Байлу казалось, что на него уставились тысячи глаз. Сколько душ, застывших в миг смерти, сохраненных на вечность, здесь скопилось? В воздухе стоял тяжелый запах перспектив. К этому саду были прикованы целые поколения ксеносских псайкеров, и скрытая в них история была старше, чем человечество, чем даже сама Терра.
Он закрыл глаза и склонил голову набок, вдыхая аромат тайн. Эльдары запасали знания, как крысы запасают еду, оставляя мудрость целых эпох гнить в темноте. Он извлечет ее всю до последней крупицы и найдет ей такое применение, которое хранители сада и вообразить себе не могли.
Блестящая трава хрустела под ногами. Он поднял посох, чувствуя, как тот дрожит от возбуждения, и шагнул к дереву, намереваясь разбить его на куски, чтобы затем собрать их. Деревья дадут ему ответы на его вопросы — он в этом не сомневался. Но не успел он ударить по стволу, как перед ним вдруг поднялась стена белого пламени. Затем оно возникло со всех сторон, гоня ругающихся и встревоженно кричащих воинов назад. По саду разнесся звенящий смех.
— Две птицы одним камнем, — пропели в тенях.
Байл поднял посох. Голос был ему знаком. Именно он шептал в его воксе.
— Что? Говори громче, — крикнул он. Пламя пропало, словно его и не было. Должно быть, какая-то иллюзия.
— Две птицы. Их убивают одним камнем. Поговорка монкей, верно? Она так хорошо сюда подходит. Где Касперос Тельмар, Царь Перьев? — спросил голос со всех сторон одновременно. — Ты знаешь, что с ним? Тебя это беспокоит?
— Нет, — ответил Байл, знаком приказывая замолчать Савоне, которая собиралась вмешаться, — Как и тебя, раз ты здесь.
Клубы плотного светящегося тумана выплыли из-за деревьев и потянулись в их сторону.
— Два представления за одну ночь. Одно личное, другое публичное. Одно тихое, другое громкое.
— Две птицы одним камнем, — отозвался Байл. Опять раздался смех. В боку вспыхнула боль. Шприцы тут же вонзились в него, заглушая ее. Сейчас он не мог позволить себе отвлекаться. Сейчас все было иначе. Они не собирались дразнить его и уходить, едва успев появиться. Нет, это был последний акт представления.
— Верно, верно, — сказал ксенос, аплодируя.
— Представься. Я хочу видеть лицо своего мучителя, — сказал Байл.
— Нет лица, нет лица, но есть имя, конечно… Силандри Идущая под Пеленой к твоим услугам, главный апотекарий, — ответили ему, — Или лучше лейтенант-командующий?
— Идущая под Пеленой — более фальшивое имя и представить сложно, — ответил Байл. Тень скользила с одной блестящей ветки на другую, и целеискателям никак не удавалось взять ее в фокус. — И мне больше нравится «Прародитель».
— Скорее роль, а не имя. Роль всей жизни. Я — это она, а она — это я. А ты монкей, — По роще разнесся смех, и не от одного противника, а от многих. Слишком многих, — Прародитель… Высокомерный ты монкей, Владыка Клонов. Всегда пытаешься заполучить то, что тебе не принадлежит и чего ты не заслуживаешь. Как жадный ребенок, который тянется за сладостями.
— Так объясни мне, что происходит, раз я ребенок. Или успокой, мне неважно. Дай мне то, чего я хочу, и я уйду, — сказал он, всматриваясь в кристаллический лес. Арриан по его знаку двинулся вбок, держа клинки наготове. Савона и ее воины разошлись по роще. Узники Радости выглядели настороженными, но одновременно радостными. Они едва не пускали слюну, глядя на миллионы камней душ, которые усеивали стены огромного сада. Саккара остался на месте, продолжая читать молитву, чтобы демоны в его склянках успокоились. Те жадно вопили и кидались на стеклянные стенки, отчего символы странно мигали. Они чуяли запертые в саду души и изнывали от желания их съесть.
— Объясни, успокой, намекни, отомсти… Как ты думаешь, Свежеватель, что мы тут делаем? Как ты думаешь, Патер Мутатис, почему мы позволили тебе зайти так далеко?
— Если честно, я об этом не думаю, и о вас тоже, — ответил Байл, — У меня есть заботы поважнее, чем интриги ксеносов.
— Ложь, ложь, — пропела эльдар. Тогда Байл наконец ее увидел: та сидела наверху, на ветке, была одета в тряпки изумрудного, черного и золотого цветов, а из-под капюшона в желто-фиолетовых ромбах выглядывала зеркальная маска. В тонких руках ксеноса был длинный посох.
Байл вскинул игломет «Ксиклос» и выстрелил, но арлекинесса исчезла прежде, чем иглы ударились о кристаллический ствол. В воздухе разлился тихий стон. Он обернулся.
— Правда, ложь — сейчас ничто из этого не имеет значения. Выходи, и узнаешь истинную суть боли, — бросил Байл. Он был зол, сам не зная почему. Все понемногу становилось ясно. «Почему мы позволили тебе зайти так далеко?»
Байл замер.
— Почему? — проговорил он. То есть это была ловушка? Если так, когда ее устроили? На Грандиозной? Или раньше?
— Почему ты спрашиваешь «Почему»? — засмеялась эльдар, прыгая с ветки на ветку и всякий раз ускользая из-под взгляда. — Ты боишься темноты, главный апотекарий Фабий? Что ты видишь в глубине теней?
— Ничего, что бы тебя касалось, ксенос, — ответил Байл, решив не тратить время на попытки отследить ее. — Если ты здесь не для того, чтобы мешать нам, убирайся. А если для этого…
— Мы здесь для этого, и танец уже начался.
Тонкое существо спрыгнуло на землю позади него и раскрутило посох. Заревели болт-автоматы, Арриан что-то закричал. Разноцветные призраки выпрыгнули из-за деревьев и побежали, поскакали, покатились к ним, как поток переливающейся воды.
Байл заблокировал посох, устремившийся к его черепу, но эльдар тут же уклонилась от иглы из пистолета. Его целеискатель не поспевал за ней, а собственных рефлексов в сочетании со стимуляторами едва хватало на то, чтобы блокировать удары и контратаковать. Длинные тени кристаллических деревьев окутывали его, словно шелковые занавеси, развевающиеся от движений теневидицы. Он уловил движение в этих тенях. Ксеносы брали его в кольцо, отрезали от остальных. Звуки боя утихали, и вскоре он не слышал ничего, кроме скрипа кристаллических ветвей и шепота давно умерших ксеносских провидцев.
Байл обернулся, пытаясь отыскать своего противника, но каждый раз в коре деревьев отражалось другое лицо. Все принадлежали ему, но были разными. Одни были моложе, другие старше. Одни были такими же совершенными, каким он себя помнил; другие — такими же уродливыми, каким он боялся стать. Но все они стояли в кристаллическом лесу, все они замерли в одном мгновении и все говорили одновременно. Собственный многократно усиленный голос превратился в сплошной гул, впивающийся в мозг. Байл схватился за голову, ничего не соображая от шума.
В сознание сплошным потоком хлынули сцены. Победы и поражения, рождения и смерти — клубок возможностей, расширяющийся во все стороны. Он увидел, как ангел в красном сбрасывает его с высоты, и почувствовал, как тонкие руки Мелюзины ломают ему, закованному в цепи, шею. Он услышал собственный крик, когда на скотобойне Терры в него впились зубы его измученных созданий, и ощутил вонь гниения, когда болезнь, пронизавшая все клетки его тела, все-таки настигла его и превратила в безумную развалину.
Сцен было все больше, и они мелькали все быстрее. Он увидел себя, вновь облаченного в пурпур и золото и ведущего остатки Третьего легиона в бой под званием лейтенант-командующего Фабия. И Око рыдало огнем, смотря, как идет на войну единый легион Детей Императора. Гордых, совершенных, непобедимых. Но он также видел, как умирает на когтях Абаддона, как разрывают ему сердца, как уничтожают его клонов и сравнивают с землей его апотекарион. Он видел, как кольца Фулгрима сжимаются вокруг его трескающихся костей, и слышал обвиняющий шепот своего генетического отца. Он слышал смех демонов, рвущих его душу на куски, и крики богов, горящих на его костре. Он видел сотни тысяч возможных путей и сотни тысяч вариантов будущего.
Но всех их объединяло одно. Если он примет командование, то останется жив. Но если продолжит идти нынешним путем, то погибнет. От рук врагов, подопечных или даже своих собственных — но смерть была неизбежна.
Все это время его другие «я» не замолкали, моля стать ими или любой ценой избежать их судьбы, убить себя, бежать, принять командование. Тысячи противоречивых желаний тянули его в тысячи сторон. Кто он на самом деле? Какой Фабий стоял здесь? Он упал на колено. На губах ощущался вкус крови. Хирургеон шипел и размахивал лапами, чувствуя, как все его жизненные показатели катятся вниз. Сердца содрогались внутри своей костяной клетки. По телу разливалась обжигающая и очищающая боль. Только боль была реальна. Боль станет нитью, которая приведет его к выходу из этого лабиринта.
Байл с криком выгнулся, поднял посох и с такой силой обрушил его на психокостный пол рощи, что тот треснул, обнажив светящуюся бесконечную сеть. Из глазницы посоха хлынул алый свет, прогоняя тени и вероятности. Над головой кричали деревья, и он был рад это слышать.
Он выдернул оружие из пола и, содрогаясь всем телом, встал. На навершии посоха дымились кусочки бесконечной сети. Он рассеянно собрал их.
— Неужели вы думали, что сможете сломать меня видениями? — спросил он. — Вариантами и возможностями?
— Бесплодная цель для бесплодной души, — печально ответили из теней, — Ты цепляешься за свои лохмотья, боясь принять свою судьбу. — Эльдар медленно обошла его по кругу, крутя в руках посох, — Мы позволили тебе зайти так далеко, потому что ты должен был увидеть, что трон перед тобой — это единственный путь…
— Не тебе определять его путь.
Теневидица замерла, когда этот голос разнесся по роще. Что-то жуткое раскололо одно дерево ударом обсидианового клинка, и остальные закричали еще пронзительней. Давя копытами осколки кристаллов, из теней вышел Хранитель Секретов. Байл услышал смех демонов и крики умирающих эльдаров и понял, почему вопили деревья.
Великий демон смерил его взглядом, насмешливо кривя морду.
— Твои нити судьбы порваны и перепутаны, Фабий.
— О чем ты? — резко спросил Байл. Его переполняли вопросы. Арлекины хотели, чтобы он возглавил Третий, но зачем? И почему они рискнули собственным народом, лишь бы убедить его? — Я сам выбираю свою судьбу, и так было всегда!
— Неужели? — загоготал демон. — Но даже Владыка Темных Наслаждений не знает, к чему приведут твои действия здесь… И ему очень хочется узнать, как ты поступишь дальше, — Затем он повернулся к арлекину и облизал губы, — О, темный, несравненный деликатес! Я съем твою душу, дитя.
Арлекинесса опешила, когда демон на полной скорости бросился к ней, но не сдалась и прыгнула назад, пытаясь найти убежище в тенях. Хранитель Секретов презрительно фыркнул.
— Хочешь охоты? Как это утомительно! — Он покосился на Байла. — Возвращайся к своим делам, Фабий.
Не дожидаясь ответа, он прыгнул в рощу, разрубая обсидиановыми клинками ветки и стволы.
Голова Байла все еще раскалывалась от возможных перспектив, но он опустился на колено и начал собирать то, ради чего пришел.
Что бы ни случилось, с пустыми руками он не уйдет.
Блистательный Король в Радостном Отдохновении с воем вырвал камень души из брони эльдара и закинул его в рот. Он раздавил его идеальными зубами, не обращая внимания на то, как осколки ранят десны, и проглотил все: камень, кровь и вопящую душу. Это был уже двадцатый, и в животе бурлило от обломков украденной жизни. Он чувствовал себя распухшим, но сильным. Песнь Слаанеш пульсировала в голове, отдаваясь до самого мозга костей, до самых дальних глубин души, где дрожали последние обрывки Каспероса Тельмара. Человек, которым он когда-то был, кричал и тряс прутья клетки, но его душа уже сгорала дотла. Блистательный не обращал на него внимания со времен Истваана и не собирался делать это теперь.
Принц удовольствий был доволен. Блистательный рассмеялся, когда сюрикены опалили мех на его доспехах и убили одного гвардейца. Жирный мутант умер, хихикая и сжимая разодранные потроха. Эльдары отступали, покидая площади.
— Бегите, птички, бегите. Змея везде вас найдет, — напевал Блистательный, шагая за ними. — Я вырву из земли ваши деревья и станцую на корнях.
Он родился для этого момента. Для того, чтобы переродиться. Измениться и наконец стать цельным. Блистательный поднял очередное хрупкое тело и выковырял камень души острием меча. В его бурлящих глубинах чувствовался страх — паника запертой души, отчаянно пытающейся выбраться из тюрьмы, которую она до сих пор считала неприступной крепостью.
— Глупые птички со своими глупыми гнездышками! Теперь я съем ваши яйца одно за другим, — Он запрокинул голову и распахнул противоестественно красивые челюсти так широко, что кожа лопнула, а мышцы отошли от костей. Бросив камень в пасть, он высосал из него все, что там было. Из пасти пошел дым, и все волосы встали дыбом. Он чувствовал, что нерожденные рядом, что они разоряют рукотворный мир где-то в стороне. Еще больше демонов приникло к оболочке реальности, ожидая, когда он их впустит. Он был ключом и вратами одновременно.
Его вдруг пронзила боль, но боль приятная и значимая. Он покачнулся, все органы чувств словно сошли с ума, и мир поплыл перед глазами. Кобелески вибрировал в руке. Меч знал, что скоро случится, и его кровожадный дух трясся от ужаса.
— Мне кажется, твой тезка бы понял, — сказал Блистательный, вгоняя меч в землю, — Он и все те тираны Древней Ночи. В них была поэтичность, которую даже Ложный Император не сумел вытоптать. Уверен, они знали, каково это — обменивать душу на душу.
Он поморщился, когда внутри что-то шевельнулось, словно отодвигаясь от обжигающего жара, набирающего силу в области сердца. Пламя апофеоза разгорелось, и пути назад уже не было. Ни пути назад, ни страха, ни боли. Только наслаждение.
Хотел бы он, чтобы Фабий стал свидетелем его перерождения. Как же он хотел, чтобы главный апотекарий не был таким упрямым! Чтобы старый друг, лейтенант-командующий Фабий, вернулся в разрушенное тело Фабия Байла. Какой толк от чудес и славы, если нет друзей, с которыми это можно разделить? Неужели историю Третьего придется писать на сброшенной плоти, когда все они, один за другим, откажутся от прошлого и вступят в будущее?