Ранним утром в среду я провел два часа на пляжном участке доктора Экли Буша, болтаясь у воды в старых выцветших плавках и чувствуя себя как герой какого-то глупого шпионского фильма, Плавный изгиб берега вел к пустынному пляжу перед домом Уэберов. Единственной живой душой во всей округе был жилистый старичок в двухстах ярдах к северу, с неистощимым терпением удивший рыбу.

В восемь утра я вернулся к дому Эка, смыл с себя соль под уличным душем, вытерся полотенцем и переоделся в уголке между своей машиной и живой изгородью из перечных деревьев. Раковину я спрятал в бардачок машины. Когда Эк вышел из дому, я рассказал ему о своей неудаче и еще раз поблагодарил за прекрасно проведенный вечер. Я заверил его, что не собираюсь сдаваться после первого бесплодного утра.

Утренняя почта свидетельствовала о затишье в моем маленьком бизнесе. Если авария была достаточно серьезной, мое присутствие обычно не требовалось. Ночью на шоссе номер 565 недалеко от Равенны произошло столкновение нескольких машин — классический обгон на крутом повороте. Погибло семь человек, в том числе один знакомый мне парень, Трой Джонсон, — строитель из Равенны, который осел в наших местах и, женившись на местной богачке, начал разворачивать какое-то грандиозное дело. По фотографиям в утренних газетах было видно, что если какая-нибудь из моих страховых компаний выдала полис на одну из этих машин, то единственное, что я мог сделать, это согласиться на выплату полной суммы.

Этим утром я обнаружил, что люди стали по-другому относиться к исчезновению Сис. Оно по-прежнему не было событием в масштабе всей страны или хотя бы штата, но на нашем побережье, от Эверглейдс-Сити до Тарпун-Спрингс, его вполне можно было назвать горячей новостью. Странным образом этот интерес слегка размыл образ настоящей Сис Гэнтри. Она стала больше походить на плод воображения, на актрису в пьесе. Обычная работа в офисе стала невозможна. Элис Джессап не могла одна справляться со всей бумажной рутиной даже в этот сравнительно тихий сезон. Винс Эйвери отправил телеграмму в Канаду Тому Эрлу и слонялся по комнате, ожидая от него звонка.

Я узнал, что Скотти Гэнтри, старший из братьев, прервал свой отпуск и вместе с семьей вернулся из Атланты в город, чтобы побыть со своими родителями. В половине пятого он нашел меня в полумраке «Лучшего пляжного бара» у Гаса Герки. Он заходил в офис, и там ему сказали, где меня можно отыскать.

Он обошелся без приветствий и рукопожатий. Просто сказал: «Надо поговорить, Брайс» — и направился к дальнему столику рядом с кегельбаном.

Ему около сорока. Широкоплечий, плотный, неторопливый и агрессивный — вице-президент и торговый менеджер в растущей компании по производству пластиковых лодок.

— Что ты об этом знаешь, Брайс?

— Абсолютно ничего.

— Но она говорила с тобой в понедельник ночью.

— Не ночью, Скотти, а в понедельник вечером. Это было в офисе. Кто тебе сказал?

— За ужином она обмолвилась матери насчет этого разговора. Что-то незначительное, так что мать не запомнила ни слова. Так о чем вы с ней разговаривали?

— Это не имеет никакого отношения к тому, что произошло.

— Я сам буду решать, что имеет значение, а что нет. О чем вы говорили?

— Ты крутой парень, но все равно не надо горячиться. Не стоит давить на меня, Скотти.

— Ты не хочешь на минутку выйти?

— Послушай, мы давно выросли. Нам с тобой не восемнадцать лет.

— Я хочу знать, о чем вы говорили.

Я не удержался от глубокого вздоха.

— Это был чисто личный разговор. Она не знала, принимать ли ей предложение Кела Макаллена. Мы говорили об этом. Она почти решила сказать «да». Я думаю, адвокат может пригодиться в любой семье.

— Что до меня, то я бы предпочел, чтобы она вышла за любого сукиного сына, лишь бы не за тебя.

— Ее первый брак был более удачным?

— Никто не смог ее остановить.

— Вы хотите попробовать еще раз?

— А с какой стати нам это делать?

— Нет никого, кто был бы достаточно хорош для твоей сестренки, Скотти.

— Уж ты-то ей точно не подходишь. Адвокат — еще туда-сюда. Но только не неудавшийся футболист.

— В газетах ничего про это не писали. Откуда все об этом знают, Скотти?

— Грязь всегда выходит наружу.

— Если бы меня действительно интересовало твое мнение, я бы тебе рассказал, что произошло на самом деле.

— То есть свою версию? Нет, спасибо. Ты не представляешь, как мне хочется тебя вздуть, Брайс.

— Ты так и пышешь злобой, парень.

— Сис только начала вставать на ноги, и тут появился ты со своей хвастливой болтовней. Она всегда думает о людях слишком хорошо. И ты воспользовался ее слабостью, Брайс. Ты видел, что она не может защищаться.

— Ты правда думаешь, что я причинил ей какой-то вред? Если серьезно?

— Я знаю, что ты ее использовал. А когда она тебе надоела, ты вышвырнул ее вон. Скажи, что хорошего она от тебя видела?

Я знал не меньше сорока ответов на этот вопрос, которые прозвучали бы более дипломатично. Но мое терпение истощилось. Меня раздражала его манера говорить.

— Думаю, я доставил ей немало приятных минут, парень. Она просто кричала от удовольствия.

Он вскочил, кинулся к задней двери и распахнул ее настежь, изрыгая в мой адрес какие-то бессвязные ругательства. Мне пришлось встать, и я вышел, щурясь от солнца, на заваленное мусором поле боя. Мы начали драться. Я отбил кулаками три его бешеных свинга, поймал четвертый, вывернул ему кисть, заломил руку за спину и толкнул головой на дощатую стену. Вице-президент и торговый менеджер рухнул на землю лицом вниз. Я перевернул его на спину. Он был без сознания. Потом он захрипел. Его пульс бился быстро, но ровно. Он перестал хрипеть, открыл глаза и посмотрел на меня.

— Полежи немного, не вставай сразу.

— Ублюдок, — невнятно промычал он.

Я вернулся в бар, взял со стола свое пиво и сел к стойке бара.

— Быстрый ты парень, — сказал Гас. — Один удар об стену, и ты уже здесь. Наверно, мне туда лучше не выходить, а то меня выворачивает от вида крови.

— Нет никакой крови, — ответил я.

Я потер свою левую руку. Мы немного помолчали.

— Он все еще там, Сэм?

— Возможно.

— Боюсь, как бы туристы не сняли с него ботинки и не вытащили деньги.

Я допил пиво, вышел во двор и осмотрелся. Скотти исчез. Я вернулся обратно, сказал об этом Гасу, и он успокоился.

В тот же вечер я был наказан за то, что выместил свое плохое настроение на Скотти Гэнтри. Я разделся и лег в постель, поставив будильник на самый ранний час, чтобы завтра успеть на свой чертов пляж. Перед сном я решил полистать журнал. Там была статья о Гавайях, с цветными снимками. Я перевернул страницу, и с фотографии мне улыбнулась Джуди. Это было похоже на то, как если бы я забыл, что болен плевритом, и попытался сделать глубокий вдох. Только вся боль была у меня в сердце.

На ней был усыпанный звездами голубой купальник. Она сидела на крышке люка и со счастливым видом улыбалась в объектив. Капли воды блестели на ее медовой коже. Рядом стоял высокий блондин, года на полтора ее постарше, и смотрел на нее с ослепительной улыбкой. Позади были видны перила яхты, голубая вода и тропический пляж.

«Миссис Тимоти Баррис Фалтер, в девичестве Джуди Колдуэлл, одна из самых очаровательных молодых хозяек на наших островах, вместе с дочерью Гретхен находится на борту семейной шхуны „Девушка Халекулани“. Тим Фалтер, известный гавайский архитектор, с помощью своей очаровательной жены часто развлекает своих клиентов и друзей поездками на дальние острова. Шхуна на десять спальных мест, не считая кают для капитана, его помощника и стюарда, была построена два года назад в Калифорнии по специальному заказу мистера Фалтера».

Я знал, что она уехала в другой штат. Я даже слышал ее новую фамилию, но постарался ее забыть, вызвав что-то вроде приступа амнезии, который мне уже не удастся повторить во второй раз.

«В девичестве Джуди Колдуэлл…»

И никакого мистера Сэма Брайса. Полное молчание о трех годах и трех месяцах, проведенных замужем за Сэмом. Я был начисто вычеркнут из ее биографии, как будто я был в ее жизни какой-то детской болезнью. Она болела свинкой, коклюшем и Сэмом Брайсом.

Я представлял, как должен был обрадоваться новому замужеству ее надменный папа. Когда Джуди вышла за меня, это вызвало у него не больше радости, чем если бы он узнал, что его дочь живет на дереве вместе с обезьяной. Он поставил на ноги и бросил в бой целый батальон адвокатов, и ей удалось предотвратить аннулирование нашего брака, убедив его, что, если он не прекратит свои атаки, она покончит с собой. Но все-таки он на этом не успокоился и подослал ко мне своего человека, какого-то невзрачного, долговязого и нерешительного типа, который показал мне чек с таким количеством нулей, что при взгляде на него кружилась голова. Он не понимал, что одна минута, проведенная вместе с Джуди, стоила в моих глазах больше этой суммы.

Но потом наш брак подошел к неизбежному концу, и она вернулась на свой прежний курс, благополучно восстановив подпорченный мною имидж.

Теперь она улыбалась мне с залитой солнцем палубы улыбкой профессиональной фотомодели. Я швырнул журнал об стену и выключил свет, но она по-прежнему была передо мной и продолжала улыбаться.

— Видишь, Сэм, — говорила она. — Теперь у меня все хорошо. Жаль, что с тобой так получилось, но я не могла поступить иначе. Наверное, я все-таки любила тебя, но ты уже не мог платить по счетам. Тебе самому бы не понравилось то, во что я неизбежно превратилась бы, останься я с тобой.

Пока с деньгами у меня было все в порядке, ее папаша, Дэймон Колдуэлл, выплачивал своей дочери солидное содержание. Оно было больше, чем все, что я мог заработать, рискуя вышибить себе мозги на воскресных матчах. Все ее деньги уходили на одежду, автомобили, развлечения. Мои доходы покрывали остальное. Но как только меня выгнали, этот маленький ублюдок перестал ей платить. Наверное, когда он это придумал, на его губах была улыбка, если только он не боялся, что кто-нибудь увидит его кривые зубы.

Первое время она бросалась мне на шею, плакала и кричала, что никто не сможет нас разлучить. Она пойдет работать официанткой, будет мыть полы и ходить в лохмотьях. Возможно, если бы у нас были дети… Но в свое время мы решили, что пока не будем заводить детей, потому что они могут помешать нашей веселой жизни. Через месяц непрерывных истерик, сцен и нервных срывов она собрала свои вещи и перебралась домой в Уилмингтон, уверяя, что вернется, как только я найду работу. (Я все еще упорно перебирал пункт за пунктом в списке своих бывших преданных друзей.)

Потом я получил от нее страстное и сумбурное письмо без знаков препинания и с десятком слов на каждой странице. Я помчался в Уилмингтон. Утопая в слезах, она сообщила мне, что она скверная, что у нее нет характера, что она не может любить бедняка. Я так и не понял, собиралась ли она покончить с собой, уйти в монастырь, податься в актрисы, стать моделью, посвятить свою жизнь благотворительности, написать чувствительный роман или ухаживать за больными. Но она ясно дала мне понять, что в ее планах на будущее меня больше нет. На этой встрече она полностью выплакала свою вину и стыд. После этого она могла спокойно уйти. Принцесса снова возвратилась в замок, и стража подняла за ней крепостной мост.

В следующий раз со мной связался уже адвокат из Невады. Тогда я осознал, насколько глубоко меня выкорчевали из прежней жизни, и решил вернуться домой. Так обычно и бывает: либо ты взбираешься на вершину мира, либо ни с чем возвращаешься домой.

~~~

В четверг ранним утром, когда тусклый рассвет только начал окрашиваться в солнечное золото, а густой туман отделился от серой металлической воды, я обратил свой взгляд на южную сторону пляжа и увидел вдалеке маленькую фигурку явно женского пола (это было бы понятно и на вдвое большем расстоянии), гибкую и легкую в движениях, которая приблизилась к прибою и остановилась по колено в воде, чтобы поправить ярко-желтую купальную шапочку. После этого дамочка зашла немного дальше, погрузилась в воду и поплыла вперед плавными, ровными и красивыми движениями, которые достигаются только долгой тренировкой и стремлением к совершенству.

Я вошел в роль собирателя раковин: шагал вдоль небольшого вала по верхней границе прилива и укладывал в прихваченный с собой бумажный пакет самые красивые раковины. Я придерживался курса, который вскоре должен был пересечься с траекторией ее заплыва. Она все больше удалялась от берега, и я знал, что когда она оглянется, то обязательно увидит меня. Восходившее солнце все сильнее припекало мне плечи.

Скоро я оказался в пятнадцати футах от брошенного ею полотенца. Оно было махровое, лососевого цвета. На нем лежали новая пачка сигарет, узкая золотая зажигалка и солнечные очки в желтой пластмассовой оправе. Я изобразил охотника за раковинами, наткнувшегося на богатую добычу. Она повернула обратно. Я не двинулся вперед, пока не услышал, как она с плеском выходит из воды. В ее сторону я старался не смотреть.

Потом я увидел ее голые ноги рядом с тенью от моей склоненной головы. Ноги были красивые — тонкие и загорелые, с высоким подъемом.

— Простите, — сказал я, выпрямляя спину. Я засунул руку в пакет, где лежала Livona pica, и поднял голову, чтобы увидеть остальную часть ее тела.

Я уверен, что есть какой-то демон, который обитает в этом мире и тратит все свое свободное время и энергию на то, чтобы устраивать странные и необъяснимые совпадения, сбивающие с толку человеческие существа. Ему, наверное, очень нравится хватать за шиворот какого-нибудь бедолагу и ставить его перед таким сногсшибательным и жутким видением, что объяснить его можно только действиями некоей умной и зловредной силы. А пока жертва стоит, остолбенев от изумления, этот демон, вероятно, носится вокруг нее в воздухе и злорадно почесывает свой волосатый живот, заливаясь беззвучным хохотом.

Думаю, именно эта нечисть одела стоявшую передо мной женщину в лавандово-голубой купальник без бретелек, усыпанный частыми звездами. Он представлял собой точную копию купального костюма Джуди, который я видел на цветной фотографии в журнале. Утреннее солнце сверкало в каплях воды на ее плечах. Я сразу определил, что она одного с Джуди роста и веса, разница составляла полдюйма и четверть фунта соответственно. У нее было похожее сложение тела — узкая талия и длинные ноги. Ее стройная фигурка не отличалась роскошью излишне развитых молочных желез, на которых сейчас помешана вся индустрия развлечений. Какой-нибудь идиот, бросив на нее беглый взгляд, мог бы подумать, что в ней есть что-то мальчишеское. Но даже этот идиот почувствовал бы желание взглянуть на нее еще раз и, возможно, оценил бы гибкость и изящество ее линий и строгую законченность форм.

Обжора наслаждается простым и сытным блюдом; гурман предпочитает изысканную гамму вкуса, которую можно смаковать до бесконечности, не понимая до конца, из чего приготовлено лакомство. Загадка — это главная приправа, которая никогда не дает человеку насытиться.

Я стоял как дурак, вытаращив на нее глаза. Лицо и волосы у нее были иные, чем у Джуди. Однако общий склад фигуры, то, как она стояла, даже выражение ее лица так сильно напоминали Джуди, что на мгновение у меня появилась бредовая мысль, что все это чья-то злая шутка. Они использовали грим. Они поймали меня в ловушку. Сейчас они выскочат из кустов и поднимут меня на смех.

Но это была не Джуди. Если бы я захотел найти в Джуди какой-то недостаток, то, пожалуй, отметил бы — разумеется, только сам для себя — излишнюю сухость и остроту в чертах ее лица. У этой девушки, наоборот, была склонность к полноте: рот выглядел чуть более пухлым, брови гуще и выше, скулы чуть шире, лицо более округлым. В ее внешности было больше простоты и, может быть, больше веселости. Глаза у нее были светлые и ясные, поразительного зеленого цвета. Волосы показались мне немного грубее, чем у Джуди. Они были пепельно-серебряными — цвет, который редко встречается в природе, но тем не менее вполне естествен и не производит впечатления безжизненного. Небрежная прическа, довольно короткая стрижка, далекая, однако, от тех остромодных, которые сводятся практически к голым черепам. Я вспомнил замечание Гаса о ее кричащих волосах, и понял, что он сказал это только потому, что не мог разглядеть девушку поближе.

Внезапно я сообразил, что люди, говорившее о ее возрасте, явно ошибались — или она выглядела очень молодо для тех тридцати с лишним лет, о которых я слышал от знакомых.

Задним числом я понимаю, что не мог простоять так дольше нескольких секунд, но эти секунды тогда показались мне очень длинными. Вид у нее был удивленный и слегка обеспокоенный.

— Простите, — произнес я снова.

Я вытащил из коричневого бумажного пакета Livona pica, сделал шаг вперед, протянул ей раковину и сказал:

— Может быть, вы знаете, что это такое?

Она покачала головой:

— Это раковина. Вот все, что я могу о ней сказать. Довольно пестренькая, правда? — Голос у нее был низким и чуть хрипловатым.

Я подумал, что можно собирать раковины и не зная их названий. Вороны и крысы любят таскать всякие блестящие предметы, не заглядывая при этом в каталог. Она стала вытирать лицо полотенцем.

— Раньше мне такие не попадались, — выдавил я, чувствуя, что теряю почву под ногами.

— Миленькая, — бросила она с полным безразличием, и я почувствовал, что сейчас она подберет свою купальную шапочку, солнечные очки и сигареты и отправится домой.

— Я подумал, может быть, вы такие уже видели, — сказал я.

Она ничего не ответила. Положение стало совершенно безнадежным. Она подняла купальную шапочку, солнечные очки и сигареты. Она направилась к дому по тропинке, петлявшей среди травы.

— Я умею шевелить ушами, — в отчаянии произнес я.

Она приостановилась и взглянула на меня через плечо:

— Что?

— Эта чертова раковина мне не помогла. Вы убегаете от меня, как от чумы. Вы принесли с собой сигареты и солнечные очки, значит, собирались провести на пляже некоторое время, но потом увидели перед собой какого-то назойливого типа и передумали. Ладно, пусть так, я назойливый тип. Но я действительно умею шевелить ушами, и лет двадцать назад это был мой единственный козырь в обществе. В детстве я вполне мог сойти за кролика.

Она совсем повернулась ко мне, подавив легкую улыбку, сделала ко мне три шага и сказала:

— Хорошо, такое увидишь не часто. Действуйте.

— Каким ухом?

— У вас получается отдельно каждым? Давайте левым.

Я повернул к ней левое ухо. Напряг нужные мышцы.

— Ловко это у вас выходит.

— Хотите, теперь подвигаю правым?

— Кто видел часть, тот видел все.

— Простите меня за мою назойливость и за то, что своим поведением я чуть не вынудил вас сбежать. Я имею в виду то, как я на вас смотрел. На самом деле я не полный кретин. Просто вы похожи на… одну женщину, которую я раньше знал, и это сходство мена едва не парализовало.

— Вы меня немного напугали.

— Еще раз простите. Я постоянный житель Флоренс-Сити. У меня есть свое маленькое дело и небольшой холостяцкий коттедж на побережье. Ваш сосед, доктор Д. Экли Буш, может сказать вам, что я благоразумный и уважаемый гражданин с правом голоса и тому подобное. Я веду к тому, что назойливому типу гуманнее предоставить шанс, иначе он почувствует себя глубоко разочарованным. Вы можете сами выбрать тему для беседы. Я могу рассказать вам, например, о белом еноте, который лет двадцать тому назад жил как раз на том самом месте, где стоит сейчас ваш дом. Знаете, разный фольклор и местные легенды…

Я увидел, что она колеблется.

— Вы действительно коллекционируете раковины?

Я высыпал содержимое своего бумажного пакета на песок.

— Нет, — ответил я. — Эту штуку я подобрал, потому что она показалась мне необычной. Думаю, я нашел так называемую «сороку». Все остальное — только уловка. Просто я не смог придумать ничего лучшего. Если хотите, эту раковину я могу вам подарить.

Она улыбнулась, вернулась на свое прежнее место и снова расстелила полотенце.

— Спасибо, не надо. Если бы вы сказали, что действительно собираете раковины, я была бы уже на полпути к дому. Но вы не совсем обычный тип.

Она села на полотенце, надела солнечные очки и посмотрела на меня, нахмурив брови.

— Не слишком ли сложный способ вы выбрали для знакомства?

— Просто подойти и сказать «привет» было бы довольно грубо. Я подумал, что нужна предварительная подготовка.

Она предложила мне сигарету. Я присел на корточки и потянулся к узкому пламени из зажигалки, зажатой в ее сложенных чашечкой ладонях.

— Белый енот кажется мне более соблазнительной приманкой. Расскажите мне о нем.

— О ней. Ее имя было миссис Лот. Так назвал ее доктор Экли Буш.

— Миссис Лот? Ах да, это жена Лота.

— Эк их прикармливал. Он делает это и сейчас, но популяция енотов на острове сильно снизилась с тех пор, как его начали застраивать. Какие-то болваны считают их грызунами и вредителями и делают все, чтобы от них избавиться.

— Я их обожаю. Воришки в черных масках.

— Это очень умные и полезные животные. С полдюжины этих зверюшек каждый вечер, едва темнело, появлялись у задней веранды Эка в ожидании, что он их покормит. Если он не выходил, они начинали топать своими лапами, трясти за ручку дверь, забирались по деревьям и заглядывали в окна, возмущаясь, что про них забыли. Миссис Лот появилась вместе со всеми однажды вечером и стала постоянной посетительницей.

Мне тогда было лет десять или одиннадцать. Эк рассказал про альбиноса моим родителям, и я стал приезжать по вечерам на своем велосипеде, чтобы посмотреть на белого енота. Когда они к вам привыкают, то становятся совсем ручными. Особенно им нравится цыплячья кожа. Миссис Лот брала ее из моих рук. Она была застенчивой, чистоплотной, вела себя с большим достоинством. Никогда не брала еду зубами. Она протягивала лапку и вытаскивала угощения из моих рук.

— Как мило.

— Потом ее привычки изменились. Она стала хватать пищу и убегать, потом возвращалась, брала еще и снова убегала, и так до тех пор, пока не приходила в последний раз и ела уже с прежней деликатностью.

— У нее появились детки?

— Эк так и подумал. Она приходила с южной стороны, и по длительности ее отлучек он вычислил, что она живет в большой дубовой роще, которая раньше стояла там, где сейчас находится ваш дом. Как-то вечером она появилась только после того, когда все остальные уже наелись и ушли. Она устроила на веранде такой шум, что Эк вышел из дому. С ней были два молодых детеныша, оба с нормальной пигментацией. При виде Эка они попытались убежать, но она отвесила им по хорошей затрещине. Она подождала, пока дети наелись, потом поела сама и увела их домой.

— Она выглядела гордой?

— Я дважды видел ее с детками. Не скажу, чтобы это была гордость, скорее чувство спокойного удовлетворения. Через некоторое время она привела их во время общей кормежки, чтобы они могли освоиться с остальной компанией. Особенной опеки с ее стороны я не заметил. А потом она вдруг перестала приходить вместе со всеми. Эк о ней забеспокоился. Как-то раз, примерно неделю спустя, он гулял по Центральной улице и увидел ее. Она была выставлена в витрине магазина сувениров. Его владелец увлекался набивкой чучел и…

— О нет!

— Миссис Лот сидела на древесном суке и смотрела на улицу стеклянными глазами, оскалив свои острые клыки с таким зверским выражением, которого, по словам Эка, он никогда у нее не видел.

Девушка отвернулась, обратив ко мне свой профиль, и я увидел, как под темными очками на ее ресницах заблестела крупная слеза. Неужели она могла причинить кому-нибудь зло? Впрочем, в истории полно сентиментальных убийц.

— Этот чучельник так гордился своей работой, что решил выставить в витрине, пока ее не забрал заказчик. Эк узнал, что миссис Лот принес в магазин один местный рыбак по имени Прэйл и что он застрелил ее в голову из мелкокалиберного ружья. Эк рассказал об этом моему отцу. Мой отец вспомнил, что говорил Прэйлу о миссис Лот. Отец был крупным, молчаливым, добродушным человеком. Но Прэйл был еще крупней его и при этом на двенадцать лет моложе. Мой отец отправился к Прэйлу. Тот признался, что выследил и убил миссис Лот, несмотря на окружной декрет, запрещающий убивать на острове любых диких животных. Он рассчитывал продать ее за большую цену какому-нибудь туристу. Мой отец начал серьезно и методично избивать Прэйла. Еще немного, и он бы совсем его убил. Потом он вошел в его дом, взял миссис Лот и оставил на столе деньги за изготовление чучела плюс пять центов за стоимость пули. Он отнес ее к Эку, который снял бедняжку с сука и похоронил у себя за домом. Когда Прэйл вышел из больницы, он попытался собрать небольшую группу, чтобы отомстить моему отцу, но к тому времени все уже знали эту историю, и никто не проявил желания встать на сторону Прэйла. А в одиночку ему с отцом связываться не хотелось.

Девушка погасила в песке сигарету. Она сказала слегка сдавленным голосом:

— Невеселая история. Может быть, расскажете еще что-нибудь, чтобы окончательно испортить мне настроение?

— Наверно, мне следовало придумать другой конец.

— Нет. Конец как раз вышел замечательный. Особенно мне понравились пять центов за пулю.

— Из этой истории трудно извлечь какую-то мораль. Разве ту, что если вы не похожи на других, то можете попасться на глаза коллекционеру.

— Когда прилетят марсиане, я надеюсь, что они будут коллекционировать людей и набивать из них чучела.

— Если только они подойдут к их интерьеру.

Она грустно улыбнулась:

— Наверно, мои слова звучат слишком свирепо. Как вам удается так долго сидеть в такой позе?

— Это наш местный обычай. Когда мы являемся к кому-нибудь в гости, то не заходим в дом. Вместо этого мы устраиваемся во дворе на корточках и строгаем палочку.

Она встала и надела купальную шапочку:

— Пора мне уплывать от вас, защитник енотов.

Я вошел в воду, когда она была уже в ста футах впереди. Я не торопился, понимая, как глупо буду выглядеть, если попробую устроить с ней что-нибудь вроде соревнования. В моей манере плавать нет ни красоты, ни скорости, ни стиля. Я могу плыть хоть целый день, но никогда не выиграю никакой медали. Она же двигалась как профессиональная пловчиха, которая сильными взмахами быстро сокращает дистанцию в олимпийском бассейне.

Подняв голову, я увидел, что она перевернулась на спину и плывет в пятидесяти футах от меня. Я прибавил скорости, догнал ее и поплыл рядом.

— Вот черт, — сказала она. — Белый енот меня преследует…

Голос ее оборвался от внезапной боли и удивления. Она чувствовала себя в воде как рыба, но сейчас вдруг стала барахтаться и тонуть.

Я быстро нырнул под воду, чтобы посмотреть на нее снизу. Иногда в залив заплывают песчаные или белые акулы. Это бывает довольно редко. В таких случаях акулы приводят в замешательство наших ихтиологов, пожирая буквально все, что попадается им на пути. Но сейчас в прозрачной воде никого не было. Я мог разглядеть песчаный узор на дне в двенадцати футах под собой. Ее правая нога была сильно согнута в колене, икра вздута и сведена, стопа неестественно вывернута с поджатыми внутрь пальцами.

Я вынырнул на поверхность рядом с ней. Ее лицо стало серым под загаром, но я видел, что она не испугалась. Она даже попыталась улыбнуться.

— Судороги, — сказала она.

— И еще какие. Первый класс!

— Господи! Как больно.

Боль стерла улыбку с ее лица.

Надо было помочь ей доплыть до берега. Я обхватил ее снизу одной рукой, придерживая ладонью подбородок, а другой стал грести, одновременно по-лягушачьи сильно отталкиваясь ногами. Когда мы добрались до мелкого места, она встала на одну ногу, но не смогла прыгать на ней по колено в воде. Я взял ее на руки, перенес, на берег, положил на широкое полотенце и сказал:

— Повернитесь на живот. — Я опустился на колени у ее правой ноги. — А теперь постарайтесь расслабить мышцы.

— У меня никогда не было ничего подобного, — произнесла она слабым голосом.

Ее икра выглядела узловатой и уродливой и на ощупь была тверда, как мрамор. Стопа ноги выгнулась, словно у балерины, и повернулась внутрь. Я начал растирать твердый шар ее мускулов, одновременно нажимая на ногу, чтобы заставить ее выпрямиться. Один раз она вскрикнула. Примерно через минуту я почувствовал первые признаки расслабления мышц и смог немного разогнуть ногу. Вскоре она совсем выпрямилась. Мускулы на ее икре затрепетали, размякли и расправились. Нога больше не выглядела уродливой, она стала такой, какой должна была быть, — длинной, гибкой и округлой ногой стройной женщины, созданной для того, чтобы танцевать, бегать и наслаждаться жизнью. Как я и ожидал, стопа после этого тоже стала выглядеть гораздо лучше. Я растирал ее подъем большими пальцами рук, пока не почувствовал, что мышцы стали мягче.

Она испустила долгий вздох облегчения:

— Господи, как хорошо, когда боль уходит. Теперь я могу сесть?

— Сейчас вам лучше встать и попробовать разработать ногу.

Первые двадцать шагов она сильно хромала, и я медленно шел рядом с ней по плотному песку. Потом хромота прошла, и ее походка снова стала ровной.

— Раньше у меня иногда бывали легкие судороги. Но я не помню ничего похожего.

— Считается, что если выждать час после еды, то судорог не будет. Но это касается только желудка. Ногу может свести в любое время. Или обе ноги сразу. Это что-то вроде бунта в нервной системе. Поэтому плавать в одиночку так же опасно, как стоять под деревом во время грозы.

— Если я поблагодарю вас за то, что вы спасли мне жизнь, наверное, это будет слишком громко сказано. Я могла бы и сама добраться до берега.

— Знаю, что могли бы. Вы так уверенно чувствуете себя в воде, что не запаниковали и доплыли бы на одних руках, не пользуясь ногами и отдыхая на спине, если нужно. Но, согласитесь, вдвоем было все-таки легче.

— С этим трудно спорить.

— Что вы сейчас чувствуете?

— Легкую боль, когда наступаю на правую ногу, но она уже проходит.

— Если вы будете плавать сегодня, судорога может повториться. А вот завтра будет уже все в порядке.

— Мы уже достаточно прогулялись? — спросила она.

Я кивнул, и мы двинулись обратно к яркому пятну полотенца, лежавшего посреди пустого пляжа.

Шагая рядом с ней, я остро чувствовал ее запах и старался не смотреть в ее сторону. Только это было в моих силах. Я не мог забыть, как растирал ее золотистую кожу, ощущая под ладонями тепло и округлость ее гладких мышц. Она все-таки сильно напоминала мне Джуди, и я боялся, что не выдержу и совершу какой-нибудь дикий и непредсказуемый поступок. Мне хотелось поцеловать нежную впадинку под ее коленом. Мне казалось, что я все еще чувствую на руках вес ее тела. Я ненавидел Мориса Уэбера за то, что это драгоценное создание принадлежало ему.

— Не волнуйтесь, я вовсе не собираюсь утонуть, — сказала она.

Я хотел сделать еще какое-то замечание тем же легким и небрежным тоном, каким говорил до сих пор, но вместо этого открыл рот и непроизвольно произнес:

— Мои родители утонули в заливе, когда мне было пятнадцать.

— Какой ужас!

— Прошло много времени, прежде чем я поверил, что это действительно произошло. Но люди это видели. Мои родители плыли на двадцатидвухфутовом открытом ялике отца. На нем стоял двигатель мощностью шестьдесят пять лошадиных сил. Они собирались переплыть через пролив Стамп до бухты Венеции. Отец всю жизнь ходил по морю, но на этот раз он ошибся в расчетах. С запада налетел шквал. Он попытался добраться до причала раньше, чем прилив сменится отливом. Но когда он уже достиг мола, начался отлив, и в устье бухты поднялась сильная зыбь. Ему надо было через нее пройти. Когда они вошли в эту зону, одна волна перехлестнула через борт и заглушила двигатель. Лодку резко развернуло вдоль волны и опрокинуло. Вероятно, когда лодка перевернулась, она ударила мать по голове. На молу стояли люди и видели, как это было. Они говорили, что отец даже не пытался спастись. Он все нырял и нырял в воду в надежде ее найти, а отлив уносил его все дальше в море. К тому времени, когда на помощь вышли другие лодки, он уже исчез из виду. Потом ее тело выловили, но его так никогда и не нашли.

— У них были другие дети?

— Нет, я был единственным.

— Что же с вами стало потом?

— Мне пришлось жить со своим дядей-холостяком. Это был вечно угрюмый, недовольный и злобный сукин сын… Извините.

— Все в порядке.

— Некоторое время я рос настоящим дикарем. Моя дорога вела меня прямиком в тюрьму Рэйфорд. Но потом я увлекся футболом.

— Наверно, было очень странно смотреть на залив и… думать о том, что произошло.

— Первые несколько месяцев я часто приходил на берег острова и просто сидел и глядел на воду. Море мне тогда казалось каким-то сознательным существом. Оно было воплощением зла. Оно смеялось мне в лицо. Мне хотелось заплыть в самую середину залива где-нибудь на полпути к Мексике, нырнуть на дно и выдернуть затычку — и пусть вся это чертова вода попадет прямо в ад и превратится в клубы пара. А потом я нашел бы своего отца. Но… прошло какое-то время, и я опять увидел перед собой всего лишь часть океана, вечного и бесстрастного, как горная гряда. Если вы не держитесь начеку, он может вас убить, так же, как вы можете погибнуть в горах или во время лесного пожара. Но он не хочет вашей смерти.

Мы вернулись обратно к полотенцу. Она повернулась ко мне с серьезным видом и сказала:

— Когда вы появились здесь со своей нелепой раковиной, я и не подозревала, как буду радоваться тому, что вы пришли на этот пляж.

— Я всегда к вашим услугам.

— И вы не стали делать… всяких глупостей, говорить сальностей, и я этого от вас не ждала, и это меня тоже радует.

Она улыбалась. Мы посмотрели друг другу в глаза. Потом, в какую-то долю секунды, между нами что-то изменилось. Вероятно, она ожидала этого не больше, чем я. Это было похоже на какой-то внезапный сигнал, который означал гораздо больше, чем можно выразить словами. Что-то сходное с чувством узнавания. В это странное мгновение другой человек становится неотъемлемой частью вашей жизни. Но в тот миг, когда я увидел, как ее улыбка погасла, губы смягчились и глаза расширились от удивления, мне пришло в голову, что точно таким же взглядом она смотрела на Чарли Хейвуда.

— Я здесь никого не знаю, — сказала она.

— В последнее время?

— Почему вы так спрашиваете? Вы чем-то рассержены?

— Скорей сконфужен.

— Поневоле начнешь сходить с ума со скуки, если сидишь целыми вечерами дома и смотришь телевизор.

— И так год за годом?

— Простите, вы не женаты?

Мы не могли оторвать друг от друга взгляда. Ее дыхание стало слегка прерывистым.

— Был женат.

— Я бы согласилась с вами встречаться, если бы вы об этом попросили.

— А почему вас так волнует, женат ли я?

— Потому что, если вы женаты, было бы неразумно с вами встречаться.

— А если вы сами замужем, то все в порядке?

— Я не замужем!

— Просто живете с парнем?

— Я живу с серым персидским котом. Его зовут Фантом. Это потому, что он все время созерцает вещи, которых на самом деле нет.

— Я очень, очень сконфужен, миссис Уэбер.

— О господи! — вскрикнула она. — Боже мой! Я Пегги Варден! Чери моя сестра, точнее, сестра по одному из родителей. И она на девять лет старше меня.

Все снова вернулось на свои места. Я щелкнул пальцами:

— Вы приехали из Ричмонда?

— Да. Только вчера. Я уже гостила здесь две недели в прошлом году, но это было в начале лета.

— И вы не замужем?

— Я была замужем. Почти ребенком. Питер умер, когда мне исполнилось двадцать лет, это случилось пять лет назад.

— Простите, что я так ошибся.

Она попыталась изобразить сердитый взгляд. Но при веселом выражении лица это было довольно трудно.

— У вас есть какие-нибудь отличительные признаки и особые приметы? Например, имя?

— Сегодня я все делаю не так, как нужно. Сэм Брайс.

— Сэм Брайс. Что-то знакомое, или я ошибаюсь?

— Мое имя более или менее знакомо разве что самым заядлым любителям профессионального футбола, Пегги. Таким, которые знают имена всех игроков и судей, включая тех, что стоят на боковой линии.

— Ага! — кивнула она. — Теперь понятно. Питер был без ума от футбола, и я заразилась от него этой болезнью. Он приучил меня смотреть матчи. Я делаю это до сих пор. Но вы…

— Уже не играю.

— По крайней мере, последние три года.

— Вот именно — последние три года.

— О, Сэм, я помню одну чудесную воскресную игру. Кажется, это был ваш второй сезон? Вы играли против «Краснокожих» в Вашингтоне. Я видела этот матч. Вы прорвались сквозь их защиту, как тигр.

— В тот день я был в ударе. Я разработал специальную схему с нашим правым защитником и одним из нападающих, чтобы оторваться от погони. Несколько раз меня ловили, но мы выжидали удобного момента. Только в последней четверти игры все сложилось так, как надо, и мы смогли осуществить свой план.

— Почему вы ушли из спорта, хотя так хорошо играли?

— Это долгая история.

— Сэм… Какое спокойное, надежное имя.

— Как кирпич.

— Я не знаю, что мне сделать — стукнуть вас своей искалеченной ногой или еще раз повторить свои и без того более чем откровенные намеки?

— Когда за вами заехать?

— Вы собираетесь меня покормить?

— За много-много миль отсюда.

— Тогда, скажем, в начале седьмого?

— Прибуду точно в срок, Маргарет.

— Никаких Маргарет. Здесь есть только Пегги. Наверное, я веду себя ужасно бесстыдно, но я чуть не умерла от скуки, когда гостила здесь прошлым летом, и я ни за что бы сюда не вернулась, если бы Чери не написала мне такое милое письмо.

~~~

Когда я вернулся к дому Эка, его маленькой машины не было. Я оделся, оставил раковину «сороки» на столе, позавтракал и приехал в офис не позднее, чем всегда. Элис Джессап и Дженни Бенджамин занимались с новой девушкой, временно замещающей Сис — так мне объявила Дженни. Она была очень молода, ходила вихляющей походкой, отличалась худобой и смуглостью и смотрела на всех с мрачным и в то же время наглым видом. Ее звали Мэри Мэй Фриер. В округе живет много Фриеров, некоторые из них довольно скверные люди, и я подумал, что из нее ничего не выйдет.

После одиннадцати ко мне заглянул Банни Биско, и мы пошли выпить кофе на другую сторону улочки. При взгляде на Банни вы замечали прежде всего огромный нос, оттопыренные уши и длинный подбородок, а поверх всего — бледно-голубые блюдца глаз. Эти выдающиеся размерами детали занимают практически все место на его маленькой голове. Его подпись чаще всего стоит под статьями во «Флоренс-Сити леджер». Он милый, упрямый и глупый паренек, способный так переврать самую простую новость, что никто не догадается, что произошло на самом деле.

Он хотел поживиться у меня чем-нибудь насчет Сис, но я узнал от него больше, чем рассказал сам. Я выяснил, что поиски производили теперь с помощью взятых в аренду вертолетов, надеясь обнаружить с воздуха ее маленький черный «рено», который, как предполагали, мог находиться на одной из узкий песчаных дорог, разбегающихся по пустынной местности к востоку от города. Т. С. Барли, прокурор штата, стал проявлять к этому делу все более активный интерес, и к нему подключали все новые силы полиции. Несколько репортеров прибыли из Сарасоты, Тампы, Сент-Пита и других приморских городков вплоть до Форт-Майерс. Шериф Пэт Миллхоуз должен был выступить в новостях по местному телевидению в Тампе.

День тянулся еле-еле. После обеда я съездил в Оспрей, чтобы оценить помятое крыло у грузовика, доставлявшего продукты на дом, потом вернулся в офис и вклеил в свою рабочую тетрадь несколько новых прайс-листов на запчасти импортных машин. В пять часов вечера я уже насвистывал в душе, когда в комнате зазвонил телефон.

— Сэм? Это Пегги Варден.

— Видишь, мой телефон даже есть в справочнике.

— Мне очень жаль, но у меня разболелась голова, и я боюсь, что не смогу прийти на сегодняшнюю встречу.

Ее голос был сухим, официальным и недружелюбным.

— Я могу захватить аспирин.

— В любом случае спасибо за приглашение.

— А как насчет завтрашнего дня, в то же время?

— О, с моей ногой теперь все в порядке, спасибо.

— Ясно. Прости, что не сразу сообразил. Если ты можешь оттуда выбраться и все еще хочешь это сделать, дай мне какой-нибудь вежливый отрицательный ответ.

— Нет, мне очень жаль. Это невозможно.

— Если мы сможем встретиться позже, чем планировали, еще раз ответь мне отрицательно.

— Спасибо, но это тоже невозможно, мистер Брайс.

— Если ты сможешь подняться вверх по берегу и встретиться со мной на пляже перед домом Экли Буша, скажи еще что-нибудь о своей ноге.

— В самом деле, я никогда не думала, что судороги могут быть такими болезненными.

— Я буду медленно считать по полчаса, начиная с шести, и, когда я назову правильное время, попрощайся со мной и клади трубку. Шесть, шесть тридцать, семь, семь тридцать, восемь, восемь тридцать, девять, девять тридцать, десять…

— Еще раз благодарю за приглашение. Всего доброго, Сэм.