Я поставил фургон на дальнем конце стоянки, рядом с машинами, припаркованными возле аптеки. Я открыл дверцу, осторожно вылез на асфальт и бросил взгляд поверх автомобильного ряда в сторону телефонной будки. Он был все еще там и разговаривал по телефону. Я увидел, как он повесил трубку и вышел из кабинки. Сделав несколько шагов, он нерешительно остановился, потом направился вразвалку в сторону аптеки, очень правдоподобно изображая человека, который не знает, как убить время. Я догадывался, чего ему стоит эта небрежная походка.

Мысленно я убеждал его не подходить к аптеке. Рядом с ней был магазинчик сувениров. Его витрина была освещена, но не слишком ярко. Он остановился перед ней и постоял, засунув руки в карманы, разглядывая товары за стеклом.

Место было выбрано идеально. Он находился далеко от яркого света, падавшего от аптеки, но в то же время имел вид человека, который поджидает кого-то, кто должен оттуда выйти.

Я откинулся на своем кресле и убрал руки с руля. Я видел его сквозь окно соседней машины — хрупкую одинокую фигурку посреди влажной ночи.

И что теперь? — спросил я себя. Сэм Брайс, частный детектив. Меня не приняли бы ни в один телевизионный сериал. Может быть, в свои двадцать девять лет, которые вот-вот должны были превратиться в тридцать, я бы еще и сегодня сгодился на роль крутого героя, если бы не было этих одиннадцати футбольных сезонов. Четыре в высшей молодежной лиге штата, в качестве защитника. Четыре в полупрофессиональной команде колледжа, центральным и правым полузащитником. Три сезона — почти три сезона — в Национальной футбольной лиге, 215-фунтовый блокирующий полузащитник, недостаточно тяжелый для своей роли, зато очень маневренный и быстрый.

Одиннадцать сезонов мордобоя, рукопашной, плевков кровью, падений на мерзлый грунт, кулачных ударов — после этого вы можете выставлять свое лицо на конкурс самых страшных образин. Выбитые зубы, сломанная челюсть, распухший нос, всевозможные ссадины и шишки поверх старых шрамов и швов.

Это называется в спорте непосредственным физическим контактом. Если бы я набирал актеров для детективного телесериала, то взял бы себе роль большого, тупого и уродливого помощника главного героя, который комически оттеняет все его достоинства, — человека, способного выполнять только простые приказы, но выходящего из любых передряг благодаря стальным мышцам и мертвой хватке. Я все еще весил 215 фунтов, но мускулы требуют от мужчины постоянной практики и тренировки, и я часто спрашивал себя, почему меня вообще должно это волновать. Наверно, это был какой-то автоматический рефлекс самоуважения, не более того.

Минута шла за минутой. Из аптеки вышли несколько подростков и уехали на машине. На ее место встала другая.

Потом произошла удивительная вещь. На улицу повернул маленький невзрачный черный «рено» и, громко тарахтя, выехал на пустынную автостоянку. Он издал один нетерпеливый гудок. Чарли уже направлялся в его сторону. Машина остановилась в тридцати футах от телефонной будки.

Я не мог поверить своим глазам до той минуты, пока он не сел в маленький автомобиль и тот не тронулся с места. Она купила его еще в то время, когда мы с ней встречались. Сколько раз она подъезжала на нем к моему дому.

Хотел бы я спросить, какое право Чарли имеет ввязывать Сис в свою историю. Я уж не знаю, почему она позволила себя в нее втянуть. Любая птица со сломанным крылом могла рассчитывать на ее сочувственную помощь.

Внезапно я понял, что это была моя вина. Я рассказал Чарли о том, что она безоговорочно верит в его невиновность. Ему нужен был человек, чтобы выполнить какое-то поручение, которое я не мог или не стал бы делать. Он перебрал в памяти всех своих знакомых, не зная, к кому можно обратиться. И тут я сам поднес ему на блюдечке Сис.

«Черт бы тебя побрал, Чарли», — пробормотал я и поехал вслед за ними, не слишком умело изображая детективную слежку. В любой августовский вечер улицы Флоренс-Сити почти пустынны. Я знал, что Чарли встревожится, если заметит, что за ними едет какая-нибудь машина. Кроме того, они оба знали мой фургон, особенно Сис.

К счастью для меня, они поехали прямо по дамбе и дальше через городской мост. Островок Хорсшоу имеет пять миль в длину и на всем протяжении редко бывает шире четверти мили. Оранжевое шоссе — это мощеная дорога, которая проходит через весь остров. С материка она приводит прямо в середину острова, в его коммерческую зону, которая включает часть Оранжевого пляжа. Повернув направо, вы поедете на север в старые торговые районы, которые потом сменятся пляжными домиками и коттеджами, слишком тесно поставленными друг к другу, и дорога в конце концов закончится на Северном публичном пляже. Если вы повернете на юг, ваш путь будет пролегать между магазинов, баров, ресторанов, затем начнутся претенциозные мотели с вычурными названиями, и внезапно вы окажетесь в царстве Больших денег, посреди дорогих особняков, которые не видны с дороги, и многочисленных запрещающих знаков — «Нет проезда», «Остановка запрещена» и «Соблюдайте тишину». Путь заканчивается дорожным ограждением и разворотом. Летом вы можете рискнуть оставить здесь машину и пройти на узкую песчаную косу, выходящую к проливу Хорсшоу, — там хорошее место для ловли скумбрии и макрели. Но если вы попробуете сделать это во время зимнего сезона, вашу машину сразу облепят разорительными штрафами.

Я старался держаться подальше и не давил на газ, пока не увидел, как «рено» свернул налево. Через минуту я сделал тот же поворот, но дорога впереди была уже пуста. Красные огоньки подфарников исчезли. Дорога здесь была совершенно прямой, и я понимал, что они куда-то свернули, но мне потребовалось бы много времени, чтобы определить, куда именно, если бы я не заметил свет в конторе Тома Эрла.

Я сбавил ход и, проезжая мимо, увидел их обоих — они шагали от входной двери к кабинету Тома. Очевидно, они только что вошли внутрь, и она включила свет за секунду до того, как я его заметил. «Рено» приткнулся к самой стене дома, фары у него были погашены. Я развернулся на площадке перед мотелем и снова проехал мимо, но в офисе никого уже не было. Я свернул на маленькую стоянку рядом с «Лучшим пляжным баром», выключил фары и двигатель и спросил себя, что мне делать дальше. Все происходившее не имело ко мне никакого отношения, я должен был немедленно вернуться домой. Если у Сис будут какие-нибудь неприятности, это проблема Кела Макаллена, а не моя. Но я не мог найти ни одного объяснения тому, что Сис привела Чарли прямо в контору Тома. Это меня беспокоило.

Я вылез из машины и поскреб щеку, которую обдувал вечерний ветерок. Мне хотелось на мою темную веранду, к бокалу с виски и голосу мисс Ли.

Потом я вспомнил, что в кабинете Тома есть два окна — они выходят на другую сторону. Я обогнул здание и сразу наступил на что-то, громко треснувшее у меня под ногой, потом случайно пнул ногой пустую банку, которая отлетела на несколько шагов, — шуму я издавал не меньше, чем пьяный артист, рухнувший в оркестр на ударные инструменты. Невидимый кот раздраженно мяукнул в мою сторону. Над ухом назойливо зудел комар.

Фрамуги были закрыты, и жалюзи опущены, но между планками оставались достаточно большие щели. В первом окне я разглядел часть закрытой двери, угол кожаного дивана и фрагмент висевшей на стене фотографии Тома, на которой он был изображен получающим награду за какие-то гражданские заслуги. С другим окном мне повезло больше. Я увидел кусок футболки, которую недавно отдал Чарли, и крупный план его уха — настолько крупный, что, заметив его, я невольно отступил на шаг назад. За его плечом виднелся абрис лица Сис — она сидела за столом и звонила по красному телефону Тома. Том был помешан на красном цвете, все вокруг него было таким, начиная с моторной лодки и кончая волосами его жены. Правда, те красные предметы, которым он себя окружал, делали его похожим скорее на серую морковину.

Окна были наглухо закрыты, я видел движения ее губ, но не слышал ни звука. Чарли вышел из поля моего зрения и снова появился рядом с Сис. Он наклонился, чтобы прошептать что-то ей на ухо, и она мгновенно прикрыла ладонью трубку.

У меня в голове вдруг все стало на свои места. Чарли с радостью пожертвовал своей свободой, чтобы оказать какую-то услугу Черити Уэбер. Но в тюрьме он изменил свое мнение. Теперь он должен добраться до Черити. Она единственная, кто может снять с него обвинение. Однако звонить ей самому было бы слишком рискованно. Вместо него это могла сделать Сис, чтобы заманить Черити Уэбер в какое-нибудь укромное место, где Чарли мог с ней встретиться и поговорить. Когда это произойдет, он больше не будет нуждаться в услугах Сис. Внезапно я вспомнил, каким спокойным стал Чарли после того, как ему удалось отдохнуть. В этом спокойствии было что-то неестественное. Возможно, он хочет использовать Сис, чтобы заманить женщину в ловушку и затем ее убить. Голыми руками. Он сказал, что оружие ему не нужно. Вот это будет здорово. Просто здорово, ничего не скажешь!

Значит, мне следует последить за ними немного дольше.

Я решил вернуться в машину, чтобы быть наготове. Я направился в сторону фургона. Мне снова надо было пройти мимо нового мебельного магазина, расположенного между «Лучшим пляжным баром» и зданием офиса.

Я прошел футов сорок, когда мне в лицо ударил свет электрического фонарика. Он был футах в десяти от меня, — ручной фонарь с новыми и сильными батарейками. Неожиданная вспышка вывела меня из себя. Я терпеть не могу, когда мне светят в лицо фонарем.

Я отвел глаза в сторону и сказал:

— Выключи фонарь!

— Кто вы такой и что вы здесь делаете?

Я родился и вырос во Флориде, и мне часто говорили, что у меня «во рту каша», хотя самому мне казалось, что я произношу слова точно так же, как все остальные. Но теперь я услышал самое настоящее флоридское произношение, напоминающее о наших местных песках и топях и глухое, как болотная трясина, полная ужей и аллигаторов. В интонации этого вопроса заключалась насмешливая вежливость пополам с невозмутимым высокомерием, основанным, очевидно, на абсолютной уверенности в собственной силе, которая, когда бы вы ни вздумали ее проверить, окажется непобедимой и устрашающей. После этого вопроса мне следовало, как послушному ребенку, назвать свое имя, адрес и род занятий и объяснить, что я вернулся сюда после работы, потому что мне показалось, что я забыл запереть в офисе заднюю дверь.

Но он продолжал светить мне фонарем в лицо, и я сказал:

— Я тут грибы собираю. — Потом я шагнул вперед и прибавил: — А теперь убирайся с моей дороги.

Фонарь погас. Прошло полсекунды, за это время я успел усомниться, правильно ли я поступаю, и тут на голову мне обрушилась маленькая бомба, которая взорвалась у меня над правым ухом. На мгновение мне почудилось, что весь мир отскочил от меня на восемь дюймов в сторону. Упав на колени, я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось, в ушах стоял грохот, который, затихая, отдавался эхом, как бы по спиральной лестнице скользил внутрь моего черепа.

Фонарик снова включился, и некто сказал мне тоном, в котором слышалось глухое одобрение:

— А ты здоровый сукин сын. Ничего не скажешь, парень хоть куда.

Он подошел ко мне сбоку, и я услышал слабый свист. Вторая бомба взорвалась недалеко от макушки, и я мягко распластался на земле, лицом вниз. Я погружался в теплый и тихий океан, который покачивался вокруг меня. Откуда-то донесся смех девушки и ангельский голос Пегги Ли. Потом я почувствовал, что он отвел мне руки за спину, и ощутил на своих запястьях холод металла. Затем он вытащил из бокового кармана мой бумажник.

Я отдыхал. Я чувствовал себя невероятно усталым.

Он пнул меня ногой в ребра, скорее настойчиво, чем грубо.

— Поднимайся, парень. Стой прямо перед мистером Лероем.

Я сделал первую попытку встать, и он, кажется, помог мне в этом. Оказавшись на ногах, я почувствовал себя непомерно длинным, хрупким и слабым, с легкой тошнотой где-то в животе. Он обошел меня сзади и слегка ударил под ребра резиновой дубинкой, чтобы подтолкнуть в нужном направлении. Я упал на переднее сиденье темно-синего седана с эмблемой округа на дверцах. Из-за наручников за спиной мне пришлось сидеть на самом краю кресла.

Когда он тронулся с места, я обнаружил, что снова могу говорить.

— Вы делаете ошибку, — произнес я миролюбиво.

— Рано или поздно мы все их делаем.

У меня появилось чувство, что мы с Лероем никогда не станем большими друзьями. Он без особой спешки ехал по дамбе в сторону материка.

— Вы новый помощник шерифа? — спросил я.

— Большую часть года. Имя у тебя есть?

— Сэмюел Коллинз Брайс.

— Значит, возможно, ты не украл этот бумажник?

— Значит, возможно, я не украл этот бумажник.

Только теперь я смог разглядеть его при свете горевших на мосту фонарей. Под широкими полями ковбойской шляпы его лицо казалось маленьким и узким. Его шея была слишком тощей для широкого воротника форменной рубашки. По размерам он был похож на четырнадцатилетнего мальчика, который плохо питался и много болел. Он задирал подбородок, чтобы лучше видеть поверх капота машины, и твердо держал руль в своих маленьких смуглых руках.

— А как ваше имя, сэр?

— Помощник шерифа Лерой Лакси.

— О вас писали в газетах. Вы поймали много преступников.

— Когда человек занимается моим делом и при этом хорошо работает, такое случается время от времени.

Он миновал пустые улицы города и въехал через открытые железные ворота во двор окружного суда Флоренс-Сити. Золотистый свет из открытой двери падал на мощенную старым камнем мостовую. Когда он вывел меня из машины, я услышал за дверью чей-то смех. Я не знал, радоваться мне или огорчаться, когда по этому громкому лающему смеху узнал шерифа Пэта Миллхоуза.

Войдя в дверь, мы попали в коридор, который казался особенно узким из-за низкой стойки, расположенной с правой стороны. Пэт Миллхоуз в голубой футболке, потемневшей под мышками от пота и обтягивавшей его большой живот, вразвалку сидел позади стойки с погасшей сигарой, зажатой в уголке рта. Он разговаривал с неизвестным мне человеком, стоявшим по другую сторону, — старым джентльменом в белом парусиновом костюме, который от времени приобрел желтоватый оттенок слоновой кости.

Пэт уставился на меня, округлив маленькие черные глазки, и в следующее мгновение они превратились в узкие щелочки на его мясистом хохочущем лице. Он смеялся немного дольше, чем было нужно.

Когда он остановился, чтобы перевести дыхание, Лерой Лакси мягко спросил:

— Вы, случайно, не надо мной смеетесь, шериф?

В этом спокойном и сдержанном вопросе слышалась холодная пугающая ярость. Пэт наполовину приручил этого дикого зверя и научился использовать его в своих целях, но с ним следовало обращаться очень осторожно. Я почувствовал — так же, как и сам Пэт Миллхоуз, — что если он сейчас ответит «да», то этот маленький жилистый человечек в одно мгновение превратится в слепой и безумный автомат, одержимый одной маниакальной целью — убить своего старшего офицера. Внутреннее устройство этого существа не допускало никаких компромиссов.

Шериф сразу отрезвел и процедил:

— Я смеюсь над этим чертовым болваном, которого ты к нам притащил. Я его знаю… лет уже одиннадцать, наверное. Что он натворил, Лерой?

— Я осматривал, как вы велели, участок пригородного пляжа и увидел, как этот Брайс крадется на задах мебельного магазина «Галфвей». Я посветил на него фонарем и спросил, что он здесь делает, но он начал умничать и полез на меня, поэтому мне пришлось его немного успокоить и привезти сюда. Вот бумажник, который я у него забрал, а ножа или пистолета у него не было, шериф.

— Он начал умничать, Лерой, потому что все время забывает, что он уже давно не та важная персона, о которой пишут в газетах. Расскажи, что ты там делал, Сэм?

— Мне показалось, что я забыл закрыть заднюю дверь в офисе Тома Эрла. Я поставил машину у заведения Гаса Герки и пошел к конторе, чтобы проверить, все ли там в порядке. Я собирался вернуться к Гасу, выпить пива и отправиться домой, но тут меня остановил твой… не в меру ретивый маленький помощник.

— Надеюсь, ты не такой идиот и не думаешь, что сможешь призвать его к ответу за незаконное нападение и необоснованный арест?

— По крайней мере, я хочу знать, за что меня арестовали, Пэт.

— Мы тебя выпустим, как только ты заполнишь соответствующую форму. Сними с него наручники, Лерой.

Как только мне освободили руки, я ощупал свою голову, чтобы оценить причиненный мне ущерб. Над левым ухом у меня вздулась шишка размером со сливу. Кожа вокруг нее натянулась, а в волосах запеклась кровь. Вторая шишка была поменьше.

— Давай мне эту форму, — сказал я.

— Думаю, нам надо бы сперва посидеть и поболтать, — усмехнулся Пэт. — С тех пор как ты вернулся в город, у нас так и не было случая поговорить по душам.

— Я не особенно к этому стремился, — ответил я. — И сейчас тоже не особенно стремлюсь.

— Может быть, стукнуть его еще раз по голове, чтобы он говорил повежливей? — серьезно спросил Лерой.

— Думаю, тебе лучше вернуться к своим обязанностям, Лерой, — ответил Пэт. — За этим человеком ничего нет — по крайней мере, в этом городе. Просто он привык считать, что он немного лучше, чем остальные люди.

Старый джентльмен, смотревший на меня с нескрываемым любопытством, попрощался с Пэтом и ушел. Пэт вывел меня в коридор и проводил мимо узла связи в свой кабинет. Он пригласил меня сесть на прямой стул, стоящий посредине комнаты лицом к его столу. Сам он сел за стол, откинулся в большом зеленом кожаном кресле и стал разглядывать меня с откровенным удовольствием. Если не считать слишком короткой стрижки черных волос, обнажавшей его коричневый череп, он здорово походил на тех толстых индейских вождей, которые на старых картинках восседают во главе военного совета, обсуждая свою следующую вылазку.

Пэт Миллхоуз был хорошим политиком и довольно сносным полицейским.

Он когда-то играл в футбол за «Западную Флориду». Во времена, когда я был в команде Флоренс-Сити, он работал помощником шерифа и одновременно, благодаря перестановкам в своем служебном расписании, успевал тренировать нашу команду в качестве бесплатного тренера. Я долго не мог понять, почему он выделил меня среди остальных. Потом я понял, что из всего состава команды я был единственным, кто мог играть лучше, чем это когда-нибудь получалось у него. Он здорово погонял меня за эти два года. Наша последняя игра в старшем классе состоялась поздно вечером. Мы выиграли. Когда я принял душ и переоделся, Миллхоуз повел меня на пустой стадион, залитый ярким лунным светом. Мне было девятнадцать лет, и я весил сто девяносто фунтов. Ему было двадцать шесть, и он весил двести двадцать. Я был выше его ростом и быстрее, но позади у меня была тяжелая игра.

Мы дрались с ним больше часа. Мы избивали друг друга в кровь. Иногда я переставал понимать, с кем я дерусь и почему. Время от времени мы отдыхали, со свистом переводя дыхание и свесив руки, как две тяжелые сосиски, потом начинали снова. Я не знаю, сколько раз я поднимался с мокрой травы на подгибавшихся ногах и думал, что больше никогда не смогу этого сделать. Не помню, сколько раз я видел, как он тяжело встает с земли, и молил Бога о том, чтобы он больше не поднялся.

Эта драка так ничем и не кончилась. Потом нам потребовалась медицинская и даже хирургическая помощь. На пару недель мы полностью вывели друг друга из строя.

Почему-то принято считать, что после таких драк люди становятся закадычными друзьями. В нашем случае она не ослабила и не усилила нашу взаимную ненависть.

~~~

— Как грустно видеть, Сэм, когда такому знаменитому парню, как ты, — можно сказать, гордости Америки, — кто-то вроде Лероя едва не проламывает голову.

— Он слишком быстро пускает в ход свою дубинку.

— Жаль, что ты не можешь созвать пресс-конференцию.

— Кончай это, Миллхоуз.

Он печально покачал своей большой головой:

— В этом ты весь, до самого кончика своей разбитой макушки. Тебя называли лучшим полузащитником в лиге. Игроком с блестящим будущим. К тому же ты был женат на красавице блондинке, которая могла заставить взмокнуть любого парня, даже когда шла в двух кварталах от него.

— Ты долго ждал этого момента, Пэт. Получаешь удовольствие?

— Но ты всегда думал, что ты настолько выше других, что можешь диктовать свои собственные правила. Ты умничал до тех пор, пока тебя не вышвырнули из профессионального спорта. Конечно, в газетах ничего об этом не писали. В газетах сообщили, что ты получил травму колена, которой на самом деле у тебя не было. Но им пришлось избавиться от тебя, Брайс, потому что они больше не хотели рисковать своими деньгами.

— Давай, развлекайся.

— И когда тебя оттуда вышибли, у тебя не осталось ничего, что могло бы представлять интерес для твоей привередливой женушки. И тогда она решила, что раз уж ты впал в немилость, лучше тебе будет жить с этим одному.

— Ты сукин сын.

Он удовлетворенно улыбнулся:

— Я не просто «сукин сын», Сэм, я шериф сукин сын. А ты — бывший футболист сукин сын. И я буду рад, если ты невзначай влипнешь в какую-нибудь крупную неприятность, чтобы испытать на себе, как я веду свои дела. И если тебе покажется, что с тобой обращаются не слишком справедливо, то кого это обеспокоит? С тех пор как умер твой последний дядюшка, у тебя не осталось никакой родни. И друзей у тебя тоже нет. Люди знают — ты считаешь себя слишком хорошим для них. Ты одиночка, Сэм. — Он наклонился ко мне поближе. — Во всем этом мире не найдется ни одной живой души, которой будет хоть какое-нибудь дело до того, что я с тобой сделаю, когда ты окажешься у меня в руках.

— Забавно видеть, Пэт, как ты мечтаешь обрушить на меня все свое служебное рвение, вместо того чтобы пытаться поймать сбежавшего Чарли.

Я увидел, как в его темных глазах на мгновение вспыхнул опасный огонек. Потом он откинулся обратно в кожаное кресло, и огонек потух.

— Не такой уж он страшный зверь, этот Чарли Хейвуд.

— Кто знает.

— Сейчас он сидит где-нибудь в болоте и кормит насекомых. Когда он достаточно проголодается и выдохнется, то придет к нам сам, смирный, как овечка. А чтобы ты не отсвечивал тут, беспокоясь о моих проблемах, вот тебе бумага, подпиши ее и ступай по своим делам.

Он заполнил стандартный бланк, я его подписал, и еще двое засвидетельствовали документ своими подписями. Я был задержан и приведен в участок для добровольной дачи показаний, после чего отпущен без предъявления обвинений.

— Как мне вернуться назад к своей машине?

— Обратись к тому парню, который зарабатывает себе на жизнь тем, что бьет людей по голове. Он для тебя что-нибудь придумает.

Я прошел пешком три квартала до автобусной остановки и вызвал по телефону такси, которое отвезло меня к машине. На меня периодически накатывали приступы тошноты, и я выбросил из головы мысль об ужине. Я вернулся домой, принял душ и сразу лег в постель. Несмотря на сильную головную боль, я заснул через несколько минут. Ночью я проснулся от того, что повернулся на левый бок и слишком сильно нажал на ребра.