Вера Петровна Карцева, принимая экзамен, молча слушала ответ Ольги Коршуновой и пристально вглядывалась в ее лицо. Она знала от мужа историю с Саввой Похитоновым и дивилась про себя выдержке Ольги.

Последнее время Ольга старалась так заполнить свой день, чтобы не осталось ни одной свободной минуты. Она допоздна сидела в читальне над книгами, тренировалась. Кроме того, она выполняла несколько общественных поручений: она выпускала курсовую стенную газету, помогая Карцеву, вела группу начинающих легкоатлетов, — и все–таки каждый вечер неизбежно наступала та минута, когда приходилось возвращаться в комнату общежития, ложиться в постель и оставаться наедине со своими мыслями. Это было самое страшное.

— Довольно, Коршунова, — сказала Вера Петровна. — Пять.

Ольга вышла из аудитории. Вера Петровна поглядела ей вслед и покачала головой.

В коридоре Ольга остановилась, словно раздумывая, за что же теперь взяться, потом пошла вниз к автомату и позвонила Волошиной.

— Я готова, — прозвучал в трубке глубокий грудной голос актрисы. — Встретимся через тридцать минут в метро на площади Маяковского.

Ольге нравилась точность Ольги Борисовны. Сейчас два часа. Значит, она только что закончила репетицию и ждала звонка.

Девушка вышла из института, добежала до Красных ворот, быстро спустилась в метро и через несколько минут уже была на перроне станции «Маяковская». И как раз в это время на эскалаторе спускалась вниз Волошина. Она еще издали увидела Ольгу и улыбнулась ей: та помахала в ответ рукой.

Они проехали до станции «Сокол», потом вышли на улицу и пересели В автобус; еще полчаса по занесенной снегом дороге — и вот уже за холмом темнеют леса Архангельского. Здесь, в живописном парке, когда–то принадлежавшем князьям Юсуповым, помещался санаторий, а при нем — лыжная база.

— Знаете, Ольга, — говорила Волошина, — я что–то не помню, чтобы Карцев давал кому–либо такую нагрузку. Четыре раза в неделю — в зале. Две лыжные прогулки, один раз каток. Не много ли для нас с вами?

— Не много, — ответила Ольга, — он нас к лету готовит.

— Это я понимаю, только уж очень активно он за нас взялся, маникюр сделать некогда.

— Стоп! Приехали! — Коршунова легко соскочила с автобуса.

Они переоделись в небольшой, жарко натопленной комнате. Казенный красный лыжный костюм был, наверное, гораздо богаче всех собственных, более чем скромных туалетов Ольги, и очень шел ей. Сторож, хорошо знавший Волошину и Коршунову, принес грубые башмаки на толстой подошве — они были закреплены за спортсменками, и никто другой ими не пользовался. Че–рез несколько минут обе Ольги в лыжных костюмах вышли из раздевалки и встали на лыжи.

Сильный февральский мороз потрескивал ветвями деревьев в лесах и парках Архангельского. При каждом вздохе легкие наполнялись буйной силой, словно не воздухом, а чистым кислородом были напоены зимние, застывшие в безветренной тишине подмосковные леса.

— Ого–го–го! — вдруг крикнула Волошина, и эхо покатилось далеко–далеко над лесами, откликнулось где–то в полях и снова вернулось назад.

Цепочка лыжников появилась из–за леса. Они быстро катились с горы, и радостно было наблюдать это легкое, стремительное движение.

— Смотрите, Ольга Борисовна, — удивленно сказала Коршунова: — Савва.

Волошина всмотрелась внимательнее. Действительно, вторым в веренице лыжников бежал Савва Похитонов.

— Он очень много тренируется, — ответила Волошина, — мне Карцев уже как–то говорил об этом.

Она произнесла эти слова и внимательно посмотрела на Ольгу, но не могла заметить даже тени сомнения или колебаний.

— Пошли, — сказала Коршунова и, сильно упираясь легкими палками в пушистый снег, двинулась с места.

Как яркие цветы, замелькали их костюмы меж толстыми стволами деревьев, все дальше от парка, глубже в лес, где мало лыжных следов, а воздух напоен крепким запахом сосны. Вдруг лес кончился. Перед спортсменами открылась замерзшая река под горой и простор широкого поля.

Волошина озорно свистнула, сложила палки, чтобы не мешали на крутом спуске, слегка присела и стремглав полетела с горы на застывшую гладь реки — словно пламя мелькнуло по белому снеговому простору.

Коршунова последовала за ней. Больше всего она любила такой бег, почти полет, когда воздух становится тугим и ощутимым, снег поет под лыжами и каждый мускул напрягается, чтобы сохранить равновесие. Она остановилась почти на середине реки, рядом с Волошиной.

Та стояла, разглядывая снег под ногами. По запорошейному льду тянулись два широких рубчатых следа.

Словно гигантские гусеницы проползли по вчерашней пороше, смяли слежавшийся снег и скрылись где–то в синих лесах.

— Танки прошли, — сказала Волошина.

— Ох, должно быть, и холодно сейчас в танке! — поежилась Ольга.

Они побежали дальше, вдоль гусеничных следов, к далекому лесу. Солнце уже спускалось к горизонту, по снегу потянулись длинные голубые тени. Уже немало километров легло между лыжниками и Архангельским. Тело сладко ныло от беспрерывного напряженного движения. Должно быть, скоро пора и возвращаться.

Теперь они стояли на высоком берегу реки, освещенные неярким заходящим солнцем, и советовались, как быстрее добраться до базы.

— Я посмотрю с того холмика, — сказала, срываясь с места, Коршунова.

Но только она приблизилась к снежному холму, как он повернулся, и на Ольгу уставилось жерло танковой пушки. Открылся люк, и на снег выскочил Иван Громов в теплом меховом комбинезоне и шлеме. Холмик оказался отлично замаскированным танком. Даже торчавшая над ним антенна радиостанции очень походила на тоненький прутик молодой осинки.

— Катаетесь, Ольга? — весело спросил Громов.

— Я тут не одна.

— Знаю, мы за вами, должно быть, уже полчаса наблюдаем.

— Иван! — воскликнула, подходя, Волошина. — Ты как тут очутился? Боже мой, да тут целая война идет!

— Я учу своих ребят.

— Где же они?

— Вон там, смотри.

— Товарищ подполковник, — сказал радист, высунувшись из люка, — первый уже почти на месте.

— Хорошо, слушай дальше.

Голова танкиста спряталась.

Коршунова, напрягая зрение, вглядывалась туда, куда показал Громов. В мутной белой дали шевелилось, порой исчезая за холмами, потом возникая снова, несколько темных пятнышек.

— Это и есть мои танки, — сказал подполковник.

С высокого берега перед ними открывались широкие просторы. Впереди, за лесами, за равнинами, лежал город, повитый синеватой морозной мглой, и луч солнца сверкал на серебряном крыле самолета где–то высоко над Москвой.

— Страшная машина — танк, — тихо сказала Коршунова.

— Для врагов страшна, — заметил Громов.

— Нет, это вообще чудовище, — настаивала на своем Ольга. — Посмотрите, какая тишина, какая красота кругом — и вдруг эта машина, бессмысленно по самой своей сути, машина для уничтожения. Все на земле должно жить, давать плоды и созидать, а эта машина…

— Ну, не знаю, — ответил Громов, — лично я нахожу в ней кое–какой смысл.

Солнце опустилось еще ниже, и голубой снег стал розовым, словно невидимый художник положил новые мазки на широкую панораму подмосковной зимы.

— Товарищ подполковник, все уже на местах, — доложил радист.

Громов взглянул на часы.

— Простите, мне пора, — сказал он.

И, не дожидаясь ответа, вспрыгнул на танк.

— Я сейчас прикажу, чтоб в Архангельское к санаторию пришла машина, — крикнул он, спускаясь в люк. — Шофера потом отпустите. Счастливо!

И скрылся в люке.

Внизу что–то загудело, и снеговой холм распался, словно от землетрясения. Могучий танк вырвался из–под снега и, набирая скорость, весь в тучах тонкой белой пыли помчался вниз, к реке, осторожно переполз через полоску льда и, журча гусеницами, исчез за холмами. Потом он снова появился у леса и растаял в розовой снеговой мгле.

С высокого берега реки Савва Похитонов увидел танк, хотел даже посоревноваться с ним, но машина обдала его снежной пылью и исчезла. Юноша оглянулся и на опушке леса увидел двух лыжниц. Хотел позвать, но сдержался. Это ни к чему, не ответит сейчас Ольга на его призыв. Надо идти домой.

Через час он уже сидел за столом.

— Почему же больше не приходит твоя невеста? — спросила Неонила Григорьевна сына, ставя перед Саввой глубокую тарелку с горячим, вкусно пахнущим супом.

Юноша сделал вид, что не слышит. Сейчас все его внимание было поглощено узорчатыми, красиво вырезанными из моркови звездочками на дне тарелки. Удивительно вкусно готовит мать, и выглядит все так, что приятно смотреть. Казалось бы, можно просто нарезать морковь и бросить в кастрюлю, так нет же — она не жалеет рук и труда: не звездочки, а просто произведение искусства. Только вот напрасно она вмешивается в личные дела сына. Но тут ничего не поделаешь — родителям всегда кажется, что они должны опекать своих взрослых детей и руководить ими, хотя в этом нет никакой надобности. Поэтому Савва не ответил на вопрос матери и, нетерпеливо вздохнув, принялся за еду.

Но Неонила Григорьевна не привыкла, чтобы на ее слова не обращали внимания. Она критически и слегка насмешливо оглядела сына и сказала.

— Если ты ведешь себя со своей невестой так же вежливо, как с матерью, то я понимаю, почему ей не хочется к нам ходить. Кому охота водиться с невежами?

Савва понял, что молчаньем не отделаешься. Мать, видимо, решила поговорить на эту тему, а ее не переупрямишь. Пришлось отвечать.

— Видишь, мама, — примирительным тоном сказал он, — должно быть, часто так случается… покажется, будто перед тобой не девушка, а настоящий ангел; потом приглядишься поближе, узнаешь ее лучше — и видишь, что это не ангел, а совсем наоборот…

— Черт?

— Нет, этого сказать я не хотел, но в общем совсем не то, о чем ты мечтал всю жизнь… Вот и со мной случилось такое.

Савва был уверен, что Неонила Григорьевна обрадуется и поддержит его. Ведь она всегда так боялась вторжения какой–то незнакомой и несимпатичной девушки, которая заберет от нее любимого сына. Но мать не проявила никакой радости. Несколько минут она молча наблюдала, как ест Савва, потом принесла ему второе и только тогда заговорила:

— Значит, твоя невеста, узнав тебя поближе, просто отказала тебе? Так?

— Нет. Она мне не отказала.

— Ну, просто сказала — «атанде», что на вашем студенческом жаргоне означает «отскочь», а в просторечии — «ты мне противен».

Мать обладала поразительным уменьем задевать за самые больные места, касаться незаживших ран. Интересно, где она научилась этим словечкам? Впрочем, это неважно. Сейчас основная задача — надо поскорее кончить с обедом и уйти в свою комнату, ибо продолжать такой разговор просто нет сил. И так все эти недели, минувшие со дня разрыва с Ольгой, Савва не может найти себе места, а тут еще приходится слушать нотации.

— Ты здорово выучила московский блатной жаргон, — желая уколоть Неонилу Григорьевну, сказал Савва, — но только зря приписываешь его студентам. А Ольга… Что же, действительно мы с ней, очевидно, больше встречаться не будем. Я глубоко в ней ошибся и разочаровался. И давай никогда не будем о ней говорить.

— Но чем ты ее обидел? Почему она не хочет тебя видеть?

-— Ровно ничего я ей не сделал, и дело вовсе не в ней. Просто я разочаровался. Ты когда–то была права: она мне не пара. Пусть не думает, что я умру от горя или что–нибудь в этом роде… Средние века давно прошли… Вертеры перевелись на свете. Мне она совершенно безразлична.

— Да, оно и видно, что безразлична, — покачала головой Неонила Григорьевна. — Должна тебе сказать, что среди всех твоих знакомых она была самая красивая, симпатичная,(И умная. Умная хотя бы потому, что прогнала тебя.

— Ну и целуйся со своей Ольгой Коршуновой, если она тебе так нравится! — крикнул Савва и, положив в рот остаток котлеты, выбежал из–за стола.

Мать проводила его неодобрительным взглядом. На пороге своей комнаты он оглянулся и сказал:

— Можешь радоваться, ты добилась своего — она к нам никогда больше не придет. Ну, какая же девушка будет уважать семью, где ей показывают вещи, как в ко миссионном магазине, да еще называют цены? Ты подумала об этом, прежде чем попрекать меня? Во всем виновата ты, только ты, и больше никто!

— Это она тебе сказала?

— Она ничего не говорила, но это и так ясно.

— Я думаю, что мы с ней отлично поняли бы друг друга. Лучшей невестки я и не желаю. Не забывай, через два года она непременно и без всякого сомнения станет чемпионкой мира.

Неонила Григорьевна обратила против Саввы его же оружие. Он даже задохнулся от гнева, вбежал в свою комнату, хлопнул дверью и бросился на диван. От волненья, злости и еще какого–то непонятного чувства было тяжко дышать, так тяжко, будто кто–то схватил за горло и нельзя ни вырваться, ни освободиться. Не мать с ее неуместными разговорами вызвала это странное чувство. Он злился на Ольгу Коршунову и в то же время не переставал ее любить.

Там, у Волошиной, выпив и ни о чем не думая, он сказал Севочке Баркову слова, которые рассорили его с Ольгой. И как только он почувствовал, что расстался с ней навсегда, неожиданно для себя понял, что не может жить и дня без Ольги. Он не мог выбросить ее из головы — его преследовали воспоминания о том, как она говорит, смеется. Он мог быть самым счастливым человеком, а вместо того оказался ничтожеством, вроде Севочки Баркова. Ольга не обращает на него никакого внимания, смотрит, как на пустое месдо, и равнодушно обходит, если он встречается ей.

Совсем недавно он остановил ее возле раздевалки в полуосвещенном коридоре, притиснул к стене, чтобы она не могла убежать, и горячо, почти задыхаясь, заговорил:

— Ольга, пожалей меня, я не могу без тебя жить.

Может быть, ты никогда меня и не любила, так только, забавлялась?

Девушка молчала, по–видимому желая только одного — прекратить этот неприятный разговор и уйти. Она когда–то любила его, быть может, любит и теперь, но ни за что не позволит себе выказать свое чувство. Она глубоко запрячет свою любовь и постепенно избавится от нее — так хочет Ольга, и она своего добьется. И слова Саввы на нее не подействовали. Жизнь уже многому ее научила. Это был еще один памятный урок, и Ольга долго его не забудет.

— Хочешь, я для тебя поставлю мировой рекорд? — хрипло, чуть ли не со слезами, говорил Савва. — Поставлю рекорд и посвящу его тебе, чтобы все на свете об этом знали. Я люблю тебя, понимаешь — люблю! Я страшно виноват перед тобой и знаю это. Я ведь вправду люблю тебя… Неужели ты не понимаешь?

Девушка шевельнула плечами, и Савве пришлось посторониться.

Ольга видела, что Савва взволнован, быть может, он искренне любил ее в эту минуту, но, потеряв к нему доверие, она уже не могла относиться к нему по–прежнему. Слишком много боли причинил он ей, чтобы можно было поверить в такой внезапный перелом. И хотя воспоминание о прежней любви словно клещами стискивало сердце, Ольга без всяких колебаний ответила:

— Пусти меня, Савва. Любовь не фарфоровая фигурка, и, если она разбилась, ее не склеишь. А в искренность твоего чувства я не верю и не поверю никогда… И вообще, наверное, никогда не буду верить словам. Вот и все. Пусти…

Савва вернулся домой и заперся в своей комнате. Не отвечая на расспросы встревоженной матери, он целый вечер провел в одиночестве, размышляя о своей жизни. Сначала ему очень хотелось попробовать самоубийство, но так, чтобы не умереть и в тоже время доказать Ольге, на какие отчаянные поступки толкает его любовь. Тогда она простила бы его. Но эта мысль была такой мелкой и скверной, что Савва раздраженно отмахнулся от нее, как от мухи. Нет, не помогут такие театрально–драматические мысли и поступки. Видимо, нужно хорошо обдумать и, быть может, изменить свою жизнь. Другого выхода нет. А как ее изменить, когда до сих пор Савва Похитонов никогда не задумывался о жизни? Ведь все давалось ему само собой, все подносилось к кровати на тарелочке… А теперь надо самому решать, как жить дальше, чем заслужить любовь Ольги, которая ему нужна как воздух.

С кем же ему посоветоваться в таком сложном деле? С матерью. Нет, она его не поймет, вероятно. Как же случилось, что у него нет такого друга, с которым он мог бы поделиться своими мыслями? Вот, пришла беда, он оказался в безвыходном положении, и даже посоветоваться не с кем.

Только два человека могли дать ему разумный и честный совет — Ольга Борисовна Волошина и тренер Карцев. Да, они, наверное, что–нибудь подсказали бы ему и как–нибудь повлияли бы на Ольгу, но разве после того вечера у него хватит смелости глядеть Ольге Борисовне в глаза? Хотя, вероятно, Волошина лучше всех сумела бы его понять, если он честно во всем признается. Но он никогда на это не решится.

Значит, остается Карцев. Разговор будет нелегкий. Всегда страшно признаваться в своей подлости. Но если надо, значит, надо. А поймет ли он? Да, должен понять. Тогда надо идти.

В спортивном зале, полном яркого, золотисто–зеленоватого света, Федор Иванович Карцев работал с группой студентов–новичков. Поэтому он не сразу заметил Савву Похитонова, и встретились они позже, когда кончились занятия. За это время Савва десять раз решал и перерешал свою судьбу: отказывался от разговора с Карцевым и снова признавал необходимость этого, барахтался и безнадежно запутывался в своих мыслях.

— Федор Иванович, можно вас задержать на несколько минут? — неуверенно обратился он к тренеру.

Карцев удивленно остановился. Он не слишком доброжелательно относился к Похитонову, однако ничем этого не выказал.

— Пожалуйста, входите. — Карцев открыл двери в маленькую комнатку, которая помещалась рядом с просторным кабинетом кафедры и служила раздевалкой для преподавателей. — Я слушаю вас.

— Что мне делать? Как жить дальше, Федор Иванович? — горячо заговорил Савва, словно тренеру уже все было известно.

— Сначала успокойтесь, садитесь и рассказывайте, — уже догадываясь, что привело сюда Савву, сказал Карцев и уселся в широкое кресло. — Говорите, тут нам никто не помешает.

И Савва Похитонов стал рассказывать. И, рассказывая, Савва чувствовал, как возрастает к нему интерес Карцева, как будто что–то новое, до сих пор не замеченное, видел в душе Саввы Похитонова опытный тренер.

— У меня нет отца, мне не с кем посоветоваться, — говорил Савва, — поэтому не удивляйтесь, что я обратился к вам. Как же мне теперь жить? Что сделать, чтобы Ольга меня простила? Как вернуть ее любовь?

Карцев надолго задумался. Что можно ответить, когда речь идет не о каких–то точных вещах, а о самых тонких движеньях человеческой души? Все же и в этом случае он должен найти ответ — ведь такое доверие светилось в глазах юноши! Что же он ему ответит?

— Мне кажется, — начал Федор Иванович, — что никакие слова на Ольгу не повлияют; только поступки, только дела могут ее переубедить. И торопиться не следует. Боль от такой раны не может быстро пройти. Вы подумали об этом?

— Да, я об этом думал. Но как мне теперь быть?

— Может быть, поговорить с Ольгой так же откровенно, как вы говорили со мной? Ведь я сейчас вам верю… Может быть, Ольга поверит и подумает, что вы лучше, чем ей казались? Скажу прямо: до этого разговора я думал о вас хуже…

— Я понимаю… Но ведь теперь она ни за что не согласится меня выслушать. Я уже пробовал говорить с ней. Ничего не вышло. Она смотрит на меня, как на пустое место. Может быть, вы с ней поговорите, Федор Иванович?

— Нет, мне нечего сказать. И не слова тут решают, Савва, а дела, только дела. Вам еще долго вместе учиться. У вас есть время показать, в самом ли деле вы честный человек или только делаете вид…

— Что же я должен делать, Федор Иванович?

— Все — учиться, заниматься тренировкой, работать в институте и на стадионе и все время думать о ней, об Ольге. И каждый хороший поступок, каждый экзамен, каждое соревнование в душе посвящать ей…

Голос Карцева неожиданно дрогнул.

— Скажу вам откровенно: будь я моложе лет на сорок, для меня было бы огромным счастьем любить такую девушку, как Ольга. И если вы сумеете переделать себя, то любовь ваша никогда не останется незамеченной, непонятой… Быть может, и я ошибаюсь, но для вас, Савва, не вижу другого пути.

— Я все сделаю, Федор Иванович. Прошу только об одном: если когда–нибудь у вас с Ольгой зайдет разговор обо мне, скажите ей, что я не такой плохой, как ей кажется.

— Вряд ли когда–нибудь у нас будет такой разговор, но если будет, то непременно скажу, — улыбнулся Карцев. — И последний совет: если решитесь как–то изменить свою жизнь, то не объявляйте об этом всенародно. Пусть это останется нашей с вами суровой мужской тайной, иначе никто никогда вам не поверит.

Савва Похитонов густо покраснел. Старый тренер словно хлестнул его последними словами. Ну что же, и это надо пережить и стерпеть. Это очень сложно и тяжело, но тренер сказал правду — иного пути нет.

— Спасибо за все, Федор Иванович! — сказал Савва. — Сейчас я вам ничего обещать не стану. Я должен сам все обдумать и проверить. Но кажется мне, это путь верный. Когда–нибудь мы об этом еще поговорим. Может быть, тогда будут не только слова…

— Желаю вам успеха, — тихо ответил Карцев.

Савва крепко пожал ему руку и вышел. Федор Иванович снова опустился в кресло и задумался. Он думал о чистой и ясной девушке Ольге Коршуновой, и ему до боли в сердце хотелось, чтобы она нашла настоящее, большое счастье.