Мимо пронеслось что-то темное и немыслимо тонкое. Опешив, Олеандр замер и повернулся, кладя руку на рукоять болт-пистолета.

Корпус «Кваржазата» был одновременно лесом и крепостью. Спинные парапеты и длинные антенны высоко поднимались над переплетенными корнями из противоестественной плоти и искореженных электросхем. На пустых пространствах росли мясистые, похожие на плесень ворсинки. Под кольцами корней сновали гигантские насекомоподобные существа с блестящими от инея панцирями. Между антеннами и парапетами растянулись огромные паутины из органики и силовых кабелей, и одним богам было известно, для какой добычи они предназначались.

— Я давно подумывал написать трактат о пустотной жизни во всем ее разнообразии, — сказал Байл, разглядывая существо, которое наблюдало за ними с разбитого купола оборонительной турели, — Мне кажется, их выносливость достойна изучения. Цимисхий, проведи сравнение с теми странными мясными клещами, которых мы обнаружили на том космическом скитальце в кластере Менгеля, как он там назывался? «Хват небесного кулака»? — Цимисхий изобразил какой-то неопределенный жест, и Байл усмехнулся: — Да. Жаль, что пришлось его уничтожить.

— Вы не могли бы перенести эту дискуссию на другое время? — спросил Олеандр, пнув извивающуюся ворсинку, покрытую чем-то вроде тысяч человеческих зубов, когда та попыталась схватить его за ногу. — И в более безопасное место? Среди местных обитателей есть существа, способные раскусить воина надвое.

«Безопасное-пасное-пасное, — раздался призрачный шепот на самом пределе вокс-диапазона. — Не видать тебе таких мест, Олеандр, если только ты не заплатишь…»

— Где твой приключенческий дух, брат? — спросил Арриан.

— Должно быть, в каюте забыл, — ответил Олеандр, пытаясь найти что-нибудь на ауспике. Обитель Шума была закрыта для всех, кроме нескольких избранных. Какофоны всегда были непредсказуемы, и оставалось лишь гадать, как они отреагируют на незваных гостей и какие ловушки ждали на пути.

— Тихо, — сказал вдруг Фабий и остановился, — Что это было?

— Вы о чем? — спросил Олеандр.

«Тоскующий царь всколыхнулся, Солнечный Граф», — раздалось из темноты. вокс в ухе затрещал, и Олеандр вздрогнул. Он надеялся, что остальные ничего не услышали.

— Вы тоже слышали? — спросил Арриан. — Или это мои братья опять громко разговаривают? — Он коснулся одного из черепов на нагруднике и добавил: — Похоже на смех.

— Я ничего не слышал, — сказал Олеандр.

— Возможно, где-нибудь звезда взорвалась, — заметил Саккара, — Или местные демоны решили собраться, — Несущий Слово обернулся и посмотрел в направлении, откуда они пришли, — Я чувствую, что за нами кто-то наблюдает. Кто-то знакомый…

В вокс-канале Цимисхия звякнули помехи.

— Цимисхий прав. Идем, — сказал Байл. Олеандр слышал в его голосе напряженность, пусть и слабую, и видел, что насосные шприцы на броне вновь заработали. Опять Байл пытался поддержать отказывающие органы стимуляторами и наркотиками. При взгляде на него возникали ассоциации с шедевральной книгой несравненного гения, от которой осталось лишь несколько выхолощенных цитат. У Байла были другие тела, и как минимум одно было спрятано где-то на «Везалии», но от этого смотреть на него — этого великого человека, загубленного жестокой судьбой, — было ничуть не легче.

«Он упрям, этот царь, и не нужно ему ничего, кроме древней тоски и лживой мечты…»

Арлекины были здесь, пусть ауспик и говорил обратное. Они выжидали, наблюдая за их отрядом из леса ворсинок и антенн. Время от времени Олеандр замечал среди теней вспышки света и цвета, а из-за спутанных кабелей и спутниковых тарелок ему ухмылялись бледные фарфоровые лица.

— Я их тоже вижу, — тихо сказал Саккара, переключившись на частный канал. Олеандр взглянул на Несущего Слово.

— Почему тогда молчишь?

Несущий Слово посмотрел на него в ответ:

— А ты?

Олеандр не ответил. Свет от пролетающего мимо крейсера играл на багровом шлеме Саккары, выхватывая из темноты вырезанные символы.

— В храмах, где я молюсь, есть лишь нож и алтарь, — сказал Несущий Слово, — Либо ты берешь первый, либо ложишься на второй.

— Как философично! Что ты хочешь сказать?

— Я прекрасно знаю, почему Темный Совет хочет видеть нашего поработителя в цепях. Он как демон: чтобы он начал приносить пользу, его сначала надо подчинить.

Он постучал пальцем по одной из склянок, висящих на броне. Ее аморфный обитатель разъяренно заметался внутри.

— Твоего поработителя. Не моего.

— Есть много видов рабства, — ответил Саккара, поднимая голову и отстраненно теребя свои медальоны и подвески, — Нерожденные шепчут, что затея может оказаться одновременно ножом и алтарем.

— Осторожно Саккара, а то Байл тебя услышит и решит взорвать твою бомбу пораньше, — сказал Олеандр, постучав Несущего Слово по груди.

— Не решит. Ему нравится за мной наблюдать. Я — живое подтверждение его силы, свидетельство его таланта, — ответил Саккара и покосился на него: — И в отличие от тебя, я полезен. И почему только он тебя пощадил?

Корпус корабля задрожал под ногами. Похожая на вены проводка по краям плит налилась чернотой. Ближайшие поросли ворсинок заизвивались сильнее прочих, словно взбудораженные обширной вибрацией. Олеандр переключился на общий канал:

— Мы на месте, — сказал он.

Обитель шума представляла из себя высокое строение в форме изогнутого клина с таким количеством позолоты, что на нее, должно быть, ушла дань от целой системы. Состояло оно из потрескавшейся стали и того полуорганического вещества, которое местами покрывало корпус «Кваржазата». Тут и там позолоту пятнали беззвучно кричащие, бешено вращающие глазами лица. Олеандр слышал, что они назывались духобалянусами и были останками душ, которых когда-то сожрали, переварили и отрыгнули демоны; теперь они липли ко всему, что сквозь них проходило.

От линии корпуса под крутым углом поднимался гигантский люк, украшенный телами сервиторов, которые давно заиндевели и мумифицировались под воздействием космоса. Их оптические сенсоры до сих пор поблескивали, а проломленные головы поворачивались к приближающимся апотекариям.

Байл взглянул на Олеандра:

— Что теперь? Как нам войти?

— Можно постучать, — ответил Олеандр.

— Отлично. — Байл вышел вперед, поднимая посох и чувствуя, как разливается по телу его темная энергия. Но не успел он ударить по люку, как запоры отъехали в сторону и уплотнитель смялся. Люк ушел в стену, открывая взгляду лестницу, покрытую инеем и дрожащими ворсинками.

Когда они начали спускаться, в воксе затрещали помехи, а люк захлопнулся позади с такой силой, что настенные пластины задрожали в креплениях. Над головой висел полог из переподключенных силовых кабелей и когитаторных проводов, и мелкие безволосые существа ползали среди них или висели на отошедших пластинах и вырванных крепежах.

— Население Обители Шума, — пояснил Олеандр, когда одно из бледных существ с пронзительным визгом перебежало им дорогу, громко топая по ступеням. Оно было меньше человека, с грудью колесом и странными металлическими наростами на коже. Другие существа последовали за ними, карабкаясь по пологу или вдоль стен. Эхо их воплей было похоже на помехи.

— Увеличенный объем легких и утолщенная дерма, — заметил Арриан, — Модификации для жизни в пустоте?

— Адаптации для жизни в пустоте, — отстраненно поправил его Байл. — Эти существа родились такими, а не были модифицированы, — Он покосился на Олеандра: — Верно, Олеандр?

— Когда какофоны решили поселиться здесь, они привели с собой рабов, — ответил Олеандр. — Это их потомки. Я слышал, что они на этой палубе повсюду. В варпе творятся странные вещи.

Он вдруг вытянул руку и стащил одну тварь со стены. Та забилась и защелкала непропорционально большими челюстями. Олеандр взял у нее образец тканей, после чего размозжил ей голову об пол и бросил тело за спину. Остальные твари жадно накинулись на бьющийся в конвульсиях полутруп, позабыв о чужаках на своей территории.

Лестница заканчивалась внутренним люком. Он был открыт, а раму покрывали копоть и широкие царапины. Изнутри неслась чудовищная какофония, от которой воздух едва не кипел, а звуковые сенсоры в шлемах издавали неприятный шелест.

За люком раскинулась сама Обитель шума. Палубу полностью распотрошили, превратив в яму, через которую тянулись мостики. Стены переделали таким образом, чтобы они отражали и усиливали идущие изнутри звуки, сделав из зала гигантский резонатор. Открытые топливные ячейки трещали от странной энергии, а на верхних уровнях несущего каркаса скакали или сидели на корточках все те же рабы-дикари, вопящие вместе со своими повелителями.

По залу в агоническом танце кружились клочки демонов, не способных до конца материализоваться под напором звука, который наполнял Обитель шума бесконечным эхом.

— Любопытно, — сказал Байл.

— Что теперь, повелитель? — спросил Олеандр. Замки на его броне предупреждающе скрипели. Силовая броня могла выдержать почти все, но то, что творилось за люком, могло расколоть даже керамит.

— Теперь мы войдем, — ответил Байл, — Обитель Шума ждет нас.

Звук походил на зверя в клетке. Он терзал воздух и бился в стены, которые удерживали его взаперти. Он вздымался и опускался волнами рыка, пульсируя то громче, то тише. На широких мостиках, пересекающих гигантский зал, стояли или лежали сотни какофонов. Они пели, играли и кричали, и сама сущность атмосферы менялась под силой этих звуков. Самая большая группа стояла прямо напротив входа и вопила в унисон. Остатки смотрового окна дребезжали от психосонического оружия.

Байл направился вперед, ведя за собой Олеандра и остальных, и, невольно заинтригованный, принялся рассматривать какофонов. В начале Ереси вдохновение было частым его гостем. Голову переполняли идеи, а поблажкам со стороны командиров не было конца. В те дни он создал множество шедевров из плоти и крови, пусть им в целом и недоставало изящества. Порой он тосковал по тем временам безрассудных экспериментов, когда еще не знал о своем призвании. Он считал себя художником, а на самом деле был лишь ремесленником.

Оригинальных какофонов он не встречал уже давно; эти были какой-то новой породой, созданной без его участия, но разглядеть в них элементы его прошлой работы не составляло труда. Условно все шумодесантники были результатом тех первых примитивных операций, которые он провел по приказу Фулгрима, и ему приятно было видеть, что плоды его трудов живут, переходя от банды к банде, от воина к воину, словно тайное знание времен Древней Ночи.

Рабы на мостиках при виде них бросались прочь, не переставая кричать. Они были повсюду, даже висели на нескольких шумодесантниках, а некоторые громко дрались друг с другом у ног равнодушных хозяев — по-видимому, доведенные какофонией до исступления.

Байл вышел вперед. Холод тьмы обжигал даже сквозь доспехи, но ему нравилось это ощущение. Ничто не бодрило так, как ледяная, абсолютная пустота между звездами. Она помогала взглянуть на свои проблемы с другой стороны.

Байл активировал вокс и стал сканировать частоты, пока не нашел одну, не забитую помехами.

— Братья. Мелодия изменилась, но я все равно узнаю ее.

Ближайшие шумодесантники одновременно замолкли и повернулись. Их силовая броня была размалевана так ярко, что от нее резало в глазах. Таков был досадный побочный эффект сенсорной аугментации: перенапряженные органы чувств воспринимали только самые кричащие оттенки и узоры. Силовые кабели, воздушные шланги и провода вокса покрывали вычурные доспехи, словно табарды. У одного в броню были вбиты сотни золотых монет, у другого была накидка из сшитой плоти.

В канал ворвался визг резонанса, и Байл поморщился. Один из какофонов вышел вперед, кроша ногами осколки замерзшего металла. Рабы бросились врассыпную, уступая ему дорогу. Над плечами шумодесантника поднимались усилители роковой сирены, а шлему было придан вид кричащего лица. Когда он заговорил, Байл услышал лишь нестройный вой, но смысл слов понял. Тот был очевиден.

— Действительно. Извините, что прервал ваше представление.

Новая волна резонанса. На этот раз в ней удалось различить слова, но с трудом. Они наслаивались друг на друга, превращаясь в поток сплошного шума, и лишь тренированное ухо могло разобрать текст этой песни.

— Глав-ный апо-текарий, — раздался голос, поровну состоящий из эха, помех и звериного рыка. Этот голос давно уже не принадлежал человеку. Но в нем было что-то знакомое.

Байл выпрямился. Он слышал в голосе надежду. Благодарность. Шагнув к воину, он смахнул с изогнутого наплечника горсть грязи, за которой оказался поблекший знак различия.

— Элиан Пакрит, — произнес Байл. — Ты ведь из моих, да? В прошлом — сержант Девятой роты. Я думал, что ты погиб давным-давно, на поле боя Луны.

— Пе-сни ну-жен го-лос, — прорычал Пакрит. Он дернулся, и усилители его роковой сирены загудели. Помехи в голосе стали тише и слабее.

— Песни?

Только шумодесантник мог назвать эти вопли песнью.

— Песни. Единственной песни. Песни Слаанеш. Песни жизни, песни смерти. Мы ищем ее ноты в темноте. Одну совершенную ноту.

Байл кивнул:

— Я пришел просить об услуге, Элиан.

— Ты дал мне голос, главный апотекарий. Спасибо тебе за это.

— У тебя есть возможность не ограничиваться устной благодарностью.

Шумодесантник склонил голову в искореженном шлеме, и его линзы блеснули. Да, Байл видел, что это его работа — во всяком случае, в основе своей, — но за прошедшие века многое изменилось, как это всегда бывает. Элиана уродовали примитивные аугментации, поставленные крайне неумелыми энтузиастами. Рядом с плотными пузырями, заполненными воздухом, хрипела респирационная пневматика, которая помогала гнать газ по измученным легким. Искрящие силовые кабели выходили из трещин в неухоженной броне и обвивались вокруг незакрытых поршней в металлических конечностях, словно змеи.