Сержант Джонни Хупер вернулся из Харперсберга в половине девятого вечера, позвонил мне домой и сообщил, что узнал кое-что интересное. Макаран развалился в гостиной, а Джонни как раз собирался полакомиться приготовленным молодой женой обедом, поэтому мы договорились, что я приеду к нему.

Когда я сообщил об этом Мэг, она печально улыбнулась и выразила надежду, что будет мальчик. Это была семейная шутка. Когда мы только поженились, Мэг прочитала в журнале, что жены акушеров еще менее, чем жены бизнесменов, могут планировать что-либо заранее. Так как жены полицейских там не упоминались, она обвинила меня, что я занимаюсь акушерством на стороне.

Я вспомнил эту шутку, когда Мими Хупер открыла мне дверь. Хотя я давно ее не видел, но знал, что она через месяц должна родить первого ребенка. Мими была маленькой веселой девушкой с черными как смоль волосами — в отличие от блондина Джонни. Они жили в приятной просторной квартире в одном из старых домов к западу от мемориального парка Торранса. Девичья фамилия Мими — Литтлфилд, и дом построил ее прадед, разбогатевший на торговле древесиной. Она дальняя родственница Хейнаменов. От солидного состояния Литтлфилдов осталось немного. Деньгами распоряжался коммерческий банк, разделивший доход между Мими и ее двумя братьями. Дом является частью состояния, и за разрешение Мими и ее мужу занимать в нем квартиру банк вычитает чисто номинальную сумму из ее части дохода, равняющейся сотне с лишним долларов в месяц. Для карьерного копа Джонни устроился совсем неплохо. Если не приходится вести постоянную битву с семейным бюджетом, с прочими неприятностями, справиться гораздо легче.

Хуперы уже заканчивали обед. Я сел и выпил с ними кофе. Джонни выглядел усталым и подавленным. Мими то и дело подкалывала его как бы невинными замечаниями.

Наконец он вздохнул и промолвил:

— Мими на стороне бедного преступника, преследуемого гестапо.

Она нахмурилась и обернулась ко мне:

— Если человек отбыл срок, почему нельзя оставить его в покое? Разве общество не обязано помогать обрести в нем место таким людям, как Дуайт Макаран? Он был всего лишь профессиональным спортсменом, который связался с дурной компанией и с ужасной девушкой.

— На нас оказывают давление, чтобы мы выставили его из города, Мими.

— И вы считаете, что должны это сделать?

— Я говорил ей, что мы не предпринимаем ничего подобного, — сказал Джонни.

— Иногда, Мими, мы выставляем из города посторонних, если они собираются заниматься здесь делами, которые нам не нравятся. У нас есть специальный список муниципальных постановлений, которые мы не можем осуществлять в обычных условиях. Но если человек все время слоняется без дела, мусорит, плюет на тротуар, нарушает правила уличного движения, мы вынуждены принимать меры. Судьи сотрудничают с нами, назначая максимальные штрафы, однако на таких людей предупреждения обычно не действуют, приходится отправлять их в тюрьму. Поддерживать в городе порядок — настоящее искусство, а в контролируемом городе вроде нашего легче управиться с теми, кто стремится… нарушить равновесие. При этом следует учитывать личные факторы. Если бы я не работал в полиции или если бы Макаран не был моим шурином, Лэрри, возможно, привел бы механизм в действие, и Макарана уже бы не было в городе. Он здесь не пользуется никаким влиянием. Но и мы не давим на него.

— Тогда что Джонни понадобилось в Харперсберге?

— Шеф Бринт, Джонни, я и… еще кое-кто полагают, что Макаран опасен. Нам знаком этот тип людей. Но Мэг не может в это поверить.

— Конечно, он выглядит крутым, но нельзя же судить человека по внешности.

— Нам не нравится, как он себя ведет и что делает. Мы должны защищать себя. Если Макаран что-нибудь натворит, это будет выглядеть нашим промахом. Тогда нашу команду постараются разрушить, а у нас хорошая команда. И еще нам здорово помогает, если наши жены верят, что мы знаем свое дело.

Мими улыбнулась:

— Очевидно, я могу считать, что меня отшлепали?

— Я не имел это в виду.

Она склонила набок хорошенькую головку и вопросительно посмотрела на меня:

— Очевидно, Фенн, я все еще не привыкла быть замужем за полицейским. Думаю, я приучила себя к мысли, что какой-нибудь подонок может в него выстрелить. Но и ему и вам нравится ваша работа, и вы оба занимаетесь этим не ради денег. Меня беспокоит то, как вы миритесь с существующей ситуацией. Я говорю о соглашении с Джеффом Кермером и о том, как вы поворачиваете закон в разные стороны для разных людей.

— Общественные институты несовершенны. Мэг может рассказать вам о политике в системе школьного образования. Каждому предоставляется один и тот же выбор. Можно работать, не обращая внимания на всю грязь, можно научиться получать от нее даже удовольствие и, наконец, можно уйти. Не знаю насчет Джонни, но я испытываю извращенную циничную гордость, выполняя полицейскую работу. Полицейские фильмы и телесериалы заставляют меня смеяться и плакать — не знаю, что чаще. Если меня убьют, город примет участие в расходах на похороны, но если арестую не того, кого надо, или не смогу найти того, кого должен арестовать, меня сожрут заживо. Давая показания в суде, я служу мишенью для адвоката. Люди думают, что я стал копом, потому что играю на чьей-то стороне, или я чей-нибудь родственник, или просто садист, а может быть, слишком глуп, чтобы заниматься чем-то еще. Больше всех нас уважают профессиональные преступники, которые сразу узнают хорошего копа, когда видят его в действии.

— Мне бы тоже хотелось знать, почему я не бросаю это занятие, — сказал Джонни. — Это похоже на мальчика, сбежавшего из богатого дома, которого родственники нашли через сорок лет в цирке подчищающим каждый день за слонами. Они сказали ему, что он прощен и может вернуться в лоно семьи, а он ответил: «Что? Бросить шоу-бизнес?»

Мими шутя ткнула его кулаком в бок:

— О’кей, я усвоила урок. Теперь идите в другую комнату и практикуйтесь там в вашем ремесле, пока я буду подчищать за вами.

Мы вышли в гостиную. Джонни сел и уставился в пустой камин.

— Честно говоря, — промолвил он, — сейчас наша работа кажется мне куда более бессмысленной, чем обычно.

— Из-за Харперсберга?

— Я никогда раньше там не бывал.

— Из пятидесяти штатов, Джонни, наша тюремная система находится на сорок пятом месте. Не забывай об этом. Тюрьмы нуждаются в деньгах, а так как администрация штата не в состоянии их раздобыть, мы имеем плохую тюремную систему, плохую школьную систему, плохие программы для престарелых и нуждающихся, наконец, плохие дороги. Мы бедные родственники, Джонни, вроде Западной Вирджинии и Миссисипи.

— Господи, Фенн, они там буквально сидят друг на друге! Их там держат какое-то время в этих жутких условиях, а потом вышвыривают на свободу, как больных животных! Я сам отправил туда нескольких человек. И что в этом хорошего?

— По словам Бу Хадсона, это заставляет их бояться попасть туда снова.

— Как бы то ни было, мне удалось узнать то, зачем я туда ездил. Правда, на это ушло много времени. У них сидит один стукач, которого держат в одиночке, так как преступники вынесли ему смертный приговор. Его уже пырнули ножом, но он выжил. Сейчас его пытаются куда-нибудь перевести, но Хадсон говорит, что до него все равно доберутся. В Харперсберге он якшался с компанией, к которой принадлежал Макаран, покуда они не узнали, что один из надзирателей превратил его в информатора. Первые два года Макаран держался сам по себе, пока его не приняли в эту группу. Это весьма крутая пятерка, в которой Макаран пробыл меньше других. Лидером у них был Морган Миллер. Вот его тюремное досье с фотографией.

Я посмотрел на снимок. Лысая голова, узкое, продолговатое лицо. Два приговора в Огайо и несколько арестов без передачи дела в суд. Один срок за кражу со взломом, другой — за вооруженное ограбление. В нашем штате получил пятнадцать лет за ограбление банка в Кайндервилле, у северной границы.

— В банке они чисто сработали, — продолжал Джонни. — Их было трое, и они ухитрились затеряться на целых семь месяцев. Потом одна женщина проболталась, и ФБР вышло на след одного из них, и он привел их к Миллеру, но во время ареста был убит. Шайка похитила более девяноста тысяч долларов, и около пятидесяти пяти тысяч удалось вернуть. Миллер сказал, что они разделили деньги и расстались в первую же ночь после ограбления. Он не выдал третьего соучастника, которого только через три года обнаружили в Калифорнии, и тот умер от какой-то болезни, пока решался вопрос об его экстрадиции.

— Ограблением руководил Миллер?

— Свидетели утверждали, что он отдавал приказы.

— И работа была профессиональной?

— Быстрая, грубая, но хорошо спланированная. Они явились за несколько минут до закрытия, оглушили охранника, затолкали всех в заднюю комнату, перерезали сигнализацию, заперли двери и забрали деньги. Все заняло три минуты.

— А как вела себя в тюрьме пятерка Моргана?

— Другие заключенные не хотели с ними общаться. Макаран был самым молодым из этой группы отчаянных. К другим не применяли никакой спецобработки. Двое из них, Дейтуоллер и Костинак, приговорены к пожизненному заключению, а третий, Келли, — к тридцати годам.

Я снова посмотрел на досье:

— Морган Миллер вышел на свободу два месяца назад.

— Отсидев пятнадцать лет. Обрати внимание на оценку психологом возможности продолжения преступной деятельности. Вероятность — девяносто процентов. Следовало бы поставить все сто, но такой оценки не дают никому. Девяносто — это максимум.

— Миллер был освобожден условно?

— Он никогда не обращался с такой просьбой.

— И он вернулся в родной город?

— Да, Янгстаун в Огайо.

— На каком расстоянии это от Питтсбурга? Миль шестьдесят?

— Не больше, а может, и меньше.

— Завтра утром проверим.

— Фенн, если деньги Макарану прислал Миллер, то где он их взял?

— Посмотри на его биографию. Это же прожженный профессионал, Джонни. Сколько ему лет? Сорок семь. Из них двадцать один год он провел в заключении. Два года, четыре года, пятнадцать лет. Он по натуре одиночка, но ему нравится руководить. Миллер считает себя мастером ограбления и наверняка думает, что в минувший раз ему просто не повезло. Он знает, что организация такого преступления требует денег. Возможно, на подготовку к ограблению банка в Кайндервилле ушел целый месяц. Поэтому Миллер никогда не позволил бы себе разориться, понимая, что в таком случае ему пришлось бы рисковать из-за мелочей, чтобы содержать себя. Значит, он всегда готовит финансы для следующей операции. Несколько тысяч хранятся где-то зарытыми в консервной банке. Я читал о случаях, когда преступники на несколько лет зарывали половину добычи. Они люди бережливые и умеренные. Кажется, их волнуют не столько деньги, сколько сам процесс их добывания, так как они вкладывают их во все более крупные операции. Но для более крупных операций нужно большее количество участников, а чем их больше, тем вероятнее, что кто-то из них погорит или проговорится. Они убеждают себя, что отхватят колоссальный куш и заживут безбедно в Мексике до конца дней, но эта мечта, как правило, никогда не осуществляется.

— Стал бы такой человек, как Миллер, связываться с любителем вроде Макарана?

— В Харперсберге администрации Дуайта не удалось обломать. Это не могло не прийтись по вкусу Миллеру. Дуайт — сильный, проворный и крутой парень. Это делает его полезным. К тому же он достаточно смышлен, образован и переполнен ненавистью. Думаю, Миллер не возражал бы против трех Макаранов.

— Значит, они попытаются грабануть один из здешних банков?

— Хейнамен — директор коммерческого банка. Но нам лучше не увлекаться догадками. Если мы сложим два и два и получим семь, то можем не уделить должного внимания четырем.

— То есть речь идет о чем-то попроще?

— Миллер может замышлять операцию далеко отсюда. Но Макаран способен у нас что-нибудь поджечь на прощанье.

— Он завтра уезжает из города?

— Я использовал все три смены, чтобы держать его под стопроцентным наблюдением. Его не упускали из виду после того, как он уехал из авторемонтной мастерской, а сейчас ребята дежурят на расстоянии полквартала от моего дома. Будем надеяться, что в городе ничего не случится и мне не понадобится их отзывать.

— Но завтра он отправляется на холмы?

— Похоже на то. И мы потеряем его из виду, как только он окажется за городской чертой. Два года я держал в столе рекламный проспект одного приспособления, надеясь, что Лэрри его купит. Это коротковолновый миниатюрный передатчик, работающий на батарейках. Он передает стандартный сигнал в течение шестидесяти часов. С помощью двух пеленгующих антенн на полицейских машинах легко определить его местонахождение. Такой передатчик можно спрятать в обычном автомобиле за тридцать секунд.

— Здорово! Но шансов воспользоваться этой штукой будет не так уж много.

— Вот потому Лэрри и брыкается. Мне понадобилось четыре года, чтобы уговорить его обзавестись оборудованием для прослушивания телефонных разговоров, и пять лет, чтобы он позволил мне установить «жучки» в малой комнате для допросов. Бесполезно мечтать о том, что не имеешь надежды получить. Спасибо за работу в Харперсберге, Джонни.

— Это место не дает мне покоя. По-моему, оно вот-вот взорвется. У меня с тех пор не проходит странное ощущение в затылке.

— Хадсон выглядит нервным?

— Думаю, он слишком привык к обстановке, чтобы это ощущать. Кажется, будто каждое твое слово через полминуты становится известно во всех камерах. Заключенные подчиняются приказам, но они словно ждут чего-то важного. В прогулочных дворах не слышно ни смеха ни шуток.

— Может быть, там всегда так, — заметил я, вставая.

— Уже уходишь? Как насчет выпивки?

Мими появилась в дверях:

— Не уходите так быстро, Фенн. У меня не так много возможностей для общения.

— Мне нужно отрегулировать смену.

— Не возражаешь, если я пойду с тобой? — предложил Джонни.

— Если хочешь. Но это не обязательно.

Мими усмехнулась с безнадежным видом:

— Конечно, он пойдет, Фенн. И вы оба найдете себе какое-нибудь неотложное дело. А мне придется сидеть одной допоздна.

~~~

Спустя три минуты после того, как мне доложили, что Макаран покинул город в четверг в шестнадцать сорок пять и направился на юг в сторону холмов по 882-му шоссе, Мэг позвонила мне и сказала:

— Дуайт недавно уехал, дорогой.

Мне удалось сдержаться и не ответить: «Да, я знаю».

— Вот как? — отозвался я.

— Он просил меня, чтобы я передала тебе привет и благодарность за то, что ты разрешил ему пожить у нас. Дуайт был возбужден, как мальчишка. Свою машину он набил доверху.

Это я тоже знал. У меня имелся частичный список ее содержимого.

— Если собираешься жить в палатке, нужно много снаряжения.

— Когда ты придешь домой?

— Наверно, в начале седьмого.

Я положил трубку. Мне было известно, что Макаран сегодня ездил в город, остановился возле телефонной компании и позвонил из автомата. Вскоре девушка, соответствующая описанию Кэти Перкинс, подошла к его машине. Он отвез ее домой, вошел туда вместе с ней и оставался там двадцать пять минут, потом быстро вышел, хлопнул дверцей машины и уехал.

Поддавшись любопытству, я позвонил в телефонную компанию. Мне сказали, что Кэти заболела и ушла домой. Я позвонил туда и попросил ее к телефону. Молодой женский голос ответил, что Кэти больна и не может подойти. Тогда я попросил мистера Перкинса.

— О, лейтенант Хиллиер! Я как раз подумывал вам позвонить. Не могу ничего добиться от Кэти. Она… не в очень хорошем состоянии. Макаран сегодня был здесь с ней наедине. Я сильно из-за нее беспокоюсь. Может быть, она поговорит с вами.

Я велел Рэгсу позвонить Мэг и сказать, что буду позже, чем обещал. Кэти была в своей комнате, а мистер Перкинс оставался на первом этаже с двумя младшими дочерьми. Дверь в спальню Кэти была открыта. Она сидела за столиком, глядя на сумерки за окном. Я кашлянул и спросил:

— Можно поговорить с вами?

Кэти не обернулась и даже не пошевелилась. Кажется, прошло бог знает сколько времени, прежде чем она монотонно произнесла:

— Входите и закройте дверь.

Когда я остановился в шести футах от нее, она медленно повернулась ко мне. Один карий глаз смотрел на меня с детской серьезностью, другой распух, посинел, как слива, и оставался закрытым. На щеке виднелась царапина, а на подбородке — синяк. На ней был светло-голубой стеганый халат.

— Вы были правы, — произнесла Кэти, едва шевеля губами.

Я присел на сундук у окна:

— Что случилось?

— Дуайт позвонил мне на работу, и я вышла к нему. Он выглядел радостным и возбужденным — совсем не таким, как у вас дома. Дуайт велел мне тайком упаковать вещи и в любой момент быть готовой к отъезду. Он сказал, что уезжает сегодня и даст мне знать через пару недель или еще раньше, где мы встретимся, и чтобы я потихоньку приготовила деньги на билет, так как мне придется сначала уехать автобусом или самолетом в другой город, походить там по универмагам, убедиться, что за мной не следят, а потом покрасить волосы, взять себе другое имя и отправиться к месту нашей встречи. Я ответила, что некому и незачем за мной следить, а он объяснил, что к тому времени, как я получу от него сообщение, причина появится, потому что полиция станет следить за всяким, кто может привести ее к Дуайту Макарану. Он добавил, что мы будем жить богато, но я ответила, что такая жизнь мне не по душе. Мы сидели в машине и спорили — мне пришлось повторить ему раз десять одно и то же, прежде чем он начал мне верить. Дуайт заявил, что если я люблю его, то должна бежать к нему по первому зову. Я ответила, что хочу не только любить его, но и уважать и его и себя, а это означает пожениться, завести детей и не скрываться от полиции. Какая разница, сказал он, раз нас все равно никогда не поймают, и назвал меня маленькой ханжой. Я заплакала, поняв, что он совсем не такой человек, каким я его считала. Тогда Дуайт внезапно изменил тон, признал, что был не прав, и дрожащим голосом сообщил, что попал в переделку и вынужден совершить скверный поступок, который приведет его в руки полиции, если я ему не помогу, и что он объяснит мне все наедине. Поэтому я приехала с ним сюда, но как только Дуайт убедился, что дома никого нет, он начал срывать с меня одежду, выражая радость, что я хоть и отказываюсь присоединиться к нему позже, но готова сделать ему маленький подарок на прощанье. Он заявил, что это будет приятным сентиментальным окончанием нашего пятилетнего романа. Я стала кричать и вырываться. Это происходило в гостиной и напоминало ночной кошмар, когда какой-то зверь настигает тебя, а ты не можешь шевельнуть и пальцем и никто не в силах тебе помочь. Я ударила его коленом, мы скатились с кушетки на пол, и Дуайт стал бить меня кулаками по лицу. При этом он даже не сердился, а продолжал усмехаться и даже что-то напевать. В конце концов я почувствовала, что вот-вот потеряю сознание, прекратила сопротивляться, и он… изнасиловал меня. Потом я заползла на кушетку, накрылась шерстяным платком и беззвучно плакала. Хлопнула дверца холодильника, и Дуайт вернулся в комнату, доедая куриную ножку. Он выбросил кость в камин, облизал пальцы, ухмыльнулся и сказал, что побыл бы со мной еще, но у него много дел. Я внезапно осознала, что, если Дуайт уедет, я больше не увижусь с ним и не смогу его убить. Тогда я заставила себя улыбнуться. Это его удивило. Я сказала, что теперь он должен взять меня с собой. Дуайт подошел к кушетке, присел на корточки и уставился на меня, а потом сказал, что как раз собирался меня предупредить, чтобы я не вздумала обращаться в полицию, так как я посещала его у вас, сама привела его в пустой дом, а придя сюда, позвонила на работу и солгала, будто заболела. Я вынудила себя засмеяться и сказать, что люблю его. Когда говоришь мерзкой скотине такие слова, они обжигают тебе рот. Но я добавила, что приеду к нему, когда и куда он захочет. Кажется, мне удалось его убедить. Дуайт сказал, что все вышло забавно, а я ответила, что тут ничего не поделаешь — такая уж я женщина. Но он все еще был настороже и заявил только, что, возможно, даст о себе знать. Я даже заставила себя поцеловать его мерзкие жирные губы. Понимаете, я не могла ему позволить уйти из моей жизни и расстаться с надеждой увидеть его мертвым. Поэтому я сказала, что соберу вещи и буду ждать. Мне и в голову не приходило, что я могу захотеть кого-то убить. Дуайт вышел с довольным видом, как будто сделал что-то очень хорошее. После его ухода я еще немного поплакала, потом встала, подобрала разорванную одежду, сделала что могла, чтобы… не заиметь от него ребенка, приняла горячую ванну, выпила отцовский транквилизатор и просто сидела здесь. Я не чувствовала ничего, кроме ненависти. Мне хочется, чтобы Дуайт вызвал меня, если он это сделает, я поеду к нему. Отцу я ничего не смогла рассказать, а вам доверяюсь, потому что, если у меня ничего не выйдет, вы должны добраться до Дуайта. Я сообщу вам, если получу от него известия. Кем я себя считала? Миссионером? Сказочной принцессой? Почему он казался мне таким романтичным? Но теперь я поумнела, лейтенант. В один прекрасный день он узнает, что совершил ужасную ошибку…

Губы Кэти дрогнули, и она уронила голову на руки. Я коснулся ее плеча, но она задрожала, и я сразу же убрал руку. Окинув взглядом комнату, я увидел на полке коллекцию маленьких кукол в крестьянских одеждах. У моей дочки есть кукла в мексиканском платье, которую она обожает. С полки на меня глазела большая кошка из черепахового панциря.

— Думаю, Кэти, — заговорил я, — что, если Дуайт даст о себе знать, вы должны сразу сообщить об этом нам. Вы смелая девушка, но мы не позволим вам подвергать себя опасности. Я пришлю к вам врача — доктора Сэма Хессиана, — чтобы он осмотрел вас. Можете на него положиться, он хороший старик. А вашему отцу я скажу, что это из-за поврежденного глаза: вы поссорились с Макараном, он избил вас и ушел, а вы пребываете в таком настроении, потому что поняли, каков он на самом деле, и ваше сердце разбито.

— Что верно, то верно — мое сердце действительно разбито. — Она выпрямилась. — Мне казалось, только сумасшедший может захотеть убить кого-нибудь.

— Проследите, чтобы ваша разорванная одежда не попалась на глаза отцу.

— Конечно. — Кэти встала, и ее лицо исказила судорога боли. — Все меня предупреждали, но я никого не желала слушать. Мой белый рыцарь, мой бедный преследуемый герой томился в тюремной камере, ожидая, когда его освободят и я смогу утешить его своей любовью. Зачем он дурачил меня своими письмами? — Она внимательно посмотрела на меня. — А почему вы сюда приехали? Вам позвонил мой отец?

— Нет. Мы следили за Макараном до пяти часов, когда он пересек черту города и поехал в сторону холмов. Мне доложили, что он провел с вами здесь двадцать пять минут. Я забеспокоился и решил позвонить.

Перед возвращением домой я заехал в управление и позвонил оттуда Сэму Хессиану. Он сказал, что для осмотра ему понадобится его медсестра, поэтому он отвезет Кэти Перкинс в свой офис и доставит домой, если не найдет причин для госпитализации. Помимо исполнения обязанностей коронера, Сэм часто сотрудничал с нами и осматривал многих жертв изнасилования. Он утверждает, что, хотя такая позиция недостойна врача, насильников нужно кастрировать, и согласен производить эти операции бесплатно. Поговорив с ним, я сел за стол и задумался о том, стоит ли рассказывать Мэг, что натворил ее любимый братец. В конце концов, Дуайт убрался из города, и я чувствовал, что он специально сделал невозможным свое возвращение.

Своим рассказом я бы поверг в ужас Мэг и невольно еще раз продемонстрировал бы собственную непогрешимость. К сожалению, ничего уже не изменишь. К тому же Кэти не понравится, если кто-нибудь еще узнает о произошедшем. Поэтому я убедил себя, что с моей стороны правильнее будет промолчать.

Я подумал о Макаране, проводящем ночь на холмах. Он определенно готовится к очередной грязной авантюре, и я вновь задал себе вопрос: что он замышляет? Ведь он знал, что после его нынешней выходки мы не оставим его в покое.

Теперь я по-другому оценивал предложение, которое сделал мне Бу Хадсон в тот день, когда я забирал Макарана из Харперсберга. Если бы я продырявил ему башку, Кэти Перкинс сейчас не была бы в столь отчаянном положении. Меня не оставляло мрачное предчувствие, что, когда все будет кончено, идея Хадсона станет выглядеть еще более логичной и убедительной.

Но для служителя закона такие мысли опасны, а в моем случае просто нелепы, так как я отлично знаю, что никогда не мог бы стать палачом. Макаран только бы рассмеялся, догадавшись о моих мыслях. Меня интересовало, о чем он сейчас думает, но мое воображение было неспособно это постигнуть. Не можем же мы представить себе, какие сладкие сны видит крокодил!

Перед моим уходом поступили все рапорты, и я располагал отпечатанным списком всего, что Макаран приобрел за наличные. Он делал покупки в супермаркете, скобяной лавке, военторге и еще нескольких местах. Походная плитка, топор, складной нож, газолиновый фонарь, складная палатка, одеяла, непромокаемые подстилки, лопата, веревка, японский бинокль, транзистор, консервы почти на сотню долларов, чайники, сковородки, бумажные тарелки и чашки, ящик бурбона, шесть колод игральных карт, одежда, пила, молоток, отвертка, сверло, гвозди и шурупы, пятнадцать десятифутовых досок, дверные петли, столярный клей, несколько четвертьдюймовых листов фанеры, один большой электрический фонарь и два маленьких, два надувных матраца, два спальных мешка, журналы и книги в бумажной обложке на десять долларов, удочка и принадлежности для рыбалки, большая аптечка, два ножа в ножнах, плавки, измерительная рулетка, ведро, таблетки для очистки воды.

Я отнес список Лэрри Бринту и наблюдал за ним, пока он изучал его, делая пометки красным карандашом напротив интересовавших его предметов.

— Едва ли Макаран собирается проводить время в одиночестве, — заметил он.

— Да, не похоже.

— Зачем ему столько инструментов и материалов?

— Думаю, у него есть на примете какое-то место, где он хочет соорудить себе временное жилье.

— Возможно. Хорошо бы знать, куда он направился. Повидайся утром с Бабом Фишером — может, он сумеет нам помочь.

— Вряд ли.

— Да, шериф из Фишера никакой.

Впервые за долгое время мы обедали с детьми, и нам казалось, будто Макаран пробыл у нас полгода, а не менее двух недель. Мэг сказала, что ее брат забрал все свои вещи. Она спросила его о торчащих из багажника досках, и он отделался шуткой насчет гаража для новой машины.

Когда дети отправились спать, стало особенно приятно ощущать, что в доме нет посторонних. Я знал, что Мэг чувствует то же самое, но не хочет в этом признаваться, так как это выглядело бы проявлением нелояльности к брату. Но она казалась повеселевшей, а когда пришло время ложиться, посмотрела на меня так, что у меня пересохло в горле и я понял, что мы вдвоем отпразднуем это событие. Выключая в кухне свет, я увидел усмешку Лулу. Впрочем, она улыбалась нам весь вечер.

В пятницу в десять утра я прибыл в офис шерифа Баба Фишера, находящийся в здании суда. Он служит живым примером того, каким идиотизмом является превращение любой юридической должности на оперативном уровне в выборную. Баб уже три года занимал пост шерифа округа Брук. Ему скоро исполнится шестьдесят, и он с восемнадцати лет находится на жалованье у округа с помощью простого приема — выдвижения своей кандидатуры во время предварительных выборов на любую должность, куда баллотируется несколько человек, проницательной догадки по поводу личности победителя и передачи этой личности в решающий момент своих нескольких сотен голосов. И победитель платит за услугу какой-нибудь второразрядной должностью. Баб баллотировался на пост шерифа по тому же принципу, но за три дня до предварительных выборов самый вероятный кандидат внезапно умер, а кандидат номер два угодил под суд за неуплату налогов. В результате Баб Фишер, к своему величайшему удивлению, был избран шерифом округа Брук.

Баб выглядит точно так, как должен выглядеть шериф в скверном фильме. Высокий, дородный, седовласый, с грубым голосом, в поношенном джинсовом костюме, ковбойской шляпе и с серебряной звездой. От сорокалетнего употребления дешевого виски на его физиономии полопалось достаточно сосудов, чтобы придать ей обветренный вид, а сорокалетние политические махинации убедили его, что самое главное — со всеми ладить.

— Рад тебя видеть, Фенн! Присаживайся. Надеюсь, у тебя все в порядке?

Когда я объяснил Бабу, что мне нужно, все его веселье мигом испарилось, а лицо приобрело выражение обиженного ребенка.

— Это не так легко, как может показаться, Фенн.

— Неужели у вас там недостаточно людей, шериф? Ведь холмы занимают большую часть округа Брук.

— По-твоему, все, что я должен сделать, это посмотреть на карту?

— Разве на холмах никогда не нарушают закон?

— Еще как нарушают, и это тебе отлично известно. Но у меня соглашение с тамошними ребятами. — Он поднялся и заковылял к висящей на стене карте. Я последовал за ним. — Как видишь, здесь только три более или менее крупных населенных города — Лорел-Вэлли, Стоуни-Ридж и Айронвилл. В каждом имеется шеф полиции с парой помощников, автомобилем и местом, куда запирают пьяниц. В четырех населенных пунктах поменьше всего по одному констеблю, да и те заняты неполный рабочий день. Все дела они улаживают сами, если, понятно, это не убийство, не изнасилование или не что-нибудь в таком роде, — тогда они вызывают меня. Полиция штата патрулирует только 882-е шоссе, преимущественно днем, да и то не всегда. Эти люди любят сами заниматься своими делами, и я это только приветствую. Самый верный способ все испортить — это послать туда кого-нибудь только для того, чтобы присматривать за кем-то. Они не хотят, чтобы у них шарили я, ты, егери, налоговые инспектора или ребята из ФБР.

— Но Бу Хадсона там принимали хорошо.

— Не потому, что он был шерифом. К тому же он сделал своими помощниками пару тамошних ребят, чтобы они соблюдали его интересы. Эти парни ушли в отставку, как только истек срок Бу. Холмы в моем округе занимают территорию в две тысячи четыреста квадратных миль, где проживает шесть или семь тысяч человек, многие из которых готовы всадить в тебя пулю, если ты переступишь границу того, что они считают своими владениями. Многие пытались найти там убежище, но рано или поздно сталкивались с местными и нарывались на неприятности.

Я вспомнил, как Лэрри Бринт рассказывал мне о происшествии в начале Великой депрессии. Ночью возле здания суда припарковали и бросили машину с кентуккийским номером. Выяснилось, что она принадлежала бизнесмену из Лексингтона, который с двумя приятелями отправился на наши холмы охотиться на оленей. Все их снаряжение вплоть до ружей оказалось в автомобиле. Уж непонятно, откуда просочился слух, что в их лагерь случайно забрела пятнадцатилетняя девочка, которую они якобы напоили и изнасиловали. Говорили, что это произошло в районе Стоуни-Риджа, но ни точное место, ни личность девочки так и не установили. Зато в том, что случилось с тремя мужчинами, не было никакой тайны. Одного нашли на переднем пассажирском сиденье их вместительного автомобиля, а двух других — привязанными к передним крыльям, как привязывают дичь. Все трое были убиты метким выстрелом в спину, которым опытный охотник приканчивает оленя на бегу.

— Но Макаран сам родом с холмов.

— Тогда у него, возможно, не возникнет осложнений. Можно я задам тебе вопрос, Фенн? Скольких людей на холмах ты был бы рад отправить за решетку?

Я пожал плечами:

— Тридцать или сорок — точно не знаю.

— Кто-то из них когда-нибудь появлялся в городе и давал тебе шанс это сделать?

— Насколько мне известно, нет.

— А ты хоть раз пробовал заполучить их?

— Да, когда не имел достаточно опыта. Как-то один старый замухрышка умудрился отправить двух крепких молодых копов в больницу. Он их нокаутировал, прошелся по ним ногами и бросил их револьверы в почтовый ящик. Я проследил его до Лорел-Вэлли и узнал, кто он, но не мог заставить тамошних полицейских арестовать его. Тогда я взял себе выходной и сам отправился туда в надежде взять его на пушку и уговорить вернуться со мной. Старик внимательно меня выслушал, а потом последовал за мной в своем старом драндулете в Лорел-Вэлли и представил меня пяти благонамеренным горожанам, которые были готовы поклясться, что старый Том больше года не бывал в Брук-Сити. Я уже собирался уезжать, когда он наклонился к окну моей машины и сказал: «Спасибо, что были со мной вежливы. Я мог бы доказать, что в тот вечер даже не приближался к городу, но скажу вам, как все было на самом деле. Я стоял поздно вечером у витрины магазина и разглядывал симпатичные колечки, а эти два молодых нахала подошли ко мне сзади, ощупали карманы и стали толкать и называть папашей. Я попросил их не распускать руки, но они засмеялись и стали дергать меня за бороду. Нрав у меня вспыльчивый, поэтому я отметелил их как следует и вернулся домой раньше, чем собирался. Если бы я чувствовал, что был не прав, то спустился бы в город даже босиком среди зимы. Передайте этим ребятам, что старость нужно уважать. Вы говорите, что они доложили, будто я был пьян. Будь я в самом деле пьян, они бы уже ничего не могли докладывать. На мой двадцать третий день рождения я здорово набрался и пришел в себя через месяц в пятистах милях от дома и без единого цента в кармане. Я приплелся домой пешком через одиннадцать суток, дал зарок не брать в рот ни капли и сдержал слово. Если бы вы обошлись со мной грубо, то долго не смогли бы ни ходить, ни разговаривать». После этого он кивнул и удалился.

— Значит, если я верно понял, ты не слишком рассчитывал на мою помощь? — с надеждой осведомился Баб Фишер.

— Честно говоря, не слишком.

На его лице отразилось явное облегчение.

— Ну вот, сам видишь, как обстоят дела.

— Может быть, шериф, вы придумаете какой-то способ узнать то, что мне нужно, который не будет стоить вам ни единого голоса?

— Если человек все время думает о голосах…

— То его всегда будут избирать.

— Ты отлично знаешь, что я хотел сказать не это. — В его голосе появились жалобные нотки. — Я стараюсь выполнять свою работу как следует.

Я поднялся, сожалея о потраченном времени. Немногие стоящие помощники шерифа ушли со службы, так как не могли работать с Бабом. Вакансии он заполнил своими никуда не годными дружками. Бюджет офиса шерифа все еще был значительным, так как Бу Хадсон смог в свое время добиться его повышения, но деньги почти не расходовались на поддержание закона в малоцивилизованных районах округа. Радиосеть пришла в негодность, автомобили находились на последнем издыхании, а процент нераскрытых преступлений неуклонно повышался. Окружной прокурор возвращал дела для доследования, которое так и не проводилось. Осужденных становилось все меньше и меньше. При этом Баб Фишер посещал каждую конференцию шерифов в радиусе семисот миль. Я мог бы сказать Бабу, что с ним случится, но он бы мне не поверил. Ему так долго везло, потому что в контролируемом им районе не происходило ничего серьезного. Но рано или поздно это произойдет, и он не будет знать, что нужно делать. Тогда прокурор штата пришлет следователей, Фишера отправят в отставку за некомпетентность и назначат нового шерифа. По иронии судьбы, если назначенный будет профессиональным служителем закона, ему вряд ли удастся остаться на этом посту при очередном переизбрании, разве что он окажется подлинным гением, но тогда он вряд ли захочет расходовать свои таланты на Брук-Сити.

— Как ваши ребята справляются с поисками водителя, который скрылся, сбив пешехода? — спросил я.

— По-моему, Фенн, нам не за что зацепиться. Прошло уже больше месяца и…

— Не за что зацепиться? Господи, да ведь вы знаете марку, цвет и год выпуска машины благодаря спектроскопическому анализу окрашенной земли на штанах мальчика! Вы знаете, что автомобиль зарегистрирован в этом штате, и даже первые две цифры номера. Я говорил вам, что вы должны отправить человека на север штата, чтобы он составил список всех машин этой марки с подходящими номерами, а потом использовал кусок старой сапожной кожи, чтобы найти машины нужного оттенка или даже перекрашенные с тех пор, как это произошло.

Фишер печально покачал головой:

— Я охотно бы это сделал, мой мальчик. Но у нас столько работы, что я не могу взвалить это хлопотное дело на одного сотрудника.

Я слышал, как «сотрудники» болтают и смеются в соседней комнате.

— Может, есть другой способ?

Он подмигнул мне:

— Не беспокойся, у нас имеется ниточка. Мы идем по следу.

Я видел фотографии мальчика, сбитого машиной. Приблизительная скорость в момент происшествия — семьдесят — восемьдесят миль в час. Лучше бы я не вспоминал эти фотографии. Чувствуя, что не смогу держать себя в руках, если продолжу беседу с шерифом Фишером, я быстро вышел.

— Заходи почаще! — крикнул он мне жизнерадостно вслед.