После новогоднего вечера в душе Эрики Штальберг как будто что–то надломилось. Мысль о том, что ей придется еще целые годы жить в Америке, была для нее невыносимой. Любой ценой она должна вернуться домой, ради этого она готова стать калекой и навсегда лишиться возможности выступать на стадионе.

Все чаще и чаще наступали минуты, когда Эрика начинала ненавидеть спорт. Казалось, с этого дня, когда она впервые вышла на черную гаревую дорожку, на нее посыпались беды. А если так, то она должна доказать Шиллингу свою полную неспособность к спорту, убедить его, что он ошибается, думая, будто она может поставить рекорд. Но это нужно делать постепенно, пусть ему пока и в голову не приходит, что она может проиграть на соревнованиях. Если Шиллинг вздумает давать ей допинг, она согласится, тем больше будет оснований для оправдания неудач.

Эрику Штальберг уже знали в лицо не только посетители Янки–стадиона, но и многие любители спорта в Америке. Каждую ее победу встречали овациями, а побед было немало.

«Славная лошадка», как назвал ее когда–то Шиллинг, еще ни разу не подвела людей, ставивших на нее деньги. А то, что частную жизнь Эрики Шиллинг окружил таинственностью, вызывало еще больший интерес к ней.

Эрика читала о себе в газетах удивительные нелепости. Статейки, в которых сообщалось, что она завтракает и ужинает только мясом однодневных цыплят, спит по шестнадцати часов в сутки и собирается выйти замуж за восьмидесятилетнего старика, сначала забавляли девушку, но недолго. Ко всему можно привыкнуть, даже к подобным глупостям, и девушка вскоре научилась не обращать внимания на газеты.

Подарки, на которые Шиллинг стал шедрым в последнее время, не улучшали настроения девушки. Когда ее спрашивали, чего она хочет, ответ был всегда один и тот же:

— Домой!

А этого Шиллинг никак не мог ей позволить.

И Эрика тосковала по родине, по далекой зеленой Германии, по ее негустым чистым, словно подметенным, лесам, где деревья посажены по линейке, по мелководным и теплым нешироким рекам, по которым проходят такие громадные баржи, что кажется странным, как они умещаются в этих берегах, по маленьким уютным городкам, в которых даже на окраине слышно тиканье часов на городской ратуше, наконец, по людям, которые говорят по–немецки, а не коверкают слова, как Шиллинг.

Однако душевное смятение девушки нисколько не отражалось на доходах менаджера, поэтому он почти ничего не замечал. Шиллинг твердо верил, что немецкое воспитание не позволит Эрике нарушить контракт, и спортивно–финансовые комбинации, в которых она так или иначе должна была принимать участие, все больше увлекали тренера.

Но даже он заметил перемену, происшедшую в Эрике после Нового года. Словно это не она еще так недавно выходила тренироваться на поле веселая, уверенная в себе. Шиллинг ни в чем не мог упрекнуть свою воспитанницу — он! Г была такой же трудолюбивой, так же точно и послушно следовала всем указаниям тренера, но это не давало никаких результатов.

Сначала Шиллинг подумал было, что виновник ее подавленного настроения Том Гаркнес, но вскоре убедился, что это не так. У Тома была невеста, он вскоре собирался жениться, и Эрика не могла питать никаких надежд. К тому же ей, по–видимому, было совершенно безразлично, с кем Том проводит вечера. Это Шиллинг понял сразу. Но так же ясно он понимал, что тоскливое настроение ни к чему хорошему девушку не приведет.

Успеха можно достичь лишь в том случае, если соревнование захватывает спортсмена целиком, если каждый выход на поле доставляет ему истинное наслаждение… А Эрику чуть ли не силой приходится выгонять на стадион, — как тут мечтать об успехах и рекордах!..

Шиллинг долго с раздражением и злостью раздумывал. Итак, надо кое–что изменить в их отношениях и медлить нельзя — противно смотреть, как эта Эрика выходит на стадион, вялая и тупая, будто разваренная рыба.

Однажды Шиллинг велел Эрике зайти после тренировки к нему в кабинет. Девушка вошла и остановилась в нерешительности: Шиллинг был не один. Против него сидел какой–то незнакомый, прилично, но скромно одетый человек. Видимо, они вели между собой деловой разговор.

— Подождите, Эрика, мы сейчас кончим, — кивнул ей Шиллинг, — присядьте.

Девушка села в кресло возле двери.

— Так вот, мистер Кортнер, — вернулся Шиллинг к прерванному разговору, если ваш уважаемый клуб не может уплатить за пользование стадионом назначенную мной цену, то, разумеется, я никого не пущу на беговую дорожку.

— Мы просим вас сбавить цену, — сказал Кортнер. — Я хочу, чтобы вы приняли во внимание состав нашего клуба. Члены его — главным образом рабочие ближних заводов. Они не в состоянии платить высокие взносы.

— А если они не могут платить, то нечего думать о спорте. На мой взгляд, человек должен сначала обеспечить себя деньгами, а потом уже позволить себе роскошь заниматься спортом. Разве не так, мистер Кортнер?

Кортнер промолчал. Ему не хотелось пускаться в споры. Клубу необходим стадион, и директор клуба должен уговорить Шиллинга.

— А вы не думаете, что мы в конце концов можем найти и другой стадион? — спросил он наконец.

— Вы прекрасно знаете, что все это невозможно, — спокойно ответил Шиллинг. — В этом округе все стадионы принадлежат мне, или же хозяева их так или иначе со мной связаны. Ездить же через весь. Нью–Йорк вам обойдется дороже, чем платить мне.

Шиллинг был прав, и Кортнер знал это. Ясно одно: Шиллинг скорее пойдет на то, чтобы стадион пустовал, чем сбавит цену. Он не может позволить себе этого, даже если бы и захотел, ибо связан железными договорами с такими же спортивными дельцами, как и он сам. Директор клуба подумал о молодых людях и девушках, работающих на заводах и в конторах в районе «Черного Дракона». Этот стадион был для них центром притяжения, местом, где они два раза в неделю могли встретиться, поиграть в спортивные игры, потренироваться. Теперь такого места уже не будет… Непреклонность Шиллинга, наверное, объясняется еще и тем, что он понимает, какую роль играет рабочий спортивный клуб, И все–таки Кортнер решил попытаться еще раз.

— Может быть, вы согласитесь на рассрочку платежей? — спросил он. — Скажем, через девять месяцев, потом через год.

— Меня это не устраивает, — заявил Шиллинг. — Либо все деньги сразу, либо контракту конец.

Кортнер понял — Шиллинг заранее решил избавиться от рабочего клуба. Незачем продолжать разговор, который, видимо, тешил Шиллинга.

Кортнера охватил гнев. Он чувствовал, что вот–вот сорвется. Чтобы не дать Шиллингу по жирной физиономии, он встал, взглянул на Эрику, коротко поклонился и вышел.

Шиллинг проводил его насмешливым взглядом и, когда дверь закрылась, сказал довольным тоном:

— У меня этот Кортнер со своим клубом давно уже сидит в печенках. Спорт существует для состоятельных людей. И если тебе не хватает на хлеб, то нечего и думать о спорте. Это непреложная истина, а идти против истины — значат сломать себе шею.

— Но ведь они теперь остались без стадиона? — в голосе Эрики слышалось не то огорчение, не то удивление.

Шиллинг с любопытством взглянул на нее.

— Ну и пусть! Когда эти люди начинают объединяться, хотя бы даже в спортивный клуб, то это уже небезопасно. Сегодня они все скопом играют в футбол, завтра соберутся на митинг, а послезавтра выйдут с красными флагами на улицу. Знаю я эти рабочие клубы! Дохода никакого, а неприятностей целый мешок.

Шиллинг даже обозлился, — может быть, напрасно он разговаривал с Кортнером при Эрике? А впрочем, какое это может иметь значение?

— С ними покончено, — хлопнул он рукой по столу. — Перейдем к более интересным делам.

Он встал из–за стола, подсел поближе к Эрике и спросил:

— Вы помните Мери Гарден?

— Конечно.

— Какое она произвела на вас впечатление?

— Бегает неплохо, но ничего особенного.

Шиллинг подумал, словно высчитывая что–то.

— Вам придется еще раз встретиться с нею.

— Что ж, я готова.

Спортивный азарт девушки не встретил одобрения Шиллинга.

— А на этот раз, Эрика, — вкрадчиво начал он, стараясь говорить как можно ласковее, — все будет наоборот. Надо, чтобы вы проиграли.

Почему она должна проиграть? Наверное, она просто плохо поняла английскую речь Шиллинга.

— Простите, я вас не поняла.

— Да, на этот раз нужно, чтобы вы проиграли, а в следующий раз я позволю вам выиграть, и это долговязая Мери Гарден все сто метров будет видеть, только вашу спину.

Значит, она не ошиблась: она должна проиграть Мери Гарден.

— Но во имя чего? Зачем? Скажите мне, ради бога!

— Вы еще не совсем разбираетесь в настоящем спорте, Эрика, — пояснил Шиллинг. — Тут нельзя все время выигрывать, надо быть гибким, комбинировать, варьировать. Люди знают: вы не подведете. А что, если кто–нибудь догадается поставить на Мери Гарден именно в тот раз, когда вы проиграете? Представляете, как это просто и эффектно, как это поднимает спортивный интерес и вашу славу?

— Эрика вспыхнула и резко поднялась с кресла.

— Комбинируйте, как хотите, мистер Шиллинг, но я проигрывать не буду. Ваша длинная Мери Гарден никогда меня не перегонит! Никогда!

— Не горячитесь, девочка, — тем же тоном сказал Шиллинг. — Не понимаю, чего вы сердитесь? Ведь это обыкновенные любительские соревнования двух клубов, а не олимпийские игры. Вы ничего не теряете, а выиграть можете много. Имейте это в виду.

Это что еще за новая нотка? Эрика, ничего не понимая, пытливо взглянула на толстое, самодовольное лицо Шиллинга.

— Три процента, — сказал он.

— Какие три процента?

— Получите три процента от моего выигрыша. Это составит довольно большую сумму.

Эрика не чувствовала сейчас ничего, кроме глубокого отвращения. Она давно уже познакомилась с миром спортивных дельцов, знала, что вокруг спорта совершается много темных дел, но с таким цинизмом сталкивалась впервые. Здесь опозорили самое понятие соревнования, основной принцип спорта! Для чего же стараться, о чем думать и волноваться, когда менаджер заранее знает, кто придет первым, а десятки тысяч одураченных идиотов на трибунах хлопают в ладоши, кричат, волнуются и дрожат за свои деньги! Не туда смотрите, люди! Не на спортсменах должно быть сосредоточено ваше внимание, не трудитесь следить за их бегом! Вон на трибуне в скромном сером костюме сидит добродушный кругленький Артур Шиллинг. На него надо глядеть, за его лицом вам надо следить! Он все знает наперед! Он делает деньги.

Только навряд ли можно прочесть что–нибудь на этом лице. У Артура Шиллинга вид такой святой невинности, что хоть бери его живым на небо. За него работают подставные лица, которые делают ставки, выигрывают для него, но ничего не знают и не понимают. Тайна соблюдается строго, ибо она приносит большие деньги.

— Это позор! — крикнула Эрика.

— Нет, это деньги, — усмехнулся Шиллинг, — а они будут вам очень нужны, когда вы вернетесь в Германию. Такие толстенькие, зеленые пачки вечных, надежных долларов, — понятно вам?

— Не все можно на них купить!

— Да, — согласился Шиллинг, — не все, но почти все, и лучше, когда они есть, чем когда их нет.

Эрику охватило глубокое презрение к себе, к Шилингу, ко всему окружающему миру. Она показалась себе проституткой, впервые вышедшей продаваться на улицу. Раньше у нее не бывало такого ощущения. Девушка все еще считала, что служит настоящему, честному спорту. Теперь у нее исчезли последние иллюзии.

Ну что ж, если спорта не существует, если все делается ради денег, если они в этой игре непреодолимая сила, то пусть по крайней мере у нее будут деньги!

— Десять процентов, — сказала она, и в глазах ее Шиллинг увидел презрение и холодную, сдержанную злобу.

Он засмеялся.

— Слишком много!

— Вы сами научили меня, Шиллинг, теперь извольте платить! Когда–то спорт был моим богом. Вы его уничтожили, затоптали в грязь. Пусто в моей душе. Платите за все, Шиллинг. Дешево я не проиграю.

— Пять процентов.

— К черту! Десять!

— Семь.

— Довольно, Шиллинг.

— Ладно, десять.

Никогда еще Шиллинг не видел Эрику в подобном состоянии. Он не ожидал от нее такого взрыва ярости. Пожалуй, с девушкой надо быть осторожнее.

— Итак, соревнования в воскресенье, на Янки–стадионе. Я заеду за вами.

Эрика молча кивнула. Даже покидая Берлин, она не чувствовала такого отчаяния. Тогда впереди ей мерещилась Америка, она против воли верила в ее богатство, красоту, роскошь. Теперь перед ней не было ничего — только долгие годы служения этому проклятому Шиллингу. И неизвестно, что еще придумает он завтра, в какой грязной комбинации доведется ей принимать участие.

Но деньги она возьмет. Пусть Шиллинг не воображает, что вся жизнь Эрики Штальберг находится у него в руках. Она еще заставит его платить вдвое и втрое больше! О, она тоже выпустит когти!

В воскресенье она вышла на старт на Янки–стадионе с таким чувством, словно ей предстояло пройти нагишом перед десятками тысяч зрителей. Мери Гарден поздоровалась с ней, как всегда, немного свысока. Быть может, она не знала, что сегодня заранее решена ее победа.

Они пробежали сто метров под дикие крики и вопли всего стадиона. Эрика ясно понимала: если она чуть сильнее взмахнет руками, резче опустит ногу на твердую черную дорожку–победа будет за ней. Но она этого не сделала. Легко, без всякого напряжения, пустив Мери Гарден на шаг вперед, она прошла всю дистанцию.

После финиша на стадионе стало твориться такое, что Эрика поспешила скрыться в раздевалке. Все, поставившие на нее деньги, яростно проклинали эту немощную Эрику Штальберг, которая так безбожно обманула их ожидания. К дверям раздевалки Эрика почти бежала, словно спасаясь от погони. Казалось, будто огромные железобетонные трибуны превратились в разъяренных, обезумевших зверей, ревущих, воющих, хохочущих и стонущих, и вот–вот они бросятся на нее и разорвут. Эрика не осмеливалась поднять глаза, такой жгучий стыд терзал ее в эту минуту. Ведь она обманула всех этих людей, подло и низко обманула! А они, быть может, верят в честность спорта, как верила когда–то сама Эрика. Ей хотелось кричать и плакать.

В дверях раздевалки показался нахмуренный и озабоченный Шиллинг.

Он аккуратно прикрыл за собой дверь и, убедившись, что его никто не видит, позволил себе выразить свои подлинные чувства.

— Отлично сделано, Эрика, поздравляю, — широко улыбаясь, воскликнул он. — Я еще не знаю, сколько мы. выиграли, узнаю только к вечеру. Вы сейчас поедете с Лорой домой, а вечером я вам привезу деньги и последние новости.

На лице его снова появилась маска серьезности и озабоченности, и он вышел из раздевалки.

Эрика ничего не ответила, она вообще не была в состоянии разговаривать. К машине она постаралась пройти как можно незаметнее. Хотелось очутиться подальше от ревущего стадиона, где все сейчас ненавидят и бранят Эрику Штальберг.

Когда они с Лорой Майклоу вышли, на трибунах снова стоял рев. Там уже успели забыть про Эрику Штальберг, там превозносили и проклинали кого–то другого, но девушка этого не знала.

— Скорей, скорей, — повторяла она, почти бегом пробираясь к машине.

Успокоилась она только тогда, когда Янки–стадион остался позади, за множеством зеленых и красных светофоров.

Дома, в своей маленькой комнатке, она упала на кровать лицом в подушку и долго лежала там, боясь пошевельнуться. В ушах ее еще стоял рев стадиона.

Шиллинг приехал вечером, веселый, довольный, шумный. Он без стука вошел в комнату Эрики — теперь, больше, чем когда–либо, она была его собственностью, его вещью. Вошел, увидел распростертую на кровати девушку, повернул ее к себе лицом и сказал:

— Что с вами, Эрика? Вы, кажется, собираетесь раскаиваться? Бросьте, это не для нас с вами. А если хотите, я куплю вам папскую буллу — отпущение грехов раз и на всю жизнь. Вот ваши деньги — триста долларов.

Эрика знала, что Шиллинг нагло лжет. Он заработал на сегодняшней махинации гораздо больше трех тысяч, но у девушки не было никогда охоты спорить с ненавистным менаджером. Скорей бы он уходил из комнаты и оставил ее в покое! Но Шиллинг не торопился. Он хитро усмехнулся, полез в карман своего широкого пиджака, чем–то зашелестел там и спросил:

— Что вы дадите за свеженькое, неподдельное, давно ожидаемое письмо из Европы?

— Мне? — Эрика вскочила.

— Да, вам.

— Почему оно у вас? Ведь письма от мамы приносят прямо ко мне.

— Оно получено на адрес стадиона и, конечно, попало ко мне. А я взял на себя приятную миссию передать его вам.

И он с поклоном протянул Эрике залепленный почтовыми марками и штемпелями конверт. Девушка схватила его так, будто в конверте этом было ее спасение. С первого же взгляда она узнала почерк Тибора. Значит, он еще помнит ее!

— Я вижу, письмо радует вас больше, чем деньги!

Что он там говорит, этот Шиллинг? Эрика не поняла ни слова, ей хотелось сейчас только одного: чтобы менаджер ушел и она смогла бы наконец прочитать письмо.

— Я, должно быть, принес вам настоящее счастье, — смеялся Шиллинг, — оставляю вас с ним наедине. Желаю обрести хорошее настроение и еще раз благодарю — наша сегодняшняя операция прошла блестяще. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — машинально ответила Эрика, и Шиллинг ушел.

Дрожащими пальцами девушка разорвала конверт и вынула письмо. Этот листок бумаги несколько дней назад был в руках Тибора, любимый касался его, смотрел на него. Боже, какой он счастливый, этот листок бумаги! Эрика впилась глазами в письмо. Пусть сейчас падают атомные бомбы, грянет землетрясение, развалится дом, — она все равно не оторвется от энергичных, немного косых строчек.

«Где ты, любимая? Почему ты так далеко и я не могу тебя видеть? Когда мы встретимся? Я жду тебя! Я люблю тебя! Я полюбил тебя на всю жизнь и никогда не разлюблю!»

Она читала слова, написанные рукой Тибора, даже не вникая в их смысл. Ведь даже глядеть на бумагу, которую недавно держал в руках любимый, — и то счастье!

И только потом, когда улеглось нервное возбуждение, Эрика спокойно и вдумчиво, несколько раз подряд прочла письмо и почти выучила его наизусть.

Тибор писал о занятиях в институте, о тренировке, о будущих студенческих играх, которые состоятся в Берлине. Пока еще не все выяснено, но, кажется, американские студенты тоже будут участвовать в играх. Значит, они снова могут встретиться в Берлине…

Тибор писал, что работает на стадионе, как одержимый, стараясь заслужить право участвовать в венгерской команде на этих играх. Правда, он сомневается, сможет ли завоевать это право, — в последнее время в Будапеште появилось несколько юношей, которые прыгают не хуже его, но он не теряет надежду победить на отборочных соревнованиях…

«А за тебя я нисколько не боюсь, — писал Тибор. — Я уверен, что никто в Америке не пробежит лучше тебя стометровку. Я все время слежу за твоими успехами, — иногда и до нас доходят их отголоски…»

Прочтя эти строки, Эрика похолодела от ужаса. Что, если за последние месяцы она утеряла форму и теперь годится лишь на то, чтобы по заранее установленному плану проиграть Мери Гарден или кому–либо другому, по усмотрению Шиллинга? Нет, с завтрашнего дня она возьмется за работу. Ни одной спортсменке она не позволит обогнать себя, она еще покажет, на что способна Эрика Штальберг, — никому и в голову не придет сомневаться в ее праве участвовать в международных студенческих играх!

Эрика вскочила с кровати и прошлась по комнате. Ей хотелось сейчас же начать тренировку, наверстать упущенное, убедиться, что еще. не все потеряно.

И сразу ей вспомнилось то, что произошло сегодня на Янки–стадионе, и все это показалось таким отвратительным, что она отложила письмо. Она не имеет права читать эти чистые слова любви, она даже мечтать о нем не имеет права. Тибор считает ее честной, благородной, и только такую он может любить, а она зарабатывает деньги, обманывая тысячи людей, она заодно с Шиллингом участвует в мошеннических аферах, она грязная, отвратительная, и странно, что сегодня на стадионе толпа не разорвала ее на куски.

Потом она снова схватила письмо, впилась в него глазами и забыла обо всем на свете. Пусть это счастье краденое–, пусть она не имеет на него права, ибо не такой Эрике писал Тибор, но оно единственное на свете, и другого быть не может.

Скоро она знала письмо почти наизусть. Она ясно представляла себе, как выговаривает эти слова Тибор, видела его губы, глаза, улыбку. Потом представила себе, как изменилось бы, потемнело энергичное лицо Тибора, если б он узнал правду о сегодняшнем происшествии на стадионе, и горько зарыдала.

«Все–таки на свете нет ничего сильнее денег, — самодовольно думал Шиллинг на другой день, наблюдая за Эрикой. — Ходила сонная, вялая, а теперь просто не узнать — сила, злость, энергия! И есть же болваны, которые не верят, что за деньги можно купить все, что угодно!»

Менаджер был очень доволен, все больше отличных спортсменов собирается на «Черном Драконе». Вот уже и Мери Гарден, против которой так долго пришлось бороться, появилась на стадионе и поселилась в пансионате Шиллинга. Ее судьбой управляли какие–то невидимые, неизвестные люди, которые в конце концов послали девушку в эту комнату с наклонным потолком и отдали в полное распоряжение менаджера. Мери не видела в этом ничего странного. Надо радоваться, если у нее есть силы и возможность выполнить контракт и если она представляет собой такую ценность для Шиллинга. Словом, по ее мнению, ничего особенного не произошло.

А Эрика чуть не вскрикнула от неожиданности, встретив Мери в столовой пансионата. Что это такое? Скоро все лучшие спортсмены в Америке будут принадлежать Шиллингу, и он сможет управлять ими как угодно — прикажет выиграть или проиграть, и никто не осмелится ему перечить? Вот так история! Вот так честные соревнования! Эрике невольно пришло на ум сравнение с кукольным театром. Куклы–актеры разыгрывают на сцене напряженную борьбу, делают вид, будто ненавидят или любят друг друга, а где–то за кулисами под сценой сидит в удобном кресле Артур Шиллинг и дергает за невидимые ниточки. Как он захочет, так и будет. И она сама тоже кукла, не более чем кукла в прекрасно организованном театре известного менаджера. С ума можно сойти от презрения к себе, от сознания ничтожности своей роли! Но рано или поздно она вырвется от Шиллинга, Иначе и быть не может.

— Здравствуйте, — поздоровалась Эрика Штальберг, садясь к столу.

Мери улыбнулась и произнесла что–то невнятное.

— Вы теперь будете жить у нас?

Мери кивнула. По лицу ее нельзя было угадать, довольна ли она, что пришла к Шиллингу, или, наоборот, огорчена этим.

В столовую вошла Лора Майклоу. Она радостно бросилась к Мери, обняла ее и расцеловала.

— Я уже давно слышала, что вы переходите к нам, — говорила Лора, вытирая неожиданные слезы. — Очевидно, Шиллинг решил укомплектовать какую–то большую команду. Он собирается даже расширить пансионат. Вы, конечно, знакомы с Эрикой?

Мери опять кивнула; она, видимо, была неразговорчива. Эрика до сих пор не знала, какой у нее голос.

— Вы, наверное, будете работать вместе? — не унималась Лора. — Скоро еще появятся девушки для эстафеты. Да, Шиллинг к чему–то готовится. Это уже наверняка.

Эрика слушала, и сердце ее замирало от волнения. Может быть, тренер готовит команду для студенческих игр? Теперь главное — попасть в эту команду.

— Пойдемте в мою комнату, девушки, — сказала Лора, когда завтрак был окончен. — Тут нам и поговорить не дадут. Идемте, идемте… Мне непременно нужно побеседовать с вами.

Мери только слабо усмехнулась в ответ, а Эрика почувствовала в голосе Лоры какие–то новые нотки и сразу заинтересовалась. Они поднялись по лестнице и вошли в комнату, где на стенах висели портреты хозяйки, сделанные еще в то недавнее время, когда она была молодой и красйвой. Эрика избегала и смотреть на портреты. Ей было страшно сравнивать их с оригиналом.

— Садитесь, — сказала Лора, — у меня есть к вам важный и секретный разговор.

Мери кивнула и опустилась на диван. Эрика села рядом.

Лора подошла к двери, прислушалась, потом рывком распахнула ее; за дверью не было никого.

— Я хотела проверить, не подслушивает ли нас эта толстая обезьяна, — объяснила она и тоже села на диван. — Сейчас я открою вам одну тайну, — торжественно начала Лора, — но поклянитесь, что вы меня не выдадите.

Мери молча подняла вверх два пальца.

— Клянусь! — с готовностью воскликнула Эрика, все больше и больше заинтересовываясь.

Лора с улыбкой оглядела девушек, как шая радость, которую доставит им ее сообщение.

— Слушайте меня внимательно, — тихо сказала она. — Уже решено окончательно: наша команда поедет на всемирные студенческие игры в Берлин.

— Ох! — Эрика всплеснула руками. Все, о чем она мечтала, все, что казалось таким далеким и неосуществимым, стало совсем близким: протяни руку — и достанешь. — Когда это будет? — простонала она.

— В конце лета. У Шиллинга еще хватит времени, чтобы привести вас в отличную спортивную форму.

— И мы попадем в эту команду? — все еще не веря своему счастью, спросила Эрика.

— О да! Наверное, лучших спортсменов он за это время в Америке найти не сможет. Но я позвала вас не только для того, чтобы рассказать про эти игры. У меня другое на уме, и мне хочется, чтобы вы не отказались мне помочь.

— Ну конечно, Лора, — весело сказала Эрика. — Какие тут могут быть сомнения?

Лора взглянула на Мери. Девушка сидела на диване в на редкость неуклюжей позе. Ноги ее, руки, кисти были согнуты под какими–то неимоверными углами, и все это было прикрыто цветастой модной материей. Она ответила взглядом на взгляд Лоры и кивнула.

— Вам может показаться странным то, что я скажу, — начала Лора, — но мне хочется, чтобы наши американские спортсмены сказали на этих играх свое особое слово. Если меня туда возьмут, — продолжала массажистка, — то это слово попытаюсь сказать я сама. Но на это надежды мало. Посмотрите на меня, девушки, и посмотрите на мои фотографии. Ведь они сделаны всего пять лет назад. Такая же участь, быть может, ждет каждую из вас и большинство наших спортсменов. Сейчас вы еще можете отказываться от допингов, но когда силы начинают слабеть, когда стареют мускулы, ты сама просишь облатку, ты сама глотаешь отраву, лишь бы удержаться в седле, лишь бы не попасть под ноги толпе голодных спортсмено, которые стараются занять твое место… Девушки, я хочу, чтобы там, на студенческих играх, вы вспомнили обо мне и рассказали всем о судьбе Лоры Майклоу, о том, что такое спорт у нас в Америке, об Артуре Шиллинге, который сидит в своем кабинете и издали назначает, кто из вас должен прийти первым и кто последним. Если меня пустят в Берлин, я это сделаю сама, а если я не поеду, то обещайте сказать это вместо меня.

Девушки молчали. Им было немножко неловко: ведь обе они отлично знали, как распределялись их победы. Но сейчас они думали о другом. Слова Лоры Майклоу показались им слишком неожиданными и опасными. Это смахивало на открытый бунт против Шиллинга. Как знать, хватит ли у них смелости сказать это там, в Берлине.

— Я нарочно решила поговорить с вами сейчас, за много месяцев до начала игр, — продолжала Лора, — чтобы у вас было время привыкнуть к этой мысли и набраться смелости. Сейчас это кажется вам невозможным. Но не забывайте о собственной судьбе, не забывайте о морщинах, которые появятся у вас раньше, чем у ваших ровесниц, не забывайте о прибылях Артура Шиллинга, добытых ценой ваших морщин, согнутых спин, негнущихся суставов и преждевременной старости…

Лицо Лоры помолодело в эту минуту, стало даже вдохновенным. Ее горячие, убежденные слова шли от самого сердца. Видно, не одну ночь, обдумывала она их и вынашивала в душе. Сейчас Лора Майклоу была очень похожа на свои фотографии.

Мери шевельнулась. Неуклюжая куча костей изменила свои очертания под платьем, и сейчас уже нельзя было понять, где руки и где ноги.

— Вы коммунистка? — тихо спросила она.

Эрика Штальберг впервые услышала ее голос. Спокойный и серьезный, он поражал выражением глубоко скрытой печали. Казалось, уже ничто не может удивить или взволновать Мери Гарден. Вот и сейчас она задала этот короткий вопрос равнодушным, ничуть не взволнованным тоном.

— Нет, я не коммунистка, — резко ответила Лора. — Я такая же американка, как и все прочие американцы. И значительно больше, чем Эрика Штальберг, которой будет поручено защищать спортивную честь нашего звездно–полосатого флага. Я не коммунистка, но я ду–маю о судьбе наших спортсменов и хочу быть последней в длинном ряду калек, которых фабрикуют с помощью своих допингов менеджеры. Если об этом узнают там, на играх, то всем этим кровопийцам–менаджерам, наверное, станет труднее делать свое черное дело…

— Это уже политика, — сказала Мери, — а я ни за что не стану вмешиваться в политику.

Эрика смотрела на Лору, на ее теперь красивое, несмотря на морщины, лицо, и в ней бушевал горячий протест. О какой там политике говорит Мери Гарден? Конечно, она просто боится потерять свое место в пансионате Шиллинга и американской команде. Эрика этого не боится. Чем скорее она вернется в Берлин, чем скорее вылетит из американской команды, тем лучше. Только надо, чтобы это случилось после того, как она приедет в Берлин. А там власть Шиллинга кончится раз и навсегда. Эрика ничего не боится, даже тюрьмы.

При словах Мери Лора сразу поникла, словно на глазах у девушек молодую женщину подменили старухой с серыми сухими губами и потемневшими зубами. Это было так страшно, что хотелось вскрикнуть.

Эрика взглянула на Мери Гарден и решила промолчать. Кто знает, быть может, Мери все расскажет Шиллингу. Тогда уже наверняка в Берлин не попадешь. Но так или иначе просьбу Лоры Майклоу Эрика выполнит. Все будут знать о страшной судьбе знаменитой спортсменки. А разговаривать об этом сейчас не надо. Мери правильно сказала: если Лора и не коммунистка, то, наверное, что–то вроде этого.

А Лора перевела взгляд с Мери на Эрику, ожидая ответа. Эрика молчала. Нет, она ничего не скажет, она не станет торопиться, так вернее.

— Значит, вы мне не хотите помочь? — с горечью усмехнулась Лора. — А я–то, глупая, так на вас надеялась! Но ничего не поделаешь! Может быть, кто–нибудь другой исполнит мою просьбу… А вы вспомните о ней, когда дело дойдет до вас, но будет уже поздно.

Она встала с дивана, прошлась по комнате и снова горько усмехнулась.

— Во всяком случае, предупреждаю вас — о нашем разговоре никто не должен знать. Если кто–то из вас захочет доказать свою верноподданность и донесет Шиллингу, то за жизнь этой особы я не дам и десяти пенсов — мне терять нечего.

— Лора, как вы можете так говорить? — вспыхнула Эрика.

— Могу. В моей жизни всякое случалось. Все же прошу подумать и не забывать моей просьбы.

— Мне можно идти? — спросила Мери Гарден.

— Да, пожалуйста.

Груда костей зашевелилась. Они словно срослись и в конце концов превратились в высокую, немного неуклюжую, но очень стройную девичью фигуру. Это походило на фокус.

Мери остановилась на пороге, улыбнулась смущенной и грустной улыбкой и вышла, ничего не сказав на прощанье.

— Она пошла прямо к Шиллингу! — воскликнула Эрика.

— Никогда, — усмехнулась Лора. — Я ее знаю лучше, чем вас. Она меня никогда не подведет. Мери всегда молчит. Но если заговорит, то ее интересно послушать. А о том, чтобы подвести товарища, не может быть и речи.

— Слушайте, Лора, — придвинувшись ближе и переходя на шепот, сказала Эрика, — я боялась говорить при ней, но теперь скажу. Я сделаю то, что вы просите. Меня тут ничто не удерживает. Я не хочу возвращаться в Америку. Я ненавижу такой спорт. Это убийство, грязь, деньги, махинации — все что хотите, только не то, что у нас привыкли называть спортом.

Двери распахнулись. На пороге стояла Мери Гарден, раскрасневшаяся, взволнованная.

— Когда я вышла, кто–то очень быстро скрылся за углом в коридоре, — сказала она, — нас подслушивали.

Лора побледнела, но тут же овладела собой.

— Не беда, — сказала она, — это теперь уже не так страшно.

Она взглянула на Эрику, словно напоминая ей про данное обещание. Девушка ответила ей горячим взглядом. Как хотелось ей скорее очутиться в Берлине и рассказать обо всем Тибору! Она найдет место, где поговорить с ним.

-— Мы никогда больше не будем говорить об этом, — сказала Лора, — для всех нас это далеко не безопасно. Но думать об этом будем всегда.

— Хорошо! — в один голос воскликнули девушки.

Внизу, на стадионе, выходя из пансионата, Эрика встретила Шиллинга и весело поздоровалась с ним. Теперь она знала способ мести, теперь уже не пройдут безнаказанно все его злодеяния. Быть может, в Америке его не тронут, зато весь свет узнает, какой преступник, какой убийца скрывается за этим симпатичным обликом.

— У вас хорошее настроение, Эрика, это меня радует, — сказал менаджер, приподнимая шляпу.

— Меня тоже, — весело ответила Эрика и побежала на стадион.