Иногда жаркий ветер приносит по ночам дурные сны. Он дул с запада, наполняя все побережье грохотом и шумом, как будто мимо островка Хорсшоу непрерывно мчалась череда товарных поездов; он вспенивал в заливе воду и бродил по суше, заставляя скрипеть и раскачиваться пальмовые деревья возле моего дома; он завывал в зарослях бамбука и со стоном проносился по высоким кронам австралийских сосен.

Я крепко спал и видел мрачный сон о потерянной мною женщине — о своей жене Джуди, которая больше не была моей женой. В этом сне я смотрел из темноты в окно залитой светом комнаты, где она улыбалась какому-то незнакомому мужчине точно так же, как улыбалась когда-то мне. Я кричал и колотил в разделявшее нас толстое стекло, но она меня не слышала — или не хотела слышать.

Вдруг все оборвалось, и я проснулся весь в поту, меня трясло. Я прислушался к гулу и грохоту ветра, и мне почудился новый звук, который выделялся из шума этой ночи. В небе плавала луна: она то появлялась, то исчезала среди рваных облаков. Занавеска трепетала и кружилась в лунном свете. Я сам не понимал, к чему прислушиваюсь, пока снова не выделил этот звук — тихое поскребывание об оконную сетку в трех футах от моей головы.

Я выдвинул нижний ящик ночного столика, залез рукой поглубже и достал завернутый в промасленную тряпку пистолет. После этого я сразу почувствовал себя более уверенно, но в то же время немного глупо, — мне вспомнилось, как в последний раз я стрелял из него в крысу, которая таскала еду из кормушки для птиц. Пистолет был заряжен, как и положено оружию. Я скатился с кровати к окну и уперся коленом в жесткую пальмовую циновку. Кто-то снова царапал сетку, и на этот раз я различил чей-то голос: хриплый, робкий, торопливый, почти заглушенный шумом ветра, — голос, который произносил мое имя:

— Сэм! Сэм Брайс!

Когда я прильнул к окну, чтобы посмотреть наружу, луна внезапно скрылась.

— Кто это?

— Это Чарли, Сэм. Чарли Хейвуд. Впусти меня. И не включай свет, Сэм.

Я вышел из маленькой гостиной на закрытую веранду, отворил дверь и впустил его внутрь. Когда он проскользнул мимо меня в темную комнату, я почувствовал, как от него пахнет. Это был запах болотной воды, пота, измождения и страха.

— Можно мне где-нибудь присесть, Сэм? Я весь в грязи. Не хочу что-нибудь испачкать.

Он говорил полушепотом, в его голосе слышалась глубокая усталость.

Он сел на прямой стул рядом с нишей, в которой находилась моя кухня, и вздохнул:

— Ты слышал обо мне, Сэм?

— Я читаю газеты. Ты главная новость последних пяти дней, Чарли.

— Они что-нибудь пишут о том, где я сейчас?

— Собаки проследили твой путь от исправительного лагеря на юг, а потом твой след потеряли. Думают, что ты добрался до отмелей.

— Эти чертовы собаки! Я сделал круг и вернулся обратно, Сэм, после того как мне удалось надуть этих чертовых собак. Я не был уверен, что это сработает. Один старожил мне посоветовал. Бутыль с бензином, который я слил из бака одного из грузовиков. Как только я добрался до воды, я разлил бензин вдоль берега, прямо за собой. Они его понюхали, и это вывело их из строя не меньше чем на час. Мне пришлось пуститься вплавь, Сэм. Господи, ну и поплавал же я! У тебя нет молока? Холодного, в бутылке. Я все последнее время только и думаю, что о холодном молоке.

Я открыл новую бутылку молока, дал ему и сел рядом, слушая, как жидкость булькает у него в горле.

— Господи, как здорово! Я уже забыл, как это здорово.

Я пошел обратно в спальню, убрал пистолет и взглянул на светящийся циферблат будильника. Двадцать минут четвертого.

Когда я вернулся, он стоял посреди комнаты и смотрел на меня.

— Я не хочу, чтобы ты звонил по телефону, Сэм.

Меня мгновенно охватило раздражение.

— Ты уже сделал свой выбор, парень. Ты сам пришел сюда. Если ты думаешь, что поступил неправильно, теперь поздно об этом сожалеть, верно? Потому что, если я захочу тебя сдать, ты не сможешь меня остановить.

— Прости, — сказал он, сразу сникнув. — Я сейчас плохо соображаю, Сэм.

Мы вернулись назад, сели, и он допил свое молоко.

— Как мило с твой стороны, — процедил я, — что ты втянул меня в это дело. Это как раз то, чего мне не хватало.

— Не злись, Сэм.

— А я и не знал, что мы с тобой такие близкие друзья, парень.

— Я много раз думал о том, к кому мне пойти, Сэм, и оказалось, что кроме тебя — не к кому.

— Почему?

— Я понимал, что это должен быть человек, который сможет мне помочь. Я надеялся, что ты еще живешь здесь, в месте, до которого я сумею добраться, и живешь по-прежнему один. Я знал, что тебя нелегко испугать. И поскольку ты работаешь на себя, парень ты достаточно свободный. Не знаю, помнишь ли ты, но однажды ты намекнул мне об одном грязном деле, — совсем чуть-чуть, но я догадался, что ты не понаслышке знаешь, каково это, когда тебя… когда преследуют за то, чего не совершал. Чувствуешь себя таким беспомощным.

— Преследуют за то, чего не совершал!

— Я знаю, как это звучит, Сэм.

— Это звучит так, как будто ты спятил, парень.

Судя по тому, что я знал, у Чарли Хейвуда действительно были очень крупные проблемы. Пару лет назад он продавал автомобили в агентстве Мела Файфера здесь, во Флоренс-Сити, и мне, по роду своей тогдашней деятельности, приходилось с ним встречаться. Тогда он был довольно симпатичным парнишкой лет двадцати трех, пожалуй, слишком мечтательным и тихим, чтобы стать хорошим продавцом автомобилей, но, поскольку он жил вместе со своей овдовевшей матерью, у которой был небольшой доход от нескольких комнат, сдаваемых внаем туристам, для жизни ему требовалось совсем немного. Несколько раз мы выпили с ним по кружке пива, и он показался мне одним из тех жизнерадостных, идеалистически настроенных молодых людей, которых, если им посчастливится найти себе невесту с энергичным и решительным характером, ожидает впереди спокойная и счастливая жизнь.

Возможно, мне немного льстило, что в то время он воспринимал меня как героя своего детства. Когда он учился в начальной школе, я был уже Сэмом Брайсом, футбольным защитником, известным игроком из команды западного берега Флориды, на которого сыпались предложения из всех полупрофессиональных команд восточных колледжей. И он честно старался забыть, что только благодаря собственной глупости и самонадеянности я позволил фортуне дать себе под зад и после трех сезонов в Национальной футбольной лиге вернулся домой, поджав хвост, как побитая собака.

Как бы там ни было, из газет я узнал, что за несколько недель до того, как Чарли Хейвуд попал в тюрьму, его поведение стало непредсказуемым и скверным. Как-то вечером, в один из мартовских дней, он приехал на остров Хорсшоу, вломился в роскошный прибрежный особняк мистера Мориса Уэбера, недавнего клиента агентства Файфера, и был застигнут в тот момент, когда пытался вскрыть стенной сейф, установленный в задней стенке спального гардероба. Мистер Уэбер обнаружил его в своем доме, наставил на него пистолет, обезоружил и позвонил в офис шерифа.

Чарли провел три недели в окружной тюрьме, дожидаясь следующей выездной сессии суда. Его признали виновным и осудили на пять лет. Я слышал, что после краткого пребывания в тюрьме Рейфорд он был переведен в один из исправительных лагерей штата, расположенный на болотах.

Хотя с тех пор прошло уже двадцать восемь месяцев, я еще помнил пересуды, ходившие в то время об этом деле: говорили, например, что накануне Уэбер заплатил наличными за новую машину, так что можно было ожидать, что в его доме хранятся и другие деньги. Говорили также, что Чарли начал много пить и работал из рук вон плохо, поэтому торговому менеджеру пришлось поставить ему ультиматум: либо он исправится, либо его уволят.

— Я вовсе не спятил, Сэм. Да, меня посадили. Я вынужден был молчать. Я не мог рассказать о том, что произошло на самом деле. И я не мог поступить иначе. По крайней мере, так мне тогда казалось. Но потом… потом у меня было много времени, чтобы обо всем подумать. И однажды, месяц назад, все кусочки этой истории вдруг сложились у меня в голове, мне все стало ясно: я понял, что был самым большим дураком, каких только видел свет, и что я обязательно должен вырваться оттуда и вернуться обратно.

— Зачем?

— Чтобы доказать, что все это ложь, — все, что она мне сказала.

— Кто?

— Черити Уэбер. Тебе не нужно в это ввязываться, Сэм. Это мои проблемы. И я буду решать их по-своему.

— А что тебе надо от меня?

— Я хочу переодеться, выспаться и помыться. Никто никогда не узнает, что я был здесь, Сэм. Клянусь тебе, я никому не скажу. Сейчас я в ужасном состоянии, но я быстро оправлюсь. Из всего случившегося я извлек кое-какую пользу, Сэм. Тюрьма меня закалила, подготовила к тому, что мне предстоит, — и духовно и физически. Тот парень, которого ты знал, Сэм… его больше не существует.

— Ты ставишь меня в очень трудное положение.

— Я знаю. Я не сказал тебе самого главного о том, почему я пришел именно к тебе. Потому что, если бы ты оказался на моем месте, я сделал бы для тебя то же самое.

На такое заявление было трудно что-нибудь возразить.

После долгой паузы я произнес:

— Хорошо, Чарли. Но я хочу знать больше обо всем этом.

— Все, что тебе нужно знать, это то, что я ни в чем не виноват. Причина, по которой я взял на себя вину, заключается в том, что… В общем, если бы я думал, что смогу хоть немного ей помочь, сунув в огонь свою руку, я бы сделал это с радостью и держал бы руку в огне, пока она не превратилась бы в головешку. Эта женщина настолько глубоко проникла в мою плоть и кровь, что я бы с радостью умер за нее. Она об этом знала, и он тоже… Поэтому пять лет тюрьмы показались мне всего лишь небольшой услугой, которую я был счастлив ей оказать. Понимаешь, я не был… достаточно подготовлен, чтобы иметь дело с такой женщиной, как она.

Его слова снова напомнили мне о Джуди, я представил ее так живо, словно я ни на минуту не расставался с ней всю эту ветреную ночь.

Я понимал, что взваливаю на себя груз, который мне совсем не нужен, и чувствовал запах приближавшейся беды; но я сказал себе, что будет вполне разумно, если я позволю ему отдохнуть, а потом, когда он снова придет в себя, смогу спокойно с ним поговорить и убедить его позвать сюда шерифа Пэта Миллхоуза, чтобы он забрал его назад в тюрьму.

Электрический свет в ванной его слегка испугал, и, пока он мылся и брился моей бритвой, я надел брюки и теннисные туфли, собрал в кучу его грязную тюремную одежду вместе с разбитыми башмаками, вынес все это за угол дома, где Гудел ветер, выкопал яму в рыхлом песчаном грунте возле гаража, зарыл тряпье и притоптал сверху землю. На обратном пути я подкинул ему в ванную одну из своих пижам. Я застилал свободную кровать в своей спальне, когда он вернулся в комнату.

Начинал брезжить серый рассвет, и в комнате было уже достаточно светло, чтобы я смог разглядеть его как следует. Раньше у него была стройная фигура и круглое мальчишеское лицо. Теперь он так исхудал, что кожа на лице туго обтягивала выступающие кости. Работа на воздухе, под тропическим солнцем, сделала его тело темным от загара. Лицо было распухшим, покрытым зарубцевавшимися ранами, искусанным насекомыми, которые вдоволь поиздевались над ним во время бегства, а взгляд отяжелел от сна. Он сел на кровать и сказал:

— Наконец-то. Больше сотни миль по этим сумасшедшим пустынным местам. Трясина, кочки и осока.

Он лег на спину, натянул простыню и одеяло, глубоко вздохнул и заснул.

Я тоже попытался уснуть, хотя знал, что у меня нет никаких шансов. Я оделся, заварил кофе и выпил его на веранде. Ветер начал понемногу стихать и внезапно полностью улегся, как раз в тот момент, когда появилось солнце. В наступившем безветрии, как затхлое одеяло, повисла душная жара. Я услышал громкий всплеск воды рядом с моим причалом, схватил спиннинг, пробежал по тропинке и увидел на воде воронку от большого окуня, который только что ушел на дно. Стояла середина августа, в это время они часто выходят на кормежку при лунном свете, и эта стайка уже возвращалась домой, но напоследок решила перекусить. Я забросил блесну футов на десять дальше их предполагаемого убежища, повел ее обратно между воронок, и леска дернулась у меня в руках именно в ту минуту, когда я этого ожидал. Если бы он удрал под причал, как они частенько это делают, для него все закончилось бы порванной губой. Но он выскочил на открытую воду. Я почувствовал, как натянулась леска, но крючок сидел крепко, и в конце концов он повернул назад, потеряв свою прыть, а я поднялся футов на сорок вверх по берегу и повел его за собой. Я увидел, как он дважды вынырнул на поверхность, сверкнув позолотой в восходящем солнце. Я следил за всеми его рывками и хитростями, пока потихоньку не вытянул его на растертую в песок шелуху пустых раковин на берегу — усталого, тяжело шевелящего жабрами, с глазами как две большие серебряные монеты. На глаз в нем было фунтов десять, может быть, немного больше. Мне пришлось его оглушить, только после этого я его подобрал, решив, что теперь он никуда не денется. Тут я заметил, что меня облепил целый рой москитов, — и лишь тогда мне вдруг вспомнилось, что дома меня ждет гость, которого разыскивает вся полиция в штате Флорида.

Прополоскав в воде удилище, я почистил рыбу, положил ее в свой маленький холодильник, умылся, сделал кое-какую домашнюю работу и оставил записку для Чарли Хейвуда:

«Я запер дверь. На постели лежит приготовленная для тебя одежда. Поищи что-нибудь поесть: у меня есть апельсиновый сок, кофе и другие продукты. В холодильнике лежат яйца, молоко, бекон и сырая рыба. Хозяйничай сам. Сегодня я не жду никаких посетителей. Вернусь в середине дня».

Я надел коричневую футболку, которая была мала мне уже в тот день, когда я ее купил, и натянул брюки цвета хаки, сильно севшие после стирки.

Я запер дом и проехал четыре мили на север до Флоренс-Сити. Было утро понедельника, пятнадцатое августа, и воздух с каждой минутой становился все более жарким и влажным. Я вытащил свои письма и газеты из ящика возле почты, переехал через мост в торговый район по соседству с Оранжевым пляжем, припарковал свой старый «форд» возле офиса и перешел на другую сторону улицы, чтобы позавтракать у Сая.

— Ты ранняя пташка, Сэмбо, — сказал он.

— Сегодня понедельник, Сайрус. Новая неделя. Начало трудовых будней. Нужно как следует подкрепиться. Так что действуй, и поживее.

— Ладно, — ответил он и с кислым видом разбил на гриле два яйца.

Я нашел небольшую заметку о побеге Хейвуда внизу третьей страницы. Они все еще его искали. Сообщали, что его могут схватить в любую минуту. Предполагалось, что он угнал машину в Клюистоне и бросил ее в Тампе.

Когда после завтрака я вернулся к офису, Сис Гэнтри была уже на месте и открыла дверь. Большой и шумный кондиционер заработал и начал давать прохладу. Здание, где находился офис, принадлежало Тому Эрлу, агенту по операциям с недвижимостью. В нем была всего одна просторная комната, к которой примыкали отдельный кабинет хозяина, туалет с умывальником и кладовка. В комнате находилось семь столов, шесть из них занимали помощники и клерки босса, а один сдавали мне в аренду. Я представлял собой Ассоциацию автомобильной экспертизы — слишком громкое название для фирмы, состоящей из одного человека. Месячная плата за аренду покрывала расходы на часть помещения, занимаемую моим столом, телефонные услуги (включая ответы на звонки в то время, когда меня не было на месте) и давала право поставить свое имя и название бизнеса на маленьком листочке, который вывешивали снаружи возле входной двери.

Сис Гэнтри изобразила удивление и сказала:

— Глазам своим не верю! Не иначе как твоя лачуга сгорела дотла.

— Милая леди, я поймал и почистил окуня раньше, чем у вас успел прозвонить будильник.

На самом деле ее зовут Дженис, но она отзывается только на имя Сис. Она местная, у нее восемь братьев: четверо старших и четверо младших — не больше и не меньше. Крупнотелая брюнетка, полная огня, энергии и жизни, с очень добрым сердцем. У нее большой рот сердечком, потрясающая фигура — плотно сбитая, округлая, дородная — и очень темные синие глаза.

Наши отношения нельзя было назвать простыми. Они начались не так, как следовало, и вскоре нам стало ясно, что лучше им было бы совсем не начинаться. Я встретил ее почти четыре года назад. Меня тогда вышвырнули из спорта, и я вернулся в свой родной город, мало заботясь о том, чем займу остаток своей жизни, хотя зарабатывать на хлеб мне все равно пришлось. Я прожил в городе несколько месяцев и занимался грубой плотницкой работой у одного из местных строителей — именно тогда я встретился с ней. У нее за спиной было не менее скверное прошлое. Ей было двадцать пять — на год меньше, чем мне. Она вышла замуж за какого-то сумасшедшего — психопата, алкоголика и мерзавца. Девушка с меньшим запасом жизнелюбия и оптимизма сбежала бы от него в первый же год. Но Сис выдержала целых четыре бездетных и безумных года, пока он не прострелил ей горло, а потом застрелился сам, засунув дуло себе в рот. Она выжила только потому, что в «скорой» оказался очень хороший врач.

Мы были парой самых завзятых неудачников во всем Флоренс-Сити и подружились, рассказывая друг другу о своих проблемах. Ей надо было чем-нибудь себя занять, чтобы отвлечься от собственных забот, и она выбрала меня. Только под ее нажимом я начал всерьез искать для себя какую-нибудь подходящую работу. Старина Берт Шилдер из Центрального банка, который знал моих родителей всю жизнь вплоть до того дня, когда пятнадцать лет назад они утонули в заливе во время шторма, предложил мне заняться этим случайно подвернувшимся делом — оценкой автомобилей и устроил меня на работу в одну контору из Майами. Спустя четыре месяца я уже достаточно разбирался в бизнесе, чтобы попытать счастья со своей собственной фирмой во Флоренс-Сити.

Сис Гэнтри горячо поддержала меня в этом решении, подсчитала мои скудные средства, настояла на том, чтобы я купил дом, а не брал жилье в аренду, и нашла старый коттедж на берегу залива, стоящий на одном акре заброшенной земли в четырех милях к югу от границы города. Тогда она уже работала на Тома Эрла, и благодаря ей дом достался мне почти даром; потом, обеспечив мне жилище, она решила, что просто должна помочь мне в нем устроиться. Кроме того, она помогла мне заполучить стол в конторе Тома Эрла.

Я уже две недели жил в своем коттедже, но в наших отношениях не было даже намека на секс. Мы были просто друзьями, оба переживали трудное время, и общение друг с другом помогало нам скрасить жизнь. Как-то в воскресенье вечером она принесла мне занавески для кухни, которые изготовила собственноручно. Я закрепил на них зажимы, и она развесила их на перекладине. На побережье налетела октябрьская гроза, ливануло как из ведра, и в доме отключилось электричество. Мы стали глупо острить по этому поводу. У меня не было ни свечей, ни фонарика. Мы сели на диван. Время от времени комнату освещали вспышки голубовато-белых молний. Я потянулся за сигаретами и случайно коснулся ее руки. Потом я обнял ее за талию. При следующем всполохе я увидел ее лицо совсем рядом с моим, с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Наш поцелуй затянулся, и я почувствовал, как ее тело напряглось и придвинулось ко мне ближе, губы стали горячими, а дыхание быстрым и неровным. Она позволила отвести себя в спальню, послушная, как ребенок, и потом поворачивалась в разные стороны, помогая мне, пока я раздевал ее неловкими от нетерпения руками.

У меня никого не было после Джуди, и у нее никого не было после ее сумасшедшего мужа, который оставил шрам у нее на горле.

После этого прошло много недель, кончился старый год и начался новый, а между нами продолжалась эта чисто физическая связь. Все происходило в моем доме, защищенном от дороги и соседей густыми зарослями дикого кустарника. Наши встречи всегда были страстными, долгими и чувственными. Не было ни неловкости, ни поддразниваний, ни предварительных ласк в гостиной. Путь от входной двери до постели занимал у нас не больше тридцати секунд. Мы оба были крепкими, здоровыми людьми, и потому у нас было достаточно поводов для смеха и непристойных шуток относительно наших способностей в этой приятной и бесхитростной игре. Мы слонялись по дому нагишом, готовили себе еду и поглощали ее в огромных количествах. Она жила со своей семьей и поэтому считала необходимым хотя бы часть ночи проводить у себя дома в собственной кровати. Но почти каждое утро я просыпался от того, что меня будила Сис, которая вбегала в комнату, сбрасывала с себя одежду и забиралась под одеяло, смеясь, дыша мне в шею и вовсю работая руками и губами.

Я не знаю точно, почему все это закончилось. Может быть, потому, что она всего лишь хотела излечить меня от Джуди, — это было частью ее плана по возвращению меня в человеческое общество.

А может быть, причина была в том, что ее не устраивало создавшееся положение вещей. Ей хотелось чего-то большего. Наверное, она хотела замуж. Вслух об этом никогда не говорилось. Но она стала на меня давить. По крайней мере, в некоторых вещах она не скрывала своего недовольства. Ей не нравилось, что я слишком удобно устроился на своей маленькой работе и не проявляю никаких признаков того, что намерен добиться чего-то лучшего. У меня не было амбиций, я уже давно отказался от этой роскоши. Мне нравился мой бизнес, который давал мне средства к существованию и при этом не требовал слишком больших усилий.

Я был счастлив, что нашел именно то, что мне нужно. Несколько крупных компаний по страхованию автомобилей наняли меня за сдельную плату. Оценщикам и адвокатам из страховых агентств требовалась информация о размерах страховых убытков. Моя работа заключалась в том, чтобы точно оценить физический ущерб, нанесенный транспортному средству в дорожном инциденте, и правильно определить сумму страховых выплат. Я должен был обуздывать жадных клиентов, которые хотели получить полную стоимость своей машины, хотя у них помялось всего одно крыло, и в то же время обеспечивать справедливые выплаты со стороны страховой компании, если речь шла об ущербе, причиненном другому участнику аварии по вине держателя страховки. Чем честней, объективней и беспристрастней была моя оценка, тем лучше я делал свою работу.

Когда наступал туристический сезон, мои услуги были нарасхват. В это время к нам съезжались толпы отпускников из Огайо, Индианы и Мичигана, которые нещадно мяли друг другу крылья, гнули бамперы и разбивали фары. За это время я зарабатывал достаточно денег, чтобы безбедно существовать весь оставшийся год, когда досуга становилось больше, а доходов — меньше.

Но Сис от меня не отставала. Я должен не сидеть на месте и пытаться расширять свой бизнес. Например, увеличить территорию своей деятельности. Искать новые страховые компании, которым нужны мои услуги. Нанять еще одного человека, если мне станет трудно справляться с возросшими объемами работ. Развиваться, расти, приобретать вес в обществе. Копить выручку и вкладывать ее в земельные участки.

По мере того как наша сексуальная активность в спальне стала спадать, Сис все больше сосредотачивалась на заботах о моем будущем. Но у меня уже было все, чего я хотел и в чем нуждался. У меня был кров, достаточно еды, одежды, табака и выпивки. У меня было время, чтобы ловить рыбу, охотиться на диких индеек и гулять по пляжу. Я был рад прожить остаток своей жизни, имея то, что уже имел. Но я не мог убедить в этом Сис.

Было еще кое-что, чего она от меня хотела, хотя и не признавалась вслух. Не уверен, что она сама смогла бы внятно сформулировать эту претензию. Ей хотелось получать от меня больший эмоциональный отклик. Ей нужны были слова, взгляды, поступки, которые говорили бы о бессмертной любви. Но такие вещи не подаришь каждому. Однажды я уже отдал все это Джуди. И она забрала все с собой. Поэтому теперь я мог только использовать Сис. Я испытывал наслаждение, пользуясь этим неутомимым телом, и был очень рад, когда ее всхлипы, стоны и крики говорили мне о том, что я даю не меньше удовольствия, чем получаю. Но я не мог перейти от этого плотского физического акта в область возвышенной любви, хотя чувствовал, что именно этого она от меня хотела.

В течение нескольких недель я выдерживал ее напор, прямой и косвенный, ради того, чтобы видеть ее в своей постели, но со временем баланс сил изменился, и я почувствовал, что игра больше не стоит свеч. Под каким-то неловким предлогом я попросил ее больше не приходить ко мне без приглашения. Потом я еще несколько раз звал ее домой, и она послушно появлялась, однако в наших отношениях что-то неуловимо изменилось, словно из них исчезли непосредственность и радость. Мы продолжали заниматься тем же, что и раньше, и уверяли друг друга, что все хорошо, но на самом деле это было не так.

Не было никакой последней ссоры, сожалений или чувства горечи. Наша связь выдохлась сама собой. Мы видели друг друга на работе почти каждый день. Разлука с ней не причинила мне боли, но оставила разъедающую душу неудовлетворенность, слабое чувство вины и ощущение какой-то недосказанности. Хотя с тех пор прошло уже два года, в ее присутствии я по-прежнему чувствовал неловкость. Я знал, что она ощущает то же самое и что так теперь будет всегда. Наши тела еще помнили друг друга. Нас связывало слишком много воспоминаний. Конец любви всегда печален. Любви у нас не было, но печаль все равно осталась.

Стол, который я арендую, расположен в задней части офиса. Я уселся за свой стол и некоторое время смотрел на Сис. Она сидела ко мне спиной, энергично печатая на машинке и прямо держась на своем жестком стуле. На ней были бледно-зеленая юбка и белая блузка, ноги она скрестила под стулом. Я посмотрел на изгиб ее тела, туда, где ее узкая талия переходила в круглые крепкие бедра, и ощутил прилив желания. Я знал, что от этого чувства никогда не избавлюсь. Однако прошло уже два года, и я вовсе не хотел возвращаться к старому. Мы так хорошо подходили друг другу, что не могли забыть об этом до конца. Я знал, что теперь она встречается с одним адвокатом, вдовцом, но подозревал, что, если я приглашу ее к себе домой, она посмотрит на меня с удивлением, потом улыбнется, вспомнив наши старые проказы, и кивнет головой в знак согласия. Но я не собирался ее приглашать. Когда что-то заканчивается, не стоит начинать все сначала. Как раз в самом начале я повел себя неправильно — возможно, мы оба были виноваты в этом, — но все, что нам теперь оставалось, это попробовать продолжить с того места, где мы остановились, чтобы снова быстро дойти до конца.

Когда я стал просматривать свою почту, она обернулась, положив локоть на спинку стула, и спросила:

— Тебя разбудили так рано полицейские сирены, Сэм?

— Полицейские сирены?

— Я слышала об этом сегодня утром по радио, когда ехала в машине. Кто-то из местных жителей, кажется, заметил Чарли Хейвуда, когда он шел в твою сторону. Это было часа в два ночи. Водитель сказал, что видел его в свете своих фар, а потом тот нырнул в кусты недалеко от Касс-роуд. До тебя оттуда не больше мили к северу.

— И в полиции приняли его рассказ всерьез?

— По радио сказали, что полиция штата и округа обследует район.

— Я думаю, что со стороны этого парня было бы очень глупо вернуться обратно, как ты считаешь?

— Честно говоря, не знаю, Сэм. Скажу только, что я скорее желаю ему удачи. Неужели это значит, что у меня криминальный склад характера?

— Возможно, — ответил я, выдавив из себя улыбку. — Я встал сегодня ни свет ни заря, потому что вчера рано лег.

— А меня этот ужасный ветер будил всю ночь. Я всегда плохо сплю в ветреную погоду. Ты ведь знал Чарли, правда?

Я пожал плечами:

— Я знаю почти всех парней из автомобильных агентств в этом районе. Несколько раз я пил пиво с Чарли Хейвудом. Мне он показался приятным парнишкой.

— Не взломщиком и не «медвежатником» — или как их там называют?

— Есть более простое слово — вор.

— Я не могу поверить, что он вор, Сэм.

— Но он сам признался в этом.

— Я знаю, что он сознался, но все-таки мне трудно в это поверить.

В эту минуту в комнату с громкими приветствиями вошла Дженни Бенджамин — круглолицая цветущая женщина. Она прошла через зал к своему столу и бросила на него сумочку из плетеной соломки. У нее была лицензия на торговлю недвижимостью и грубовато-веселый характер, и она, умело пользуясь и тем и другим, неплохо зарабатывала себе на жизнь, заставляя нерешительных клиентов брать в аренду или покупать собственность, которая на самом деле была им не нужна. Я сказал Сис, что планирую скоро вернуться обратно в офис. Я сделал пару деловых звонков и отправился в Венецию, чтобы осмотреть повреждения на «порше», который врезался в дорожный знак. Оценщик из страховой компании написал мне, что сумма компенсационных выплат за ущерб получилась слишком высокой, и выслал фотокопию заключения из Тампы. Я вытащил из своей машины каталог импортных запчастей и нашел в нем сегменты заднего бампера, бамперные щитки и стоимость работ по замене этих деталей. Женщина, которой принадлежала машина, несколько раз принималась объяснять мне, как она умудрилась врезаться задним бампером в дорожный знак. Вскоре я понял, почему стоимость страховых выплат оказалась такой высокой. Скоба левого бампера вмялась внутрь машины, не только повредив кожух под двигательным отсеком, но и погнув одну из секций в самом отсеке. С этим ничего нельзя было поделать, однако я заметил, что один сегмент бампера, предназначенный к замене, на самом деле не нуждается в ремонте, и за счет этого скостил общую сумму на двадцать долларов. Я сказал женщине, что она получит свой чек в Афинах через несколько дней, а теперь может пойти и починить свою малышку.

Я поехал дальше на север, в Сарасоту, где дела были куда серьезней. Паренек по имени Хосслар оставил свой автомобиль, полностью реставрированный «форд»-фаэтон, классическую модель тридцать пятого года выпуска, на большой стоянке возле торгового центра «Южные ворота». Какой-то недотепа из Кентукки на огромном «крайслере» самой что ни на есть дешевой модели нажал вместо тормоза на газ и въехал своим широким стабилизатором в стоявший сзади «форд». От удара тот отлетел футов на шестьдесят и опрокинулся на бок прямо на глазах оцепеневшего от ужаса владельца, который только что сделал какие-то мелкие покупки и вернулся к своей красотке.

С технической точки зрения это был полный крах, и вся процедура могла заключаться только в том, чтобы выплатить парню полную стоимость машины, забрать груду металла в собственность страховой компании и попытаться компенсировать убытки распродажей запчастей. Но как оценить моральный ущерб — ведь в эту классическую модель машины вложены сотни часов кропотливого труда и еще бог знает сколько денег, материалов и краски! Мы долго ходили вокруг его авто, споря под палящим солнцем. Я использовал все данные мне полномочия и все-таки не был с ним абсолютно честным, однако в конце концов он мне поверил, признал мою правоту и согласился с моими предложениями.

Для него это не был вопрос денег. Он выглядел как человек, девушка которого только что на его глазах сломала себе руку.

Я вовремя закончил с парнем, чтобы успеть к другому «форду» и оценить модель 60-го года с откидным верхом, которая что-то не поделила со стоявшим у дороги пальмовым деревом. Детальный список повреждений занял две страницы, но все-таки не дотягивал двух сотен баксов до полной стоимости страховки. Я пообедал вместе с Марви Сайрусом, торговым агентом, и мы рассказали друг другу много всякого вранья насчет того, как здорово мы играли накануне в кегли и как в это воскресенье он мастерски обставил нескольких простофиль на площадке для гольфа. Я поехал назад через Венецию во Флоренс-Сити, подумал, не остановиться ли у офиса, но потом решил, что будет лучше отправиться прямо домой.

Сворачивая с дороги на подъездную аллею, уходившую к дому между двух больших перечных деревьев, я подумал, не нагрянула ли полиция, обыскивавшая этот район, и в мое жилище. Если они нашли там Чарли, это поставит меня в трудное положение, из которого мне придется долго выпутываться, но в конце концов так будет даже лучше. А если его не нашли, я мог лишь надеяться, что он морально и физически готов к тому, чтобы оставить меня добровольно.