Я остановил машину у крыльца и направился к входной двери, когда она сама открылась мне навстречу, и за ней показался Чарли Хейвуд. Он отступил назад, чтобы дать мне войти. В правой руке у него был мой револьвер 38-го калибра, он держал его дулом вниз.

Я закрыл за собой дверь и сказал:

— Какой дружеский прием, Чарли.

— Я не знал, кто подъехал к дому, Сэм.

— Ты думал, что это человек, которого тебе, возможно, придется убить?

— Я не хочу никого убивать. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, пока я не сделаю того, что должен сделать.

Он осторожно положил револьвер на край стола, стоявшего рядом с диваном и наполовину занятого огромной пепельницей, которую я держу поближе к постели.

Теперь он выглядел лучше. Распухшие следы от укусов насекомых все еще покрывали его лицо, руки и шею, но уже не казались такими болезненными и не так сильно бросались в глаза. Моя старая одежда оказалась ему почти впору. Только кеды пришлось зашнуровать потуже, чтобы они не сваливались с ноги.

— Хочешь выпить кофе, Сэм? Я сделал больше, чем мне было нужно.

Я сел вместе с ним за столик в кухонной нише.

— Когда ты встал?

— Примерно час назад. На часах в спальне было ровно два. Извини, я сварил себе больше яиц, чем смог проглотить. Мне казалось, что я могу съесть всю еду, которая найдется в этом доме. Но похоже, желудок у меня усох за это время.

Он с заметной жадностью взял сигарету, которую я ему предложил.

— Я нашел револьвер, когда искал в доме сигареты, Сэм.

— Я об этом не подумал, иначе оставил бы тебе пачку.

— Те, что у нас были, делались прямо в тюрьме. Паршивые сигареты. И паршивая еда. В основном соя и бобы.

Два года в тюрьме, очевидно, закалили этого парня. Он выглядел более спокойным, чем я был бы на его месте.

— Тебя никто не тревожил, пока меня не было?

— Один раз звонил телефон. Восемь звонков, потом тишина. Больше ничего.

— Что будешь делать дальше, Чарли?

— Как следует высплюсь, а потом уберусь отсюда, как только стемнеет. Ты не можешь отвезти меня в город на машине? Больше я тебя ни о чем не попрошу.

— Ты понимаешь, что не пройдет и минуты, как тебя узнают?

— Я нашел у тебя пару вещей, которые ты, может быть, согласишься мне отдать. Если они мне подойдут, я заплачу за них потом. Я тут немного поэкспериментировал.

Он встал и вышел в спальню. Обратно он вернулся в моей старой бейсбольной кепке с низко надвинутым козырьком. На нем были большие солнцезащитные очки. Форма его лица тоже немного изменилась, и это сделало его практически неузнаваемым.

— Насчет кепки и очков понятно, но что ты сделал со своим лицом?

— Я положил вату между губами и деснами и еще засунул пару тампонов под скулы. От этого меняется и голос. Я слышал о таких штучках, когда сидел в лагере. Как ты думаешь, это сработает?

— Думаю, что да. Тем более, что никто из здешних жителей не видел тебя уже два года.

— Немного меньше, Сэм. Тринадцать месяцев. Помнишь, они разрешили мне приехать на похороны матери? Под охраной, разумеется.

— Я забыл об этом.

— А я нет. Я включу все это в счет, Сэм. Товар продан, осталось получить деньги. Как только у меня появится возможность, я расплачусь с тобой.

— Забудь об этом, ради бога.

— Я не знаю, что бы я делал, если бы ты не согласился мне помочь, Сэм. Я был у последней черты. Мне больше некуда было идти.

Он вынул вату изо рта, положил ее в карман рубашки, снял шляпу и очки и сел за стол, чтобы допить кофе.

— Тебя видели сегодня в два часа ночи в паре миль отсюда. Перекресток Касс-роуд. Теперь полиция прочесывает весь район.

Он уставился на меня, потом с досадой выругался:

— Я тогда слишком устал, чтобы думать об опасности. Ветер заглушил шум подъезжавшей машины, и я, как идиот, оглянулся на свет, когда она появилась сзади. Боюсь, это меняет дело к худшему.

— Если бы я знал твои планы, возможно, я сумел бы дать тебе дельный совет.

— Например, сдаться полиции? Я не хочу больше никого впутывать в свои дела, Сэм. Я не имею права кого-нибудь об этом просить.

— Одна женщина сказала мне сегодня утром о своей уверенности в том, что ты не совершал никаких преступлений. Она вспомнила о тебе, так как слышала по радио, что тебя видели в нашем районе.

— Какая женщина?

— Сис Гэнтри.

— Значит, она вернула себе свое девичье имя? Я надеялся, что так и будет.

— Она обратилась в суд, и он вернул ей прежнюю фамилию.

Он посмотрел куда-то сквозь меня, и выражение его лица смягчилось.

— В детстве я дружил с двумя ребятами из их семьи. Они были моими ровесниками, Билли и Сид. Так я познакомился с Сис. Я ее часто видел, но не обращал на нее внимания, пока мне не исполнилось лет четырнадцать, а ей уже было восемнадцать. И тут я на ней просто помешался. Господи, как я ненавидел тех двух больших парней, с которыми она встречалась! Когда она появлялась рядом, я не мог дышать и едва не падал в обморок. День, в который мне не удавалось ее увидеть, побыть около нее, я считал потерянным. Я часами напролет предавался самым необузданным мечтам. Представлял себе разные вещи — и прекрасные, и грязные. Знаешь, как это бывает у подростков? Наверно, она догадывалась о моих чувствах. Иногда она меня слегка поддразнивала, и тогда я так краснел, что лицо мое, казалось, вот-вот взорвется. Сэм, ты помнишь остров Групер?

— Конечно.

— Сис, одна из ее подруг по имени Луиза и еще какая-то девушка, которую я не помню, плавали в жаркую погоду на этот остров в маленькой шлюпке Луизы, чтобы устраивать пикники и купаться в море. Потом до меня дошли слухи, что они раздеваются там догола, чтобы загорало все тело, и это едва не свело меня с ума. Я узнал, когда они поплывут туда в следующий раз, встал в этот день чуть ли не затемно, перебрался на другой берег и спрятался в мангровых зарослях, чтобы они не могли меня заметить. Они появились на пляже ближе к полудню, и я занял самый выгодный наблюдательный пост.

Солнце пекло немилосердно. Они расположились прямо передо мной и, прежде чем я успел к этому подготовиться, расстелили одеяла, сбросили с себя все до последней нитки и стали натираться маслом для загара. В первый момент, увидев всю красоту Сис Гэнтри, я подумал, что умру от желания и любви. Рядом с ней две ее подруги казались тощими ощипанными курицами. Они пошли в воду, чтобы немного охладиться, потом вернулись на берег и снова стали загорать. Я хорошо спрятался, хотя сидел всего в двадцати футах от их одеял. К тому времени как Сис в третий раз пошла купаться, я уже мог смотреть на нее почти без дрожи. А когда они втроем уселись на одном одеяле и начали болтать и смеяться, поглощая сытный обед, я понял, что я самый голодный, измученный жаждой и искусанный насекомыми мальчишка во всем штате Флорида.

День уже клонился к закату, когда она пошла искупаться в десятый или пятнадцатый раз, и к этому времени мне было все равно, насколько она хороша. Правда, я все-таки продолжал смотреть, наверно, больше из чувства долга перед самим собой, но с куда большим удовольствием и пользой я бы выпил стакан ледяной воды. Я не мог оттуда выбраться, и мне оставалось только ждать. Я понимал, что, если они узнают, что я был здесь, для меня это будет хуже смерти.

Наконец солнце коснулось горизонта, и девушки отправились обратно. Я думал, что после этого мне уже больше никогда не захочется смотреть на обнаженных женщин. Они не оставили мне ни крошки хлеба, ни капли кока-колы. Я провел на этом острове одиннадцать часов и последние семь пролежал на животе, без воды и пищи. Когда я вернулся домой, я почувствовал, что постарел на семьдесят лет, а вид у меня был такой, что моя мать испугалась. Но потом, увидев, с какой жадностью я набросился на еду, она успокоилась.

Встретившись с Сис на следующий день, я понял, что моя великая любовь исчезла без следа. Я не только не хотел видеть то, что находится у нее под платьем, но старался как можно скорей об этом забыть. До сих пор, закрывая глаза, я вижу, как она идет по песчаному пляжу к своему одеялу. Это было года за два до того, как она вышла за этого ублюдка.

Чарли Хейвуд вздохнул и подавил зевок.

— Сис заслуживала гораздо лучшего. Она все та же, что прежде?

— Если в окно нашего офиса впрыгнет сбежавший из цирка тигр, она выбранит его за разбитое стекло, почешет за ухом, переведет через улицу и накормит бифштексом.

— И она уверена, что я невиновен?

— Так она мне сказала.

Он встал:

— Я помою посуду и пойду посплю. Ты опять уедешь?

— Да, я вернусь в начале седьмого. — Я посмотрел на часы. — В половине восьмого уже стемнеет, и можно будет отвезти тебя в город. Где тебя высадить?

— Мне еще надо об этом подумать, Сэм. Когда мы поедем, я тебе скажу.

Я оставил ему сигареты, снова запер дом, поехал в город и, миновав мост, остановился у подъезда офиса рядом с Оранжевым пляжем. В конторе уже не было ни Сис, ни Дженни Бенджамин. Я знал, что на работе нет и босса. Он взял летний отпуск и уехал ловить рыбу в Канаду, где у него был охотничий домик. Был Винс Эйвери, который, для большей убедительности понизив голос, вел беседу с хорошо сложенной клиенткой. У Винса всегда гуляет ветер в голове, и он делает все для того, чтобы как можно больше походить на молодого Кларка Гейбла, с которым у него есть природное сходство.

Элис Джессап подошла к моему столу и протянула мне список телефонных звонков, поступивших из Тампы. Элис — робкая болезненная девушка двадцати с лишним лет, единственная, кто в этом офисе делает только секретарскую работу. Остальные помощники получают проценты от сделок. У Сис тоже есть лицензия, но она работает еще и клерком. Получает оклад секретаря плюс небольшой процент от заключенных сделок.

— Ничего, если я вам немного подиктую, Элис? — спросил я.

Она, как всегда, вспыхнула и ответила:

— О, разумеется, у меня сейчас нет никакой работы. Я возьму свой блокнот.

Сис и Элис записывают выполненную для меня работу и выставляют мне счет в конце месяца. Я продиктовал три отчета, ответил на два звонка из Тампы и узнал еще о двух авариях, одной в Оспрей и другой в Пунта-Корда; соответствующие документы обещали прислать с утренней почтой. Я прошел пешком полквартала по Оранжевому шоссе, заглянул в сумрачную прохладу «Лучшего пляжного бара», выпил холодного «Левенбрау» и обсудил последние матчи с толстым и самоуверенным Гасом Геркой, владельцем заведения, управляющим и барменом в одном лице.

Когда мы покончили с бейсболом, он сказал:

— Ты, случайно, не знаешь Чарли Хейвуда? Слыхал про такого? Он тут иногда появлялся. Не сказать, чтоб очень часто, а так — время от времени. Симпатичный был мальчишка, правда? Так вот, говорят, тут видели его неподалеку. Будто бы он сюда вернулся. Зачем, интересно? За побег ему дадут еще три года. Довольно глупо, как ты думаешь?

— Очень глупо, Гас, — согласился я.

Он бросил на меня сердитый взгляд:

— Ты отлично знаешь, что это глупо, Сэм!

Такая у Гаса манера. Когда вы с ним соглашаетесь, он набрасывается на вас с таким видом, словно вы пытаетесь с ним спорить. Людям, которые видят его в первый раз, понять это бывает порой довольно трудно.

Хотя я был единственным посетителем в баре, он наклонился ко мне через стойку и заговорил конфиденциальным тоном:

— Знаешь, об этом деле разное говорят.

— Например, Гас?

— Например, за неделю до ареста он появился здесь поздно вечером, подвыпивший, но не слишком, и со следами от губной помады по всему лицу. Купил целую бутылку, понимаешь, о чем я говорю? И вид у него был какой-то заносчивый. Словно он готов с каждым полезть в драку. Совсем не похоже на этого парня, понимаешь, о чем я говорю? Я даже выглянул на улицу, чтобы посмотреть, куда он пойдет. И что ты думаешь? В машине его ждала женщина. Я плохо разглядел ее при уличном свете, заметил только волосы, серебряные, как десятицентовая монета, — крашеные волосы шлюхи.

— И что это доказывает, Гас?

— Ты что, ничего не понимаешь, Сэм? В деле ничего не говорилось о его подруге. Он был хороший паренек, но у него была дешевая шлюха, которая его спаивала и обирала. И она тянула из него деньги, пока он не пошел на эту глупость. Я сто раз видел такое раньше, понимаешь, о чем я говорю?

Я сказал, что он великий психолог, и отправился обратно в офис. Отчеты, перепечатанные без ошибок, уже лежали на моем столе. Мисс Элис Джессап делала мою работу с такой быстротой, что обкрадывала саму себя.

Я поблагодарил ее, запечатал конверты и сказал:

— Уже четверть шестого, Элис.

— Я знаю, но я хочу подождать Сис, потому что она должна все запереть.

— Я сам ее подожду. Где она?

— Она скоро вернется. Это насчет аренды. Она пошла показывать клиентам дом как раз перед тем, как вы пришли.

Я просидел минут десять в одиночестве, потом услышал, как тормозит машина и шаги на крыльце. Ее белая блузка слегка взмокла, а зеленая юбка немного смялась. Я подумал о четырнадцатилетием Чарли, подсматривавшем за купающимися девушками.

— Чему ты улыбаешься, Брайс? — спросила она.

— Я вспомнил один анекдот, который не могу тебе рассказать.

— Не очень-то это вежливо, а? Поздравь меня, я сдала в аренду дом.

— Хорошая сделка.

— В августе любая сделка хороша.

Она подошла ближе, села на краешек стола и посмотрела на меня.

— Как у тебя дела, Сэм? — спросила она, серьезно глядя на меня своими темно-синими глазами.

— Я вообще люблю лето, а это не хуже остальных. Можно ловить рыбу, купаться, читать, да и работы немного. Хорошо еще сходить в кегельбан и выпить кружку пива.

— У тебя сейчас есть девушка, Сэм?

— Девушки нет.

— Это для тебя не вредно, милый?

— Может быть, и вредно. Зато спокойно.

— Неужели я была так ужасна — тогда, когда была твоей девушкой?

— Ты была очень хороша, Сис, хороша во всем.

Она посмотрела на меня, и я заметил в ее взгляде боль, которую она с таким достоинством скрывала от меня все это время.

— Не знаю, была ли я хороша, Сэм. Но то, что мы делали, было замечательно…

— Наверно, это я был плох. По крайней мере, для тебя, а может быть, и для всех остальных.

— Я знаю, что с тобой не так, Сэм. Раньше я этого не понимала. Но теперь я знаю, в чем дело.

— Клеймо, которое поставила на мне Джуди?

— Тебе нравится терзать себя этой чертовой Джуди, верно? Нет, я не о том, Сэм. Дело не в ней. Дело в самом тебе. Ты так и не осознал по-настоящему, что ты собой представляешь, Сэм. Ты хотел быть горой мускулов, сгустком энергии и силы. Ты прячешь свой ум, чувствительность и интуицию. Знаешь, ты довольно сложный случай, Сэм. Ты стараешься не думать и от этого терзаешься еще больше. Тебя не устраивает просто любить женщину, Сэм. Ты хочешь видеть нас насквозь. И при этом тебе нравится казаться грубым и простым. Наверное, это что-то вроде защитной окраски. А может быть, ты считаешь это проявлением мужественности. Я не знаю. Впечатление такое, словно ты нарочно… принижаешь себя. Но люди чувствуют правду и испытывают неловкость, потому что ты не тот, кем хочешь казаться.

— Все гораздо проще, — сказал я и притворно зевнул. — Ты слишком усложняешь. Я простой парень, с простыми интересами.

— Ну да, как же. Как только кто-нибудь пытается подойти к тебе поближе, ты сразу замыкаешься в свою броню. Как бы там ни было, я хотела тебе сказать, что собираюсь выйти замуж.

— За того адвоката?

— Да. За Кела Макаллена.

— Ты его любишь?

— Он мне нравится. Я его уважаю. И вообще, этот вопрос неуместен. Разумеется, я от него не без ума. Но мне двадцать девять, Сэм, и я создана, чтобы рожать детей, и любому дураку ясно, что мое время уходит. Ему сорок четыре, это умный и надежный человек, он меня любит, и в его присутствии я чувствую себя как маленькая девочка.

— Любовь — это важно. Но есть еще постель. Как насчет постели?

— Это всегда вопрос принципиальный, правда, Брайс? Пока ничего не было. Не знаю, как это получилось. Он человек консервативных взглядов и старается уберечь меня от своих необузданных инстинктов, чтобы я могла войти в его дом как настоящая невеста. Мне кажется, я знаю, на что иду, Сэм. Отношения между мужчиной и женщиной не совсем такие, как в той статье, которую я читала во «Всемирной энциклопедии». Ему всегда будет немного не хватать его первой жены, и я на него за это не в обиде. Думаю, я хорошо смогу поладить с двумя его детьми, которые учатся в колледже. Но должна ли я все это делать, Сэм? Стоит ли мне попробовать? Я очень хочу детей, и хочу как можно скорее.

— И ты решила спросить об этом у меня?

— Да, потому что ты меня знаешь. И потому, что я тебе доверяю.

— Я могу сказать, что думаю на этот счет, Сис, но боюсь, что ты примешь это за грубость или пошлость.

— У тебя есть голова на плечах. И ты можешь сказать мне все, что думаешь, Сэм. Ты же это знаешь. — Она усмехнулась. — Если разобраться, ты и так уже сказал мне достаточно, я поняла…

— Помолчи минутку. Я думаю, что ты самая страстная, пылкая, неутомимая и ненасытная девушка во всем городе.

— О, благодарю вас, сэр!

— Если ты выйдешь замуж, то будешь нести, так сказать, сексуальную ответственность за этого парня.

— И что из этого?

— А то, что пока ты его еще не любишь. Но если он сможет… немного раскрепоститься, и если он сделает тебя матерью, и если он тебе уже нравится, то дело кончится тем, что ты его полюбишь и все будет замечательно.

— Если, если… Ты все время повторяешь «если».

— Но если в постели ничего не выйдет, то замужество превратится для тебя в ловушку, и, поскольку ты слишком упряма, чтобы это признать, это будет настоящий ад — потому что физические отношения представляют для тебя куда более существенную часть брака, чем для большинства других женщин.

— Вижу, к чему ты клонишь, негодяй. Я должна соблазнить бедного джентльмена.

— Это было бы вполне разумно, Сис.

— Я уже предпринимала кое-какие попытки, но потерпела неудачу. Есть какие-нибудь идеи?

— Ты уже ответила ему согласием?

— Нет.

— Тогда сделай это, потом поезжайте в какой-нибудь мотель за пределами округа и отпразднуйте свою будущую свадьбу, а если ничего хорошего из этого не выйдет, скажи, что ты передумала.

— Это его ранит.

— Если у вас ничего не получится, это уже не будет иметь большого значения.

Она просияла улыбкой и сказала:

— Знаешь, ты не лишен здравого смысла.

— Только когда это касается других людей. Береги себя, Сис.

Я подошел к двери, положил руку на щеколду, потом повернулся, нахмурил брови и произнес:

— Есть еще одна вещь, которую следовало бы сделать.

— Какая?

— Нет, пожалуй, лучше не стоит. Забудь об этом.

Она подскочила ко мне, ухватилась двумя пальцами за нагрудные карманы моей рубашки и нетерпеливо притянула к себе:

— В чем дело, Сэм? Что это за вещь?

— Я бы сказал, тут важно признать, что знание — сила.

Она топнула ногой:

— Немедленно выкладывай, что у тебя на уме!

— Мне просто пришло в голову, что перед тем, как вы устроите то дельце с мотелем, неплохо бы прислать ко мне Кела, чтобы я детально проинструктировал его насчет того, как решить незнакомую ему проблему… ну… что нужно делать и чего не нужно…

Она размахнулась правой, и я вовремя поймал ее кулак, а потом едва успел ухватить левый, которым она от души хотела отвесить мне затрещину. Ее лицо раскраснелось, и она со мной боролась, пытаясь в то же время удержаться от смеха.

— Ты грязная противная вонючка! — выпалила она.

Когда ее тело обмякло, я ее осторожно отпустил. Мы стояли почти вплотную и с улыбкой смотрели друг на друга.

— Ты чудовище, — сказала она мягко.

— Бьюсь об заклад, что ты победила бы этого адвоката в честной схватке.

Ее грудь поднялась и опустилась в глубоком вздохе, потом она взглянула на меня, и я увидел, как изменилось выражение ее глаз и губ.

— Сэм, мой милый, ты всегда останешься частью моей жизни, — прошептала она.

— Надеюсь, не самой худшей ее частью.

Она опустила глаза и сказала:

— Это… стыдно, и нечестно, и… грешно, наверно. Но, может быть, мы… как ты это назвал?.. отпразднуем еще раз то, что было хорошего в нашем прошлом, Сэм?

С моих губ уже готовы были слететь пылкие слова согласия — пускай это было глупо, все равно, — но тут я вспомнил о Чарли.

— Ты не могла бы… приехать ко мне часов в девять вечера? Или, может быть, лучше я сам за тобой заеду?

Она снова глубоко вздохнула, потом расправила плечи и сказала:

— Нет, дорогой. Это был бы слишком обдуманный поступок, и, если дать мне время, я начну колебаться, а потом… потом буду мучиться угрызениями совести. Другое дело, если бы прямо сейчас… если бы ты успел домчать меня до дома, превысив все ограничения скорости… Ладно, забудем об этом, Сэм. В конце концов, это была плохая идея.

— Я надеюсь, что ты будешь счастлива, Сис.

— Я ужасно хочу детей, и как можно больше. Одного из них я назову Сэмом — что бы об этом ни подумали другие.

— А если все будут девочки?

— Все равно, Сэм — хорошее имя.

Шагая вдоль фасада дома к своей машине, я оглянулся назад и увидел, как она с задумчивым видом закрывает пишущую машинку. Подняв голову, она заметила мой взгляд, заговорщицки улыбнулась и подмигнула на прощанье.

Уже усаживаясь в свой раскаленный солнцем пикап, я слишком поздно вспомнил о красном кожаном диванчике в кабинете Тома. Она была права — я чудовище, безнадежно развратный тип. Мне стало стыдно, что такая мысль вообще могла прийти мне в голову. Я отлично знал, что на предложение заняться одноразовой любовью на кожаном диване босса у Сис могло быть только две реакции: она или пришла бы в ярость, или стала бы корчиться от смеха. Несмотря на свою страстность, она всегда требовала соблюдения определенных правил, в которые входили нестесненность во времени и интимность обстановки.

Пока я ехал по городу — меня ждало еще одно дело, которое пришлось отложить на внерабочие часы, — мне удалось несколько реабилитировать свой моральный облик размышлениями о том, что безнадежно развратный тип не выдержал бы столько времени без женщин. Я же прекрасно обходился без них и убедился, что несколько месяцев воздержания никак не влияют на мою мужественность. Сколько их уже прошло? Больше пяти, если считать с того бурного уик-энда в марте, который я провел с невероятной туристкой в Форт-Майер. Держатель страхового полиса одной из связанных со мной компаний врезался в передний бампер голубого «бьюика», принадлежавшего ее благоверному, а потом, по каким-то связанным с его бизнесом делам, мужу пришлось срочно улететь в Филадельфию, и он оставил свою жену в разбитой машине, чтобы она дождалась ремонта и дальше ехала на север одна. Я появился на месте аварии уже после отъезда супруга, и она описала мне его в нескольких словах примерно так:

— Это первая возможность за всю мою супружескую жизнь остаться, наконец, хоть на минуту одной — без этого напыщенного, жадного, ревнивого и пузатого коротышки. И я вовсе не собираюсь провести остаток жизни, с сожалением думая о том, как я могла бы воспользоваться этим единственным шансом, который мне предоставила судьба. Так что, может быть, лучше перенесем эти напитки в спальню?

Она была высокой шатенкой с морковно-рыжими волосами, такая тощая и сухопарая, что мне никогда бы не пришло в голову обратить на нее внимание. Но она обрушилась на меня так неожиданно, что я не сумел придумать какого-нибудь простого способа от нее избавиться, а на сложный уже не оставалось времени. И поэтому я вдруг обнаружил, что с бокалом в руке шагаю вслед за нею в спальню ее мотельного номера. А потом оказалось, что впечатление костлявости волшебным образом исчезло, как только она сняла с себя одежду. Я был инструментом, который она использовала, чтобы отомстить жизни за все шестнадцать лет своего тоскливого брака, и меня почти испугала ее решимость не упускать в этом деле ни одной секунды. Я отправился взглянуть на «бьюик» в пятницу днем, а увидел его только в понедельник утром, и потом мне пришлось работать пятнадцать дней без выходных и по двенадцать часов в сутки, чтобы наверстать время, упущенное за этот рыжеволосый уик-энд.

Если не считать таких неожиданных и мимолетных приключений, то в общем я убедился, что мужчина вполне может жить без женщины. Иногда дом кажется слишком пустым. Иногда не знаешь, куда себя деть, и это становится похоже на болезнь. Но я осознал и другое — я могу обходиться без любой женщины, кроме одной. Я еще не научился жить без Джуди.

Я встретил Джуди Колдуэлл в конце своего последнего футбольного сезона во время учебы в колледже. Мне оставалось два месяца до двадцати двух лет, а она была девятнадцатилетней ученицей одной из частных женских школ на Восточном побережье. Ее привез на футбольный уик-энд родной брат, который относился к ней с такой серьезностью и так много говорил о ней, что при встрече мы ждали неизбежного разочарования. Но когда Джуди вошла в комнату, улыбнулась и огляделась по сторонам, не успев еще произнести ни слова, все остальные женщины перестали существовать для нас. С изысканно-небрежной волной восхитительных белокурых волос, подвижным ртом, бездонными фиолетовыми глазами, подтянутая и элегантная, сильная и безупречно сдержанная, она показалась мне самым живым существом из всех, кого я когда-либо встречал. Еще не услышав ее голоса, я уже хотел обладать ею вечно.

Она была, в полном смысле этого слова, символом высокого общественного положения. В год, пожалуй, появляется не так уж много девятнадцатилетних девушек такой изысканной породы. Да и за десятилетие их наберется прискорбно мало — в любой возрастной группе.

Если вам посчастливится встретить одну из них, вы можете смело идти с ней в любое публичное место цивилизованного общества, и вас тут же заметят как человека редкой удачи и исключительных достоинств.

Некоторые из них неизбежно оказываются в шоу-бизнесе, и тогда появляются звезды вроде Лиз Тэйлор или Джули Ньюмар.

Это красивые и энергичные создания, которые живут яркой и насыщенной жизнью, в постоянном эмоциональном напряжении. Они несравненно женственны. Они ценят и ищут любые проявления мужской силы, презирая в то же время слабых. Когда они точно знают, чего хотят, то добиваются этого с безжалостностью, которая смутила бы любого пирата. Но никто — даже они сами — не может предугадать, что взбредет им в голову в следующую минуту.

Они чистоплотны, как пантеры, и так же вкрадчивы и самовлюбленны. С физической точки зрения их появление — удар в сердце. Их кожа неправдоподобно безупречна. Их тела — отдыхают они или двигаются, — со всеми их изгибами, впадинами и выпуклостями, заставляют замечать в других женщинах какую-то странную незаконченность. Они едят с аппетитом животного, смеются, широко открывая рот, и спят с лицом невинного младенца. Они чувствуют, что попали в этот мир для того, чтобы жить, и никогда не устают от жизни.

За десять минут они могут заставить вас испытать пятьдесят разных эмоций, среди прочих и такие, о которых вы никогда не слышали и вряд ли сможете их описать.

Погруженным в уныние мужчинам, которым не дано обладать ими, и женщинам, которые не могут с ними соперничать, остается только утешаться бранными словами: пустышки, кривляки, самоуверенные дурочки, испорченные, безнравственные, легкомысленные…

Но те немногие, которым удается овладеть такой женщиной, — в той степени, в какой это вообще возможно, — получают в дар огромное сокровище. Их любовь доставляет несравненное, исключительное наслаждение. Их страсть не знает пределов. В любви они так раскрепощены и умелы, что это воспринимается какой-то своеобразной невинностью, редкостной и не имеющей цены.

Джуди была одной из этих избранниц природы, и, безусловно, она была олицетворением высокого общественного статуса. Со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями, которых не могли избежать ни она, ни те, с кем ее связывала судьба.

Рядом с ней вы впадали в такое бесстыдное обожание, что жаркое и ослепительное сияние этого чувства невольно высвечивало ваши собственные недостатки.

Правило общественного символа работает в обе стороны. Вы тоже должны стать для нее символом престижа. Поражение не прощается, потому что она приравнивает его к слабости. Тот, кому предназначено жить во дворце, не может находиться в хижине. Такие женщины приходят вместе с успехом и исчезают вместе с ним.

После того как на вас однажды упали капли этого золотого дождя, вы уже никогда не сможете вернуться к старой жизни, лишенной необъяснимого волшебства, и смириться с ней, не испытывая страданий. Отныне все в вас отравлено: ваши нервы, ваша плоть и кровь.

Все, что вы можете сделать, это постараться избегать сравнений, потому что они будут для вас слишком болезненны. Я пытался не думать о Джуди, когда был с Сис. Но однажды мысли о ней прорвались сквозь все мои заслоны, и тогда я вдруг обнаружил, что занимаюсь какой-то грубой, бессмысленной и одышливой чепухой с совершенно не интересной мне женщиной, и со следующим ударом моего сердца все во мне замерло. Мне пришлось сослаться на внезапное недомогание — я сказал, что отравился какой-то пищей, — потому что не мог же я признаться, что у меня отравлено сердце. Я вышел в ночную тьму, стоял один на своем причале, смотрел на звезды и говорил улыбающемуся призраку Джуди, что с ее стороны нечестно отнимать у меня все. Похоже, она надо мной сжалилась, потому что, когда мы встретились с Сис в следующий раз, у нас все было как всегда.

~~~

Я закончил с какой-то только что разбитой развалюхой и вернулся домой в начале седьмого, когда уже спускался теплый августовский вечер. Чарли только что доел кусок окуня, пойманного мной сегодня утром. Он сказал, что проспал до шести, когда его поднял будильник. Кажется, никаких звонков больше не было, и никто не стучал к нему в дверь. Он заявил, что готов ехать, как только достаточно стемнеет.

— Ты удивительно спокоен, Чарли.

— Когда знаешь, что должен делать, волноваться не о чем. Беспокоиться начинаешь, когда что-нибудь не получается.

— Насчет револьвера — надеюсь, ты не собираешься просить меня, чтобы я одолжил тебе оружие.

— Мне не нужно оружие, Сэм. Ты хочешь выведать, что я собираюсь делать?

— Не думаю, что я хочу знать о твоих планах. У меня такое чувство, что я и без того знаю уже слишком много. Я знаю, что тебя арестовали, когда ты пытался вскрыть сейф в доме Уэбера на острове. Знаю, что ты испытываешь сложные чувства по отношению к Черити Уэбер. Я могу представить себе многое из того, что за этим стоит, и не хочу знать никаких дополнительных фактов.

Он открыл новую пачку сигарет, которую я ему купил, и сказал:

— Похоже, ты вообще ни во что не хочешь вмешиваться, Сэм.

— Что ты имеешь в виду?

Он пожал плечами:

— Ты поступаешь так, как считаешь нужным. В этом нет ничего плохого. Как будто ты забрался на чердак по лестнице, а потом втянул ее за собой. Это еще одна причина, по которой я пришел сюда. Я знал, что ты живешь тихо и предпочитаешь ни во что не лезть. Я знал, что ты меня не выдашь, но и помогать мне тоже не станешь. Мне и не нужна ничья помощь. Я отлично вижу, что ты мечтаешь поскорее от меня избавиться и тут же забыть обо всем этом деле.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я не осуждаю тебя, Сэм. Это твоя жизнь и твой выбор. Возможно, для многих людей было бы гораздо лучше, если бы они просто сидели в стороне и ничего не делали. У тебя есть книги и пластинки, есть твоя маленькая лодка, привязанная к причалу, и работа, которая тебя не слишком обременяет. Честно говоря, я тебе завидую.

Он подошел к раковине и начал тереть использованную сковородку.

— Я потом сам вымою, Чарли.

— Не волнуйся. Рыба была отличная.

— Я могу дать тебе двадцать долларов, если это тебе поможет.

— Спасибо, Сэм. Это мне поможет. Даже если на самом деле они мне не понадобятся, с двадцатью долларами в кармане я буду чувствовать себя гораздо лучше.

Мы вышли из дома в двадцать минут восьмого. На исходе четвертой мили, когда мы подъезжали к черте города, у дороги стало появляться все больше дорогих неоновых реклам. Чарли скорчился на полу рядом со мной, засунув плечо под бардачок. Он попросил высадить его в городе рядом с каким-нибудь телефоном, где он сможет позвонить с минимальным риском, что кто-нибудь его увидит и узнает. Я подумал об уличном автомате на Уэст-Плаза, рядом с большим торговым центром, недалеко от материковой части Сити-Бридж. Кабинка телефона ярко освещена, но стоит в глубине парковочной площадки, далеко от уличного движения, так что вряд ли кто-нибудь окажется к нему ближе чем на сотню футов.

Чарли сказал, что это его устроит. Я поставил машину в самый дальний и темный угол, подальше от уличных огней. Магазин уже не работал, горели только лампы у подъезда. Неподалеку была открыта большая аптека, рядом с ней стояло полтора десятка машин. Не считая этого, вокруг была лишь пустыня темного голого асфальта. Он вылез на сиденье, вставил в рот вату и надвинул козырек кепки на самые глаза. Темные очки лежали в нагрудном кармане его рубашки вместе с пачкой сигарет, которую я для него купил.

— Большое спасибо, Сэм, — сказал он.

Мы пожали друг другу руки. Его рука была горячей и сухой, с жесткими мозолями.

— Удачи тебе, Чарли.

Он вылез из фургона и направился к телефонной будке. В его походке не было никакой нервозности. Он ни разу не оглянулся по сторонам. Я увидел, как он вошел в кабинку, закрыл за собой дверь и взял телефонный справочник. Я сделал на стоянке широкий разворот и выехал на улицу.

Можно было возвращаться домой. Как раз этого мне сейчас больше всего хотелось. Я собирался приготовить себе ужин, сложить в бельевую корзину использованные им простыни и пижаму, убраться в комнатах, поставить пластинку Пегги Ли, потом сесть в темноте на своей веранде в широкое полотняное кресло, потягивая какую-нибудь выпивку, думать о разных случайных и незначительных вещах и слушать Пегги, начисто забыв о существовании Чарли Хейвуда. Сис собирается замуж, Джуди потеряна для меня навсегда. Чарли больше никогда не втянет меня в свои дела.

Я до сих пор не знаю, почему я так не поступил.

Именно это мне следовало сделать.

Наверное, было что-то действительно трогательное в той смелости, которую обрел новый Чарли Хейвуд. Он всегда был таким безобидным парнем. А теперь он превратился в настоящего мужчину. Может быть, я хотел ему помочь. Или просто посмотреть, что он будет делать. А может быть, меня немного задели его слова о том, что я забрался на чердак и втянул за собой лестницу. Я знал, что он прав. И я знал, почему я так живу. Но когда такие слова говорят тебе в лицо, они задевают твою гордость. Тяжелое колесо фортуны крутилось, на мой взгляд, слишком быстро, и, когда оно отшвырнуло меня в сторону, я уже не хотел карабкаться наверх.

Как бы там ни было, вместо того чтобы отправиться домой, я у первого же перекрестка нажал на тормоза, обогнул квартал и вернулся на стоянку с обратной стороны.

Я сказал себе, что вряд ли много потеряю, если потрачу еще десять минут на то, чтобы посмотреть, что Чарли станет делать дальше.