В большой непривычно пустой аудитории сидел за столом профессор Булаков, перед ним лежали билеты с вопросами. Рядом с ним сидел ассистент, по другую сторону стола стояли три стула. Сейчас войдут трое студентов, и начнется первая в жизни первокурсников экзаменационная сессия.

За дверью аудитории слышался шорох, приглушенные голоса, иногда дверь даже вздрагивала, но открыть ее не решались. Булаков усмехался, представляя себе, сколько молодых сердец бурно колотится от волнения по ту сторону двери.

— Ну что ж, просите, — сказал он ассистенту, и в аудиторию вошла первая тройка студентов.

Впереди шла Ирина Гонта, бледная, возбужденная. За нею уверенно, видимо, не очень волнуясь, вошла Нина Сокол. Последним появился Валя Волк; глаза его все время были устремлены не на профессора, а в потолок, словно там он надеялся прочесть ответы на все вопросы. Они вошли, положили на стол зачетные книжки.

Профессор поздоровался и улыбнулся. Ему очень хотелось сказать: «Не волнуйтесь, мои хорошие, я совсем не такой страшный и сухой, как вам кажется, я очень вам сочувствую. Только, будьте добры, отвечайте хорошо, ибо ставить вам пятерки мне так же приятно, как вам их получать».

Но он не сказал этого, а вместо теплых слов студенты услышали:

— Прошу вас, берите билеты, товарищи.

Ирина взяла билет так, как будто боялась уколоться; Нина — спокойно, даже небрежно, а Валя Волк несколько секунд колебался, словно выбирая, какой лучше, потом решительно взял крайний.

Ирина прочла билет и сразу успокоилась. Ей казалось, что там будут стоять обязательно какие–то незнакомые вопросы, которых она совершенно не знает, а увидела она такое известное, хорошо подготовленное, что на душе стало легко. Она не успела еще как следует вдуматься в вопросы своего билета, как в аудитории раздался голос Нины:

— Разрешите отвечать?

— Прошу, — слегка удивившись быстроте, с какой девушка подготовилась к ответу, сказал Булаков.

Нина говорила коротко, сухо, сдержанно, выбирая самые точные слова и выражения. Отвечала она недолго.

— Не могли бы вы пошире осветить первый вопрос? — спросил профессор.

— Пожалуйста.

Нина заговорила снова — молчать в такую минуту было просто неловко. Немного иными словами она рассказала то же самое. Профессору стало ясно — студентка пользовалась конспектом и больше ничего не читала. Сейчас это можно проверить. Вопрос, основанный на материале конспекта, — короткий, точный ответ. Другой вопрос, выходящий за пределы лекции, — и Нина отвечает сбивчиво и путано. Все ясно.

— Спасибо, вы свободны, — сказал Булаков.

Он сделал пометку в зачетной книжке, расписался и поднял глаза на Валю Волка. Нина, уверенная, что ответила на «отлично», облегченно вздохнула, взяла зачетную книжку и вышла из аудитории.

Волк начал отвечать, но Ирина не слушала. Все ее внимание сосредоточилось на трех вопросах. Они ясные и совсем простые, а говорить о них можно целый день. Какой же материал взять, чтобы ответить коротко и точно, так, как отвечала Нина?.

В аудитории стало тихо, и Ирина почувствовала на себе взгляд профессора, Раскрасневшийся, но довольный Валька Волк уже шел к двери, навстречу ему входили новые студенты. Неужели ей сейчас отвечать? Ирина оглянулась, словно ища помощи.

— Прошу, — сказал профессор.

Ирине показалось, что она успела сказать только несколько слов, как Буланов остановил ее:

— Довольно. Второй вопрос.

— Я еще хотела… — попробовала спастись Ирина, — я должна еще сказать…

— Второй вопрос, — повторил профессор.

И на этот раз было то же самое. Ирина окончательно растерялась. Отвечая на третий вопрос, она затараторила так быстро, что профессор сказал:

— Не спешите.

— Но я же не успею все рассказать, — на глазах у девушки выступили слезы.

— Наверное, усмехнулся профессор.

Что он, издевается над ней, что ли? Опять не дал договорить до конца. Поблагодарил, а когда Ирина в полном отчаянии выходила из аудитории, что–то, смеясь, сказал ассистенту.

Ирина, даже не взглянув в зачетную книжку, вышла из аудитории с таким трагическим выражением лица, что студенты не стали ее расспрашивать.

Немного погодя она все же решилась проверить свою отметку и, не веря своим глазам, увидела слово «отлично». Девушка только охнула и, стараясь сдержать радость, теплой волной хлынувшую в сердце, побежала узнавать отметки остальных. Валя Волк — четыре, Нина Сокол… что такое? Нина Сокол — три?.. Как же это может быть? Наверное, какая–нибудь ошибка.

Нина куда–то исчезла, а немного погодя в кабинет декана влетела возбужденная, разгневанная Софья Дмитриевна Карташ. Почти одновременно с нею вошел Булаков, закончивший экзамены. Софья Дмитриевна, оттеснив профессора в узкий простенок между шкафом и дверью, приступила к делу без всяких предисловий.

— Василий Степанович, — сказала она, — у вас на первом курсе сегодня сдавала введение в языкознание Нина Сокол…

— Знаю, такая востроносенькая девушка, — Булаков теперь уже знал всех своих студентов по фамилии и в лицо.

— Так вот, ома у вас получила тройку.

— Это очень неприятно, но больше поставить я не мог.

— А вы знаете, что она почти чемпионка страны?

— Что ж из этого? Если она хочет учиться в университете, то обязана изучать языкознание как следует. По физкультуре можете поставить ей пятерку.

— Но вы понимаете, как это неудобно: чемпионка — и вдруг тройка?

— Не понимаю, — Булаков сделал попытку вырваться из–за шкафа, но Карташ и не думала его выпускать.

— Мы всегда говорим, что чемпионы у нас во всем идут впереди — и вдруг, пожалуйста, вы ей ставите тройку!

— А вы сделайте так, чтобы чемпионы лучше учились. Языкознание нельзя сдавать ногами, — — начал сердиться Булаков.

— По–моему, вам следует изменить оценку, — сказала Софья Дмитриевна. — Неудобно, понимаете вы, неудобно!

— Ну, матушка моя, — слово это означало у Будакова крайнюю степень раздражения, — пусть хоть сам министр мне приказывает, а я своей оценки не изменю. Ваша драгоценная чемпионка выучила конспект лекций, а в дополнительную литературу даже не заглянула. За что же я поставлю ей пятерку? А вам, матушка моя, не советую в другой раз вмешиваться в такие дела, ибо выглядит это не очень красиво.

Булаков так яростно сверкнул на Карташ глазами сквозь толстые стекла очков, что ей пришлось сдаться. Что–то сердито пробормотав, Софья Дмитриевна вышла из кабинета декана. Профессор хитро прищурился ей вслед, словно хотел сказать: «Что, съела?» — и появился из–за шкафа.

Тройка в зачетной книжке осталась, и, обвиняя Будакова в несправедливости, Нина несколько дней ходила с обиженным видом. Но на следующем экзамене она снова получила тройку. На третьем ей поставили четверку, на четвертом — снова три. Девушка растерялась. Она привыкла быть первой, непобедимой, — почему же она стала чуть ли не последней на своем курсе? Может быть, профессоров раздражает ее слава, они требуют с нее больше, чем с других студентов? Вот где корень зла!

А как показать отцу такую зачетную книжку? Нет, это невозможно!

Первой на курсе по поводу оценок Нины стала беспокоиться Ирина Гонта. Когда во время сессии на Нину посыпались тройки, она решила поговорить с девушкой начистоту. Разговор этот не мог быть приятным, но это не волновало Ирину.

Как–то под вечер она пришла в университет со стадиона, где группа Максимова проводила тренировку, и в гимнастическом зале увидела Нину. Девушка только что закончила упражнения, которые ей дала Карташ, и теперь отдыхала, присев на длинную низкую скамейку. Яркие лампы горели под потолком. Мускулистый гимнаст делал на перекладине «солнце». Тело его на мгновение замирало, вытянувшись в стойке, затем стремительно падало вниз, описывая полный круг, и снова замирало в мертвой точке.

— Ты где была, Ирина? — спросила Нина, глядя на гимнаста.

— На стадионе.

— В такой холод? Ваш Максимов скоро вас совсем заморозит.

— Ничего, зато к лету будем в форме.

Максимов всю зиму занимался со своей группой не только в зале, но и на стадионе. Он считал, что можно вести тренировку целый год, независимо от погоды.

— Он просто издевается над вами!

— Не думаю. Ты знаешь, что в марте у нас университетские соревнования?

Гимнаст резким движением оторвался от перекладины, коснулся ногами пола и остановился неподвижно, как вкопанный.

— Хорошо спрыгнул, — сказала Нина. — Не на стадионе, надеюсь?

— Нет, в манеже. Тебе тоже надо будет принять участие.

В ответ на слова Ирины Нина только усмехнулась.

— Не собираюсь. Не думаю, чтоб это было интересно.

— Нет, это, вероятно, будет очень интересно, — возразила Ирина. — У нас есть надежда занять первое место по университету.

— Без меня не займете.

— Может, займем и без тебя, но я не понимаю, почему ты отказываешься…

— Эти соревнования не для меня…

— Почему? У тебя будут сильные соперники.

— Не ты ли?

— Нет, я еще не готова.

Ирина произнесла это таким тоном, что Нина ясно поняла: девушка уже думает о победе, готовится к ней. Нине вдруг это показалось ужасно смешным, и она весело рассмеялась, но Ирина не обратила никакого внимания на ее смех и продолжала смотреть на свою собеседницу тем же серьезным, пытливым взглядом.

— Это пустой разговор, — сказала Нина. — Я сейчас готовлюсь к лету, к новым рекордам и не могу тратить силы на такие соревнования.

Ирина помолчала. Ей хотелось наговорить Нине резкостей, но она сдержалась, твердо решив высказать все до конца.

— Слушай, — сказала она, — этот разговор не доставляет мне никакого удовольствия, но раз уж мы начали, надо сказать все.

— Скажи, — серьезность секретаря комсомольского бюро смешила Нину.

— И скажу. Я много о тебе думала и до сих пор так и не понимаю, что с тобой делается. Смотри, у тебя нет близких подруг. Учишься ты на тройки. Ко всем относишься свысока, будто и в самом деле имеешь какие–то необычайные достижения. Теперь отказываешься от соревнований…

— Один рекорд — и ты первая будешь расхваливать меня на всех собраниях.

— За рекорд буду хвалить, а про все остальное тоже не забуду сказать. Но я хотела говорить о более важных вещах. Ты понимаешь, не может человек быть патриотом, любить свою страну, если он не любит своего курса, своего университета, своего города. А ты? Ты ко всему равнодушна, кроме своих рекордов.

— Так я, выходит, не патриотка, не люблю свою родину, не боролась и не борюсь за ее славу? — в голосе Нины звучала обида.

— Подожди, дай мне досказать, — теперь Ирина уже знала, что не поддастся раздражению, не сорвется. — Да, ты занимала первые места, ставила рекорды и решила, что сильней тебя уже никого нет. И перестала работать, перешла к Карташ…

— Потому что Максимов не умеет со мной обращаться.

— Неправда, не потому. Ты перешла, потому что Максимов требует настоящей работы, а не ублажает учеников комплиментами. А у Карташ всем командуешь ты. Нравятся тебе упражнения — делаешь, не нравятся — не делаешь. Ты думаешь, что при такой тренировке у тебя будут рекорды? Сомневаюсь.

В душе у Нины все кипело. Она ведь чувствовала, что Ирина говорит правду.

— А про патриотизм, я недаром заговорила, — продолжала Ирина. — Ставя рекорды, не о родине ты думала, а о собственной славе. Вот будут у нас соревнования, все спортсмены выйдут на старт, а товарищ Сокол не придет. И подумают про тебя студенты: «Она не захотела помочь нам добиться этой маленькой победы, так разве можно на нее рассчитывать? Захочет ли она нам помочь, когда дело дойдет до настоящего боя?»

— Ты говоришь со мной, как прокурор с подсудимым.

— Да ни в чем я тебя не обвиняю. Я только хочу, чтобы ты подумала, каким путем идешь в жизни. Мы уже не дети, нам пора об этом думать.

Ирина говорила уверенно, убежденно.

— Нечего тут думать. Пришла и ни с того ни с сего наговорила мне всяких обидных слов! Теперь наверняка не буду участвовать в соревнованиях. Так и знай! Не буду, вот и все!

— Ты не горячись, а все–таки подумай. Когда–нибудь товарищи непременно спросят тебя: «Почему ты так себя держишь?» Что ты им ответишь?

— Я отвечу делом, новым рекордом.

. — А не мало ли этого?

— Нет. И, пожалуйста, перестань меня воспитывать. Надоели мне твои нотации.

— Ну ладно! Значит, ты не поможешь нам в этих соревнованиях? Что ж, будем рассчитывать на собственные силы.

— На собственные слабые силы, — насмешливо сказала Нина.

— Там посмотрим, какие они.

Нина встала, подошла к шведской стенке, повисла на высокой рейке, выгнулась дугой, потом снова выпрямилась. Она делала упражнения четко, законченно, ловко — сказывалась максимовская школа.

Ирина несколько минут смотрела на нее, потом молча пошла к двери.

— Желаю тебе поставить мировой рекорд на ваших соревнованиях! — насмешливо крикнула ей вслед Нина.

Ирина ничего не ответила. Она пошла в читальню, села к столу и задумалась, перебирая в памяти разговор с Ниной. Может, не следовало и начинать его? Может, она не то говорила ей? Нет, все правильно. Так она чувствует, в это верит, так должна она говорить. Но ведь она комсомольский вожак, а не смогла убедить Нину а своей правоте! И вот теперь Нина не будет участвовать в соревнованиях. Наверное, Ирина чего–то не продумала, что–то не так сделала, не нашла какого–то ключика к этому разговору. Надо сейчас же найти Максимова и посоветоваться с ним. Медлить нельзя!

Ирина бросилась разыскивать Николая Дмитриевича и нашла его на кафедре физического воспитания.

— Что случилось, Ирина? — тотчас же спросил он, увидав выражение ее лица.

— Я пришла к вам за советом, — сказала девушка, — как комсомолка к коммунисту. Дело серьезное. Речь идет о Нине Сокол.

И она подробно передала ему весь свой разговор с Ниной.

Чем дальше рассказывала Ирина, тем серьезнее становился Максимов. То, что ему самому было неудобно высказать Нине, ибо девушка могла заподозрить, что в нем говорит обиженное самолюбие тренера, Ирина Гонта объяснила ей прямо, ясно и твердо.

— Что я сделала не так, Николай Дмитриевич? — допытывалась Ирина. — Почему она не поняла или не захотела меня понять?

— Вы правильно и хорошо говорили с ней, — ответил Максимов. — Но беда в том, что для Нины слова не много значат. Убедить ее могут только факты. А факты, наверное, будут после первых же соревнований. И если она не захочет бегать в манеже, вы ее не уговаривайте. Упрашивать никого не надо. Незамеченным это не останется. Студенты сами рано или поздно ей всю правду выскажут, ничего не утаят, — можете быть уверены, это народ острый.

Максимов хотел еще сказать о влиянии Карташ, но передумал.

— Подождите некоторое время и, если она сама не додумается, соберите бюро, пригласите ее и поговорите откровенно. Тут нужно, чтобы вмешались не только вы, Ирина, но и все друзья, чтобы она почувствовала заботу и тревогу большого коллектива. А подгонять ее, навязывать какое–то решение сейчас не следует. Потому что, если нажать на нее сразу, скажем — поставить вопрос о ней на комсомольском собрании, то она внешне, быть может, и признает нашуправоту, а внутренне будет протестовать, воображать себя обиженной, непонятой. И еще больше заупрямится. Все это надо делать очень осторожно. Воспитывать людей — сложное дело, товарищ секретарь комсомольской организации — улыбнулся Максимов. — А за то, что вы с ней поговорили, большое вам спасибо.

Они расстались, и утраченное было чувство уверенности вновь вернулось к Ирине. Она пошла домой, думая о Нине. Разговор в гимнастическом зале не выходил у нее из головы.

В сто сорок третьей комнате не былони души. На зеленой скатерти, покрывавшей стол, белела аккуратно сложенная бумажка. Телеграмма? Кому? Неужели ей?

«Пролетаю Киев пятнадцатого в четыре часа. Встречай на аэродроме. Крепко целую. Степан».

У Ирины сильно забилось сердце. Сначала ей показалось, что в телеграмме написано «прилетаю», и только немного погодя она заметила круглую букву «о». Радость сразу потускнела, но девушка заволновалась еще больше. Куда же он летит из дома через Киев? Не понятно. Но до четырех оставалось так мало времени. Только бы не опоздать! Скорей, скорей на аэродром! Может быть, он остановится в Киеве хоть на день?

Ирина выбежала из общежития, Быстрее вниз, к площади, там троллейбусы, там такси, скорей!

С низко нависшего январского неба сыпался снег. Порывами налетал колючий холодный ветер. Короткий зимний день угасал.

«Как они приземлятся в такую погоду? — думала Ирина. — Только бы ничего не случилось!»

Троллейбус полз так медленно, что казалось — он тянет за собой какую–то невероятную тяжесть. За широкими зеркальными окнами неторопливо, как в замедленной киносъемке, проплывали дома.

Ирине хотелось крикнуть: «Скорей же, скорей! Ведь я опоздаю! Сейчас прилетит мой любимый! Скорей!»

Но она молчала, сидя на переднем сиденье, и только сжимала руки так, что побелели кончики пальцев.

Наконец троллейбус медленно описал круг, и перед нею встал Киевский аэровокзал. Ирина выпрыгнула из машины и распахнула двери вокзала как раз в ту минуту, когда голос диктора объявлял о прибытии самолета из Донбасса.

Девушка вышла на перрон, всматриваясь в заснеженную даль, и, ничего не разглядев, оперлась на барьер. Ветер, бушевавший над аэродромом, нес с собой целые тучи снежинок, бросал их под ноги и снова вздымал в воздух. Разыгрывалась метель. Как же они сядут?

Но вот послышался гул моторов. Тяжелый серебристый самолет низко прошел над аэровокзалом, сделал круг, и вскоре колеса его коснулись бетона. Мягко покачиваясь на толстых шинах, самолет уже несся по заснеженной земле прямо к Ирине.

Через минуту она увидела Степана Кротова. Он спускался по сходням, глядя в сторону аэровокзала, и, заметив красную вязаную шапочку Ирины, побежал к ней. Как он истосковался, как он ждал этой минуты! Целуя ее влажные холодные губы, он ничего не видел и не мог видеть, кроме этого бесконечно родного и такого радостно–взволнованного лица.

— Куда ты летишь? — спросила девушка.

— В Германию. Там выстроили новый завод, и мы втроем едем делиться опытом.

— Как же вы полетите в такую метель?

— Полетим. А может, не выпустят?

В голосе его прозвучала горячая надежда, но ей не суждено было сбыться.

Самолет простоял всего полчаса. Тридцать минут, за которые надо сказать так много, а с губ слетают какие–то незначительные слова! Крепко взявшись за руки, они ходили по перрону аэровокзала. Ирина торопливо рассказывала о первой сессии, о тренировке, о Максимове, об университете и о подругах.

Мороз все крепчал, ветер бросал в лицо колючий снег, но они не замечали этого. Ничего не существовало для них в эту минуту на белом, занесенном вьюгой, морозном свете.

Но уже гудят моторы самолета, последний поцелуй снежинкой тает на губах — и все. Прошло полчаса. Взмах руки из маленькой дверцы, и уже не видно любимого лица, и медленно трогается с места тяжелая птица.

Вот она берет разгон, взлетает в небо, и только снег вихрится за мощными винтами. Еще секунда, другая — широкие крылья исчезают в непроглядной зимней мгле.