнце сияло красным сквозь закрытые веки. Пот катился по его ребрам и горлу. Когда ему станет совсем невмоготу, он может снова пойти в воду. А когда проголодается, он вернется в дом и поест.

Но через несколько минут после одиннадцати на пляж к нему пришел Трой. Он принес маленький холодильник с банками пива. На нем были выцветшие голубые плавки и темные очки. Он устроился возле Майка и сказал:

— Нужно восполнить жидкость, которую ты теряешь, шеф.

Майк сел и ответил:

— Буду рекомендовать этот отель всем своим друзьям.

Трой открыл две банки, протянул одну Майку. Пиво было ледяным. Майк наблюдал за Троем. Очки скрывали его глаза. Руки тряслись. Он загорел, но загар выглядел нездоровым. Казалось, в нем есть легкий желто-зеленый оттенок. Хотя в теле все еще чувствовалась былая мощь, мускулы были вялыми и обвисшими, живот мягким.

— Я думал, ты в офисе по продажам, — сказал Майк.

— Я позвонил с утра Марвину и снова заснул. Он сам справится. Сейчас все очень тихо. Если ему придется показать кому-то участок, он может закрыть офис и оставить записку на двери. Последнее время я чувствую, что это место медленно сводит меня с ума. Провались оно! Думаю, я вчера был первой красоткой на балу?

— Я не видел, чтобы ты надел абажур вместо шляпы, но пару столов ты своротил.

— Госнелл делает опасный мартини. Меня он валит с ног. Мэри все утро многозначительно молчит.

— Как ты добрался домой?

— Это жуткая история, старина. Я заполз на борт «криса» Барта Спилера и заснул в кабинке, утреннее солнце разбудило меня. Я потащился по берегу, и один из ребятишек Томли подвез меня на своей колымаге. Ты долго не ложился?

— Мы разошлись около полуночи.

— Вечеринка понравилась?

— Думаю, можно так сказать.

— Да, у нас здесь безумно веселая компания на мысу.

Трой допил пиво, провертел дырку в песке и зарыл там пустую банку. Он разровнял песок сверху и аккуратно разгладил, сделав маленькую опрятную могилку.

— Майк.

— Здесь, сэр.

— Вчера я был чертовски груб. Приношу извинения.

— Я подкалывал тебя.

— Мне это было нужно.

Майк понял, что в эти несколько минут старые отношения были восстановлены. Больше не было отстраненности. Больше не было защитной стойки. Но вместе с радостью он ощутил усталость, потому что вновь обретенная близость подразумевала обязательства, которые ему не хотелось брать на себя.

— Когда-то давно мне это тоже было нужно, Майк.

— Ты был тогда в плохой форме. Сейчас не так.

— Может быть, я снова направляюсь в то же самое место.

— Звучит смешно.

— Как на духу, Майк, я и сам не знаю. Я не могу быть честным даже перед самим собой. — Он продолжал разглаживать могилу пивной банки. — Когда я пригласил тебя сюда, я сказал… что делаю это для тебя. Добрый старый Майк. Пришла моя очередь помогать. Боже! Но все это время я думал, может, хоть меня поддержишь. Я не хотел так думать. Вот почему вчера я вел себя так мерзко.

— Значит, это был крик о помощи?

— Мне неприятно так считать. Видишь, каким чертовски слабым я могу быть?

— Насколько плохи дела с твоим проектом?

Трой пальцем начертил крест на могиле пивной банки.

— Дела обстоят следующим образом. Мы арендовали двадцать щитов. Пятьдесят долларов в месяц за штуку. Контракт на три года. Компания вывесок определила для них места и установила. Расходы на рекламу — тысяча долларов в месяц. Это хорошие щиты. На них изображены мои участки такими, какими они со временем будут. Черт, я показывал тебе один из них. Ну, и мы задержали платежи по аренде. По контракту, если ты задерживаешь платежи, надо заплатить сразу всю сумму. Так что «Вывески Равенны» передали дело своим юристам. Они требуют двадцать шесть тысяч баксов, которых у меня нет. Если я в ближайшее время их не достану, они сдадут щиты в аренду кому-нибудь другому, а я все же останусь им должен — корпорация останется должна. Нам пришлось приостановить рекламу в прессе. Мы не можем подписать документы, пока покупатель не заплатит наличными, чтобы мы смогли передать их на погашение кредита.

— Банковский займ?

— Они не дают займы под землю, только под наши подписи. И только на основе личного баланса. А мы все вложили в эту авантюру.

— Все?

— Кроме дома, яхты, машин и небольшой суммы денег.

— Как ты умудрился попасть в такую переделку?

— Я был чересчур большим оптимистом. Думал, что смогу провести одновременно все инженерные работы. Так дешевле.

— А ты не мог разрабатывать один небольшой участок за другим?

— О, Майк, перестань…

— Сколько тебе понадобится, чтобы решить проблему?

— Двести семьдесят пять тысяч. С такими деньгами можно будет оплатить расходы на окончание работ в секторе Вестпорт-роуд: там триста участков. Прибыль от них после выплаты закладных покроет расходы на следующий сектор.

Внимательно наблюдая за ним, Майк проговорил:

— Вчера вечером Роб Рэйнс сказал мне, что ты скоро потеряешь последнюю рубашку и, если кто-нибудь решится вступить с тобой в дело, он тоже все потеряет. Он сказал, что, если ты обратишься ко мне за деньгами, он устроит мне встречу с Кори Как-его-там и они мне все разъяснят.

Голова Троя резко дернулась, но рука неподвижно лежала на могиле пивной банки.

— Значит, Рэйнс тоже в деле!

— В каком деле?

— Хаас хотел бы прибрать к рукам весь проект. Я не прошу тебя вкладывать деньги, Майк, я вообще тебя ни о чем не прошу. — Его лицо изменилось, губа отвисла. — Думаю, что меня это вообще не волнует. Думаю, что мне просто наплевать на то, что может произойти.

— Как тогда, в Нью-Йорке?

— Точно так как в Нью-Йорке. Я всегда могу сделать три быстрых рывка, но меня заносит на повороте.

— Жалость к себе?

— Самоанализ, Майк. — Трой отвернулся. Закопал пальцы в песок, потом сжал руку так, что костяшки побелели. Без всякого выражения он сказал: — Это похоже на Нью-Йорк еще в одном смысле, Майк.

— В каком?

— Джеранна Роули в городе.

Майку показалось, что его ударили под дых.

— Что ты сказал?

— То, что слышал. Не знаю, где она была. Где-то на Западе. В журнале по строительству была статья обо мне. Небольшая колонка. Мелкий строитель с новыми идеями. Что-то в этом роде. — Его голос был безжизненным. — Так случается. Она даже статью-то эту увидела только через год. Она прочитала ее около четырех месяцев назад, когда ходила к чертову дантисту. И приехала сюда в феврале. Она живет на Равенна-Ки — в «Коттеджах Шелдер». Она позвонила мне в офис. Я… я встретился с ней.

— Чертов дурак! И ты часто с ней видишься?

— Думаю, можно сказать и так. С ней живет мужчина. Она зовет его Птичка. Говорит, он ее двоюродный брат. Кто это знает? Думаю, тянуть с меня деньги — его идея.

— Тянуть деньги?

— Ничего дорогостоящего. Она вытянула из меня — не знаю — шесть или семь сотен баксов. — Он снял темные очки и ущипнул себя за переносицу. — Не знаю, Майк, но мне кажется, что в это время дела пошли вкривь и вкось. Я должен был встретиться с ней вчера вечером. Поэтому я напился и не поехал. Защитный маневр. Мне легче напиться, чем думать об этом.

— Трой! Черт подери, Трой!

— Знаю. Я не хотел тебе говорить об этом. Гордость, наверное. Угодил прямиком в ту же самую ловушку. Спиртное, Джеранна — все катится к чертям.

— А что Мэри?

— Ну, я полагаю, что она получит те же великолепные условия, что и Банни. Только это сильнее отразится на ее чековой книжке.

— Зачем ждать Хэллоуина? Ты можешь смыть грязные слова на окнах в любой момент. Я помогу тебе.

— Хочешь еще пива?

— Большое спасибо. Бога ради, Трой!

На скуле Троя задергался мускул.

— Думаешь, мне это нравится? Думаешь, меня развлекают мысли о том, что я схожу с ума? Я часто об этом думаю. Порой мне кажется, что все так, словно… — Голос его сорвался. Он выждал несколько мгновений. — Словно меня не так собрали. Плохая сборочная работа. Какие-то винтики и гаечки остались лишними. Я… я не хочу быть тем, что я есть.

— Полегче, парень.

— Могу же я, черт возьми, тебе поплакаться?

— Ты можешь держаться от нее подальше?

— Не знаю. Я пытаюсь. Я и раньше пытался. У меня такое чувство, что это моя последняя попытка, прежде чем сдаться. Мне нужно было жениться именно на такой штучке. Мне следовало держаться подальше от благородных леди.

— Когда-то давно ты говорил мне, что если бы снова встретил ее, то мог бы убить.

Трой поежился на горячем солнце.

— Я был близок к этому, Майк. Она знала, насколько я был к этому близок. Я схватил ее за горло. Она смотрела на меня. Она не могла говорить. Я видел по ее глазам, что ей на все наплевать. Она не испугалась. Если бы она испугалась или стала отбиваться, все было бы кончено. Я был очень к этому близок, поверь мне. Я отшвырнул ее с такой силой, что она стукнулась о стену и упала на четвереньки. Потом она подняла голову и посмотрела на меня — волосы падали ей на лицо, и она задыхалась от смеха.

— Мэри что-нибудь подозревает?

— Не знаю. Мы мало разговариваем. Вначале я был осторожен. Теперь я плюнул на это. Словно я хочу, чтобы меня поймали.

— Я могу съездить и повидаться с этой Роули.

— Какой в этом, к черту, толк? Что хорошего вышло из этого в прошлый раз?

— Может быть, она изменилась?

— Она изменилась. Но не в том смысле, как ты думаешь.

— Ты не хочешь моей помощи?

— Я, должно быть, чертовски тебе надоел, Майк.

— Я должен поддержать тебя. Будь мужчиной! Грудь вперед!

— Я мужчина, Майк. В ограниченном смысле слова.

— У тебя есть одно свойство. Нет, у тебя просто потребность влезть в грязь. А потом тебе хочется в ней поваляться. Черт побери, ты наслаждаешься!

Трой встал. На нем снова были очки. Майк не мог прочесть выражения его лица. Трой сухо сказал:

— Я наслаждаюсь этим каждую минуту, каждую восхитительную, волшебную минуту моей жизни. Я просто не смог бы пережить, если бы это кончилось.

~~~

Ма Шелдер владела двадцатью коттеджами, похожими на ящики, и сдавала их в наем. Расстояние между домиками было как раз достаточным для того, чтобы между ними можно было втиснуть автомобиль. Коттеджи были выцветшего желтого цвета, с облупившейся оранжевой отделкой и зеленой битумной крышей, с маленькими крытыми крылечками впереди. Ма жила в одном из коттеджей, большего размера и ближе к дороге. Все ландшафтные работы сводились к тому, что время от времени нанимали человека, чтобы срезать все, что чересчур разрослось. В свое время Ма танцевала в барах трех континентов и сорока из сорока восьми штатов. Она воспитала четверых детей, но все они уже умерли. В семьдесят лет она весила двести фунтов, презирала человечество, проводила почти все свое время, уставившись в телевизор, имела больше двадцати восьми тысяч долларов на своем счету и была однозначно настроена дожить до девяноста.

В три часа пополудни в понедельник Майк Роденски в фургоне, позаимствованном у Мэри, остановился у коттеджей Ма Шелдер. Он вышел и постоял немного на белом песке, глядя на солнце, потом осмотрелся вокруг и зашагал к двойному ряду коттеджей. Маленькие крылечки были пусты. Разболтанный старик в обвисших шортах, с грудью коричневой, как сырой кофе, вышел из-за одного из коттеджей.

— Прошу прощения, сэр.

— Да? — Он остановился и с раздражением взглянул на Майка.

— Я ищу женщину по фамилии Роули.

— Мне это ничего не говорит.

— Она живет с парнем, которого зовут Птичка.

— А, эти. Конечно. — Он почесал выгоревший пух на груди, повернулся и указал пальцем: — Машина там. Номер 5. Так что они или там, или в баре у Рэда. Вы из полиции?

— Нет.

— А я надеялся, что да.

— Почему?

— Их приятель?

— Нет.

Старик еще раз взглянул в сторону номера 5 и понизил голос. В его речи чувствовался нью-хэмпширский акцент.

— Бесполезно притворяться, что здесь у нас благородный Дом Паркеров. Ма плевала на то, кому сдавать коттеджи, лишь бы все было заполнено. Эта парочка, у них не хватает чувства элементарного приличия — даже не делают вида, что они женаты. Не то чтобы я был ханжой, молодой человек. Я девять раз объехал вокруг всего мира и видел такое, чего вам и не снилось. Лет тридцать-сорок назад я был самым лихим парнем. По мне, так пусть занимаются этим прямо здесь в открытую и машут флагами, и для меня это будет значить не больше, чем если бы они были парой эрделей. Но здесь есть кое-кто, кого легко огорчить. А этим двоим, им настолько на всех плевать, что они даже не делают вид, будто женаты законным браком. И то, что он все время сдает ее в наем, сутенерствует, это тоже выглядит не больно хорошо. Когда я спросил про полицию, я думал о двух вещах, молодой человек. Или же кто-то возмутился достаточно громко, чтобы полиция решила этим заняться, или, подумал я, может быть, легавые идут за ними по следу. У них именно такой вид — будто за ними всегда погоня. Но раз вы не закон и не их приятель, то, думаю, вы пришли сюда как клиент, а если это так, то я наговорил чертовски много, но нисколько об этом не жалею.

— Я не клиент, дружище.

— Погляжу я на вас, вы не собираетесь рассказывать, какие у вас могут быть дела с этой парочкой, как бы я ни старался это выяснить. Так что я просто даром трачу время, свое и ваше… Если их там нет, попробуйте заглянуть к Рэду.

Майк медленно пошел к номеру 5; было жарко и очень тихо. Пятилетний «меркьюри» был припаркован около коттеджа. Ветровое стекло треснуло, корпус начал ржаветь. Когда-то его покрасили зеленой краской. Всем своим видом он говорил о долгих и пыльных переездах, о сотнях тысяч миль, преодолеваемых с большой скоростью в неопределенном направлении.

Майк оперся о внешнюю дверь маленького крылечка. Внутренняя дверь была открыта. Он мог заглянуть в комнату, где луч солнца играл на помятом соломенном ковре, валялось грязное смятое розовое полотенце, бутылки колы, какие-то тряпки. Он пошел обратно и посмотрел на машину. Порванная обивка. Пластиковая куколка в соломенной юбке, свисающая с козырька от солнца. Оклахомские номера. Лысые шины. Комиксы, брошенные кучей на заднем сиденье.

Машина внезапно вызвала у него острое ощущение. Предчувствие несчастья. Ему показалось, что он видел эту машину много раз. Он писал о дорожных происшествиях. Они видел такие машины раньше: искореженные, охваченные пламенем и заляпанные кровью. Это были машины-бродяги, машины «двадцать четыре часа в сутки», несущиеся, словно бомбы, сквозь мирные рассветы, направляющиеся к месту неизбежного рандеву со столбом, деревом, грузовиком, стеной.

Он вернулся к своему фургону, увидел, что заведение Рэда находится так близко, что нет смысла ехать. Он прошел мимо магазина разных разностей, где увесистый мужчина с рябым лицом раскладывал на стойке вечерние газеты: «Джорнал-Рекорд» из Равенны, «Новости» из Сарасоты. «БЕРЛИНСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ЗАТЯГИВАЕТСЯ… ПЯТЕРО ПОГИБЛИ В КАТАСТРОФЕ В АРКАДИИ… ТОРНАДО НЕСУТСЯ ПО КАНЗАСУ… СТРОИТЕЛЬСТВО В ВЕНИСЕ ВСТРЕЧАЕТ ОТПОР… ЯХТА НА МЕЛИ В БОЛЬШОМ ПРОЛИВЕ…»

Он толкнул дверь в бар и вошел в темное и шумное помещение. После ослепительного блеска улицы ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы глаза привыкли. Слышалось нудное завывание кондиционера, гудение компрессоров в вентиляторах, стук и позвякивание боулинг-автомата, истерическое ржание ведущего телепередачи, который выдавал двадцатидолларовый миксер женщине с лицом, напоминающим подтаявший пудинг, под радостные крики тысяч зрителей.

Страшный гам после уличной тишины оставил у него впечатление, будто он попал на большое, шумное, суетливое празднество. Но по мере того, как глаза привыкли к сумраку, а уши отсортировали и определили звуки, он понял, что в баре находятся всего четыре человека. Костлявый мужчина с ржавым ежиком и изъеденным оспой лицом, опершись на локти, разговаривал, перекрывая шум от телевизора, с молодым человеком зверского вида в белой футболке и шортах цвета хаки, который сидел на высоком табурете, сложным образом обвив вокруг ножек голые коричневые мощные ноги. Они оба повернулись и лениво взглянули на Майка. Глаза у бармена были выцветшего голубого цвета. У молодого человека под пышным помпадуром блестящих волнистых белокурых волос виднелся лобик высотой в дюйм, у него были глубоко посаженные кошачьи глаза, нежный маленький рот-бутончик и костлявая щетинистая челюсть, выдававшаяся вперед. На бицепсе его левой согнутой руки виднелась сложная выцветшая татуировка в виде распустившейся розы.

Джеранна Роули стояла у боулинг-автомата, соревнуясь с толстопузым молодым человеком в форме рабочего газозаправочной станции. Майк подвинул ближайший к двери табурет, заказал пива, оставил сдачу со своего доллара на стойке. Рэд вернулся, чтобы продолжить ленивую болтовню с кудрявым блондином. Майк полуобернулся, чтобы понаблюдать за Джеранной. Он видел, как она наклонилась, прицелилась, сконцентрировалась и провела удар, триумфально хмыкнув.

Когда она повернулась и посмотрела на экран телевизора, ожидая своей очереди, он четко разглядел ее лицо. Сколько ей сейчас было? Двадцать пять? Она мало изменилась. То же круглое лицо, и странно маленькая головка, и копна взбитых волос, и слегка выпученные бледно-серые глаза, пухлые контуры рта, окаймляющие большие, торчащие вперед желто-белые зубы, длинная шея и узкие плечи. На ней были облегающие красные штаны до колен, трикотажная футболка в узкую красную и белую полоску, красный цвет на майке не сочетался с красным цветом штанов. Она была в пыльных черных балетных тапках, и ее голые щиколотки выглядели грязными.

Он отметил перемены, одну небольшую, другую значительную. Небольшой переменой была припухлость вокруг глаз. Значительная перемена произошла с ее фигурой. Она была так же костлява, у нее такая же развинченная, вялая, расхлябанная, можно сказать, даже высокомерная манера держаться. Ее груди, маленькие, высокие, острые, несозревшие, широко расставленные, явно ничем не сдерживаемые под трикотажной майкой, не изменились. Перемена произошла внизу: между худой талией и коленями — красные штаны ее только подчеркивали. Там, в бедрах и ягодицах, в низу живота она отяжелела, округлилась, стала выпуклой и мясистой — это было почти непристойное цветение. Это составляло разительный контраст с другой половиной ее фигуры, как будто она была жертвой небрежной сборки частей от двух совершенно разных женщин.

Игра закончилась. Она выиграла. Она протянула узкую ладонь вперед, и Майк услышал ее карканье: «Плати, мальчик!» Голос у нее стал более грубым, более хриплым, более дерзким в обертонах и нюансах. Мужчина заплатил. Она, усмехаясь, развернулась, пошла к бару, и Майк заметил то, на что раньше не обратил внимания, что ее колени слегка вывернуты внутрь. На полпути к бару женщина обернулась и посмотрела на Майка. Она резко остановилась, усмешка сползла с ее лица.

Майк встал с табурета ей навстречу.

— Всегда были отличные манеры, — сказала она. — Я это помню. Я знаю, что ты Майк, но все остальное забыла.

— Роденски, — произнес он и коротко пожал худую прохладную протянутую ему руку, заметив выцветшие шафрановые остатки большого синяка, расположенного между локтем и рукавом.

— Я вспоминала о тебе. В тот раз ты был такой классный. Как на духу, такой классный, Майк.

— Ну, ты мне льстишь куколка.

Мясистый мужчина поднялся со своего табурета. Он подошел к ним, засунув большие пальцы рук за ремень, выражение на его лице было угрожающим.

— В чем дело? — спросил он, голос у него был высокий и тонкий, совсем не подходящий для него.

— Старый приятель, Птичка. Птичка, это Майк.

— Привет, — выдавил Птичка.

Мускулы зашевелились на руке, когда он протянул ее Майку. Майк удержал себя от детской демонстрации силы. Рука этого парня была теплой, сухой, мягкой, такой вялой и бескостной, будто Майк держал перчатку, наполненную мелким песком.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Птичка.

— Мы познакомились, когда я жила в Нью-Йорке, давным-давно. Пять лет назад, наверное. Он был приятелем Джеймисона. Я тебе говорила. Это тот малый, про которого я тебе рассказывала, милый, он хотел, чтобы мы с Троем разбежались, но он не въехал в ситуацию.

— Что ему надо? — сказал Птичка.

— Как говорится, мир тесен, — усмехнулась Джеранна.

Они оба стояли и улыбались ему. Хотя черты их лиц ни в коей мере не были похожи друг на друга, в улыбках таилось леденящее сходство. Они смотрели на него с каким-то веселым злорадством, с выражением невинной жестокости, как два кровожадных маленьких мальчика: один держит в руках кошку, другой — керосин.

— Ты, конечно, случайно сюда зашел? — с любопытством спросил Птичка.

— Не совсем.

Парень изучающе посмотрел на него.

— Ага. — Он повернулся к Джеранне. — Узнай, в чем дело, — сказал он и медленно пошел обратно к своему табурету, покачивая на ходу плечами, медленно поднимая руку, чтобы пригладить жирную блестящую прядь волос над ухом.

— Два пива сюда, Рэд, — окликнула Джеранна, усаживаясь на табурет рядом с Майком.

Она повернулась к нему, взъерошила волосы растопыренными пальцами и улыбнулась.

— Приятно встретиться с тобой, красавчик. — Она коснулась кончиком пальца своей губы, протянула руку и приложила влажный палец к его макушке. — Ты кое с чем здесь расстался, Майк. Один малый говорил мне, как лучше всего сохранить волосы. Их нужно хранить в коробке из-под сигар. Как тебе нравится? В коробке из-под сигар.

— Ты тоже изменилась.

Она хлопнула по карману красных штанов.

— Зови меня Кошелкой. Как на духу, чего я только ни делаю — никакого толка. Не помогают мне упражнения.

Она стала похожа на десятидолларовую шлюху, но сохранила тот уникальный сексуальный магнетизм, объяснить который было очень трудно.

Если все мужчины алкоголики, она — бутылка. Если все мужчины заядлые игроки, она — игорный стол. Если все мужчины воры, она — открытый, неохраняемый сейф. Если все мужчины самоубийцы, она — нож, веревка, пуля. В честном торге за твою душу она предлагает взамен отвращение к себе и неизбежное повторение.

— Кто такой Птичка? — спросил Майк.

— Нечто вроде обожаемого двоюродного братца. Мы скорешились давным-давно, Майк. Около года назад. В каких только дьявольских переделках мы не побывали! Если держаться вдвоем — выжить легче. Что у тебя на уме, Майк? Ты опять хочешь поиграть в защитника Джеймисона?

— Думаю, да.

— Он говорит, что был в чертовски плохой форме, после того как я слиняла. Допился до того, что его выперли с этой его важной работы, и попал в дурдом?

— Верно.

— Но теперь у него снова все в порядке, так?

— Тебе не все равно?

— Конечно, не все равно. Он неплохой малый. Но как я тебе уже говорила, то, что он с собой делает, вовсе не моя вина. Если у мужика едет крыша, то у него едет крыша.

— Разумеется, Джеранна. Конечно. И ты приехала сюда совершенно случайно и случайно ему позвонила.

Она нахмурилась:

— Ну… Я не особенно к этому стремилась. Но дела у нас шли не больно-то хорошо, и я увидела эту статейку про него, вырвала ее из журнала, показала Птичке и рассказала ему про Нью-Йорк. Знаешь, когда становишься старше, начинаешь ценить старых знакомых. Я не жаждала сюда ехать, но мы с Птичкой никогда не были во Флориде вместе. Он настаивал, пока я наконец не сказала — ладно. И ты знаешь… черт… если мужик когда-то ходил за тобой как привязанный, всегда тянет проверить, действует ли еще на него эта старая черная магия.

— И ты обнаружила, что действует?

— Это точно. Я договорилась с ним, и он приехал сюда в коттедж. Я отослала Птичку к чертям, но первые минут пятнадцать думала, что здорово влипла. Пятнадцать минут Трой бегал взад-вперед, поливал меня на чем свет стоит, визжал и держался так, словно вот-вот бросится и изобьет меня. Эти бедные стариканы, которые здесь живут, должно быть, много интересного наслушались в ту ночь. Потом он на меня прыгнул. Напугал меня до смерти. До меня даже не сразу дошло, что он на мне повис, рыдает у меня на груди и пытается сказать, как сильно соскучился.

— Но это не оправдывает твоего вымогательства?

Она уставилась на него:

— Будьте так любезны, объясните, пожалуйста, о чем речь?

— Вымогательство. Как ты это объяснишь? Деньги. Он дает тебе деньги? Для этого должна быть причина. Чтобы ты не рассказала обо всем его жене?

Она посмотрела на него с полнейшим отвращением, потом последовал короткий взрыв хохота.

— Боже милостивый! Вымогательство! Я сказала, что у нас совершенно кончились деньги, поэтому мы собираемся перебраться на Восточное побережье, чтобы устроиться на работу, так что он дал мне сотню — полторы, и мы остались.

— Так можно жить.

— Майк, не вздумай взять себе в голову, что я собираюсь торчать в этой вонючей дыре весь остаток моей никчемной жизни. Как-нибудь, в один прекрасный день, мы с Птичкой проснемся, почистим перышки и — только нас и видели! Вот такие мы есть. Вот такими мы хотим быть. Это единственный способ жить с удовольствием, красавчик, единственный способ не обрасти мхом.

— То есть все будет так, как было в прошлый раз, Джеранна?

Она куснула себя за кончик большого пальца.

— Примерно так.

— Потрясающе!

— А где Трой был прошлой ночью? Я болталась здесь, потому что он сказал, что заедет, но не заехал.

— Он перебрал мартини.

— Похоже, он просто не умеет пить. Ему следовало бы бросить это дело.

— Подумай о причинах, заставляющих его пить.

— Ишь, как тебя разбирает, Майк. Ты все такой же классный! Слушай, а ты здорово загорел. Птичка тоже хорошо загорает, а я просто вся покрываюсь веснушками. Купи мне еще выпить. Эй, Рэд! — Она развернулась на табурете, чтобы лучше его видеть. — Знаешь, ты меня однажды подвел. Ты опять собираешься это сделать?

— Предположим, дам вам с Птичкой тысячу долларов. На эти деньги вы могли бы далеко уехать.

— Зачем тебе это надо? Ты что, брат Джеймисону?

— Ты уехала бы, получив деньги?

— А если мы и так собираемся уехать?

— Значит, я совершил бы ошибку ценой в тысячу долларов.

— У тебя их нет.

— А если есть?

Она изучала его, опершись подбородком на свой кулак.

— Мы могли бы это обсудить. Только Птичке я сама все объясню. В нем много гордости, поверишь ли? И я дам тебе знать. У тебя есть телефон?

— Я лучше заеду сюда.

— Сегодня понедельник. Приезжай в четверг с деньгами. Пусть это будут десятки и двадцатки, Майк, потому что нам трудно разменивать крупные купюры. Они всегда хотят знать, где мы их взяли. Я почему-то никогда не была жадной до денег. Странно, правда? Один худосочный старикан из коттеджей подползал тут ко мне, предлагал пятьдесят долларов. Ему, наверное, лет сто. А туда же… Подкопил деньжат из пособия, что получает в социальном обеспечении, могу поспорить. Может быть, когда-нибудь я этим и займусь, но пока что я не готова. Увидимся в четверг, бойскаут.

Дверь захлопнулась за ним. Солнце, низко висевшее над Заливом, слепило глаза. Мимо проехал красный грузовик, подняв небольшой водоворот мусора, и к ноге Майка прилип кусок газеты. Воздух пах горячим асфальтом и дохлой рыбой. Он глубоко вздохнул, выругался и медленно пошел к фургону.

Он съездил в Равенну, запросил денег в своем банке и приехал в дом Джеймисонов в сумерках. Дебби Энн и Ширли Макгайр как раз медленно возвращались по берегу к дому, нагруженные вещами, блестящие от масла для загара.

Он встретил их, когда поставил машину.

— Мне скоро сто лет, — сказал он. — Я скопил состояние, получая пособие по социальному обеспечению. Мы втроем можем отправиться на Цейлон, поплавать на Маунт-Лавиния, выпить ледяные коктейли в «Галль Фейс», поужинать в «Серебряном фавне», побродить по ботаническим садам в Кэнди и через неделю вернуться сюда. Решено?

— Боже милостивый! — усмехнулась Дебби Энн. — А ты выживешь после этого?

— Возможно, это убьет меня. Именно на это я и рассчитываю.

— Ты провел на солнце целый день с непокрытой головой? — спросила Ширли.

— Нет, это просто проявление старческого слабоумия.

Майк заметил, что все машины со стоянки исчезли.

— А где все?

— Трой, вероятно, на работе. Мать Мэри позаимствовала моего «жучка», чтобы поехать на собрание какой-то комиссии. Дюрельда уехала домой пораньше, потому что у нее болит зуб. Мы одни, дружище.

Но Мэри вернулась, прежде чем девушки успели переодеться. Они выпили по бокалу возле бассейна, пока сумерки превращались в ночь. Ширли согласилась остаться поужинать, если ей разрешат помочь. Она позвонила тете и все ей объяснила. Этот ее звонок тете заставил всех вспомнить, что Трой не приехал и не позвонил, но никто не сказал об этом вслух. Они отложили ужин, потом наконец поели и после того, как женщины все убрали, стали играть в бридж.

Ширли оказалась партнером Майка. Почти сразу стало очевидно, что Мэри и Дебби Энн — превосходные игроки и могли бы легко выигрывать, если бы Мэри была в состоянии сосредоточить внимание на игре. Она то действовала блестяще, то совершала невероятные ошибки.

В конце концов она произнесла:

— Уже поздно. Я иду спать. А как вы, народ?

— Боже, уже почти полночь, — сказала Ширли. — Я и не подумала бы.

— По стаканчику на сон грядущий, перед тем как я отвезу тебя домой? — предложила Дебби Энн.

— Нет, спасибо, милая.

После их отъезда Мэри вышла на веранду. В ее осанке чувствовалось напряжение. Она стояла слегка наклонив голову, будто прислушивалась к чему-то неясному и очень отдаленному.

Майк ощутил, что его сострадание к этим маленьким проявлениям муки делает его неловким, неуклюжим, деревянным.

— Мэри?

Она медленно повернулась, вытерла тыльной стороной ладони влагу под глазами, криво улыбнулась и сказала:

— Глупо я себя веду.

— Глупо?

— Я… просто гадаю, что я делаю не так… Не знаю, как правильно себя вести.

— Поверь мне, нет ничего, что ты делала бы неправильно.

— Я испробовала столько способов, что некоторые наверняка были неправильными. Он уходит. Я ему безразлична. Куда он ездил, Майк? Ох, я не имею в виду сейчас, сегодня вечером. Он спрятался куда-то, внутрь самого себя. Я люблю его. Но не могу его найти. Чертовски трудно вести себя великодушно. Когда он… позорит меня.

— Возможно, это своего рода болезнь.

— Он никогда мне много не рассказывал о том… что произошло с ним в Нью-Йорке, до того, как он перебрался сюда. Это был тяжелый период?

— Довольно тяжелый.

— Майк… если бы я знала об этом все… если бы ты рассказал мне, если бы ты не счел предательством… это могло бы помочь мне понять. Нам было вместе так… здорово.

Он сел рядом с ней, сел близко к ней на кушетку и рассказал ей. Когда они услышали, как возвращается Дебби Энн, он замолчал, но девушка прошла к себе в комнату, не заходя к ним. В какой-то момент Мэри взяла его руку и крепко вцепилась в нее, ему показалось, что она не отдает себе в этом отчета.

— И это, — тупо спросила она, глядя на него округлившимися глазами, — именно та самая женщина?

— Но ты не должна думать, что это… ну, знаешь, фатальное наваждение. Я не знаю, как объяснить, что я чувствую. Это какая-то болезнь. При этом он ненавидит себя. Она словно палка, которой он себя бьет. Я знаю его, Мэри. Он хороший человек. В этом-то вся беда. С тех пор как закончилась война и до этой истории в Нью-Йорке было похоже, что он затягивает какой-то узел внутри себя — все туже и туже, — а потом узел лопнул. Он как по принуждению разрушил все, что имело для него смысл. Банни была отличной женщиной. Ты тоже прекрасная женщина, Мэри. Ты полюбила то хорошее, что есть в этом малом. Но в нем гнездится болезнь. И мне кажется, это рецидив. На этот раз он снова постарается все разрушить.

— Я не позволю ему этого, Майк. Я не позволю ему сделать это с собой. За что ему… презирать себя?

— Не знаю. В прошлый раз он прошел короткий курс лечения у психиатра. Недолго. Доктор сказал, что он плохо реагирует на лечение, отказывается сотрудничать. У него было ощущение, что все это связано с чем-то случившимся во время войны.

— Что там случилось?

— Прежде всего ты должна понять, что это был приличный мальчик из приличной семьи, умный, чуткий и по натуре добрый. Мы были вынуждены превратить множество таких ребят в убийц, и сделать это быстро. Внешне это не оставило никаких следов. Следов никогда не остается. Но это страшная вещь, которую не каждый может пережить. Он пошел добровольцем в морскую пехоту. Он прошел через все зверства учебного лагеря. У него были способности. У него хорошо получались многие вещи. Его стали быстро продвигать. Мы учились воевать и делали ошибки, от рассказов о которых тебе стало бы тошно. Он был сержантом, командиром взвода, когда после сорока дней боев его послали в глупую, бессмысленную разведку во главе десяти человек. Если бы это случилось позже, когда он поумнел, он бы не стал рисковать людьми. Окопался бы и вернулся с рассветом с фальшивым рапортом. Но он пошел в эту разведку. Она ничего не принесла. Они попали в засаду, он потерял шесть человек, ему удалось спастись вместе с четырьмя бойцами. Они были отрезаны от своих. Им пришлось ползти всю ночь. Змея укусила одного из них в горло, и через десять секунд он был мертв. Еще одного они каким-то образом потеряли в темноте. Больше его никто не видел. Их осталось трое. Большой японский патруль прошел мимо них, на расстоянии вытянутой руки. Они не знали, где они, к черту, находятся. Потом снайпер прострелил одному из них голову, другого ранил в живот. Трой тащил на себе раненого. Человека весом двести фунтов. Он наконец вышел к своим, с опозданием на четырнадцать часов, волоча на спине раненого товарища. Но к этому времени раненый был мертв уже три или четыре часа. Однажды мы напились с ним в Мельбурне. Он рассказал мне об этом, ухмыляясь так, будто это была длинная смешная история. Он смеялся, пока не закончил рассказ, а потом начал плакать. Я никогда не видел, чтобы человек так плакал. Надеюсь, что больше никогда не увижу. Он считал, что это была его вина, то, что он потерял десять человек. Засада, змея, то, что они заблудились… все это было по его вине. Десять парней, которых он хорошо знал. Десять парней, которые верили, что он выведет их и спасет. Это такой спор, в котором не выиграть. Может быть, именно тогда что-то щелкнуло у него внутри. Может быть, именно тогда его следовало бы отправить домой. Но он остался и стал хорошим офицером, а позже — хорошим командиром.

— Боже мой, — тихо проговорила она. — О боже мой!

— Не знаю, Мэри, но думаю, что это одна из самых вероятных причин его сдвига, какую можно подыскать.

— А та женщина просто… Мне хотелось бы увидеть ее.

— Думаю, лучше тебе этого не делать. Думаю, если ты увидишь ее, тебе будет еще труднее понять.

— Мы могли бы найти ему доктора?

— Я могу попытаться. Мы попытаемся сделать это.

— Думаешь, она уедет?

— Уверен, что уедет. Но не знаю когда. Может быть, в четверг, когда я передам ей деньги.

— Я верну их тебе.

— Незачем. Трудно привыкнуть к мысли, что тысяча баксов — незначительная сумма. Но это так. И… ты можешь все потерять, Мэри. Думаю, ты знаешь об этом?

— Знаю. Да.

— Это пугает тебя?

— Немного, мне кажется. Да, пугает. Но… то, что происходит с Троем, много важнее. Мне это все… не нужно. Я этого не заработала. Мы могли бы жить на то, что он имел раньше, как строитель. У Дебби Энн собственные деньги. Нам нужно только на двоих.

— Я хочу немножко поразнюхать здесь. Мне хочется поподробнее разобраться с этой земельной сделкой. Здесь есть что-то странное.

— Бедный Майк. Ты приехал сюда отдыхать. А мы все вешаем на тебя свои проблемы. Это нечестно. Скажи мне, как ты думаешь, что мне сделать? Как мне… реагировать?

— Тебе это не понравится, Мэри.

— Попробуй.

— Я думаю, что тебе надо уехать отсюда к чертям подальше на некоторое время.

— Уехать, когда он…

— Ты — одна из вещей, которые он хочет разрушить. Как я говорил, что-то вроде акта саморазрушения. Если ты уедешь, это немного разрядит обстановку.

— Я… кажется, понимаю.

— Ты должна собраться и уехать утром. Скажи ему, что хочешь уехать и все обдумать. Говори с ним спокойно. Выбери, куда ты поедешь, и сообщи мне, чтобы я мог поддерживать с тобой связь. Я сделаю, что смогу.

— Майк. Майк, я так…

— Куда ты поедешь?

— Я… не думаю, что мне хочется к кому-нибудь в гости… и я не хочу ничего сложного. Думаю, просто поеду и остановлюсь в «Клюистон Инн». Нет. Это слишком далеко. Я там буду себя чувствовать неспокойно.

— Может, тебе просто доехать до Сарасоты, остановиться в мотеле и позвонить мне, когда устроишься?

— Хорошо. Я попрошу Дебби Энн отвезти меня. Свою машину оставлю тебе. Я всегда смогу вернуться на такси в случае экстренной необходимости, или дочь заберет меня. Я… не знаю, почему мне стало легче. Вот что значит повесить на тебя свои проблемы.

У нее были мокрые глаза. Он поцеловал ее, пожелав спокойной ночи.

Лежа в постели, он разговаривал сам с собой. Великий маг Я-все-устрою. Зачем ты в это суешься? Что они значат для тебя? Кто вообще что-нибудь значит для тебя? Ты должен думать только о своих мальчиках. Какую благодарность ты получил в прошлый раз? Тебе что, дали медаль?

Он желал до боли, до отчаяния оказаться снова в своем доме в Вест-Хадсоне, среди вещей, окружавших Пуговичку, к которым она прикасалась и которые любила.

Он лежал в темноте до трех часов ночи. Слезы, тяжелые, словно масло, бежали из его глаз. Руки сжались в кулаки. В горле першило. Сон не шел к нему.