В эту новогоднюю ночь Петру Павловичу Соколу не повезло. Вместо того чтобы сесть с друзьями за стол и выпить добрую чарку, пришлось дежурить, мотаться по городу из конца в конец, развозить пассажиров, торопящихся в гости, или веселые компании, уже побывавшие в гостях.

Но Петр Павлович не слишком сетовал на свою судьбу. Он надел под пиджак два свитера, а поверх пиджака меховую куртку, отчего коренастая фигура его значительно округлилась, на ноги — валенки, на голову — ушанку. Хоть на Северный полюс езжай!

В этот вечер у шофера Сокола не было ни минуты простоя. Всю вторую половину дня он со своей машиной то ожидал возле «Гастрономов;», то возил целые вороха разных покупок. Не раз ему приходилось принимать участие в спорах пассажиров — например, решать вопрос, какую закуску лучше всего купить к токайскому.

Около десяти часов количество пассажиров, делающих закупки, значительно уменьшилось, зато появились пассажиры, спешащие в гости. Между одиннадцатью и двенадцатью часами на стоянках такси творилось нечто невероятное. Взволнованные, запыхавшиеся киевляне набрасывались на подходившие машины, не давая им остановиться.

В двенадцать часов все будто ножом отрезало — наступило полное затишье. На стоянках скопилось множество машин, водители не спеша закуривали, поздравляли друг друга с Новым годом. В эту минуту за всеми столами произносили первый тост.

Перерыв в работе продолжался, вероятно, с полчаса. Потом снова появились пассажиры. Все уже подвыпившие, шумливые, разговорчивые, они оживленно поздравляли друг друга и шоферов с Новым годом и никуда особенно не торопились. Особенно напряженно Петру Павловичу пришлось работать после двух часов, когда компании гостей стали переходить из одного места в другое или расходиться по домам. Шофер Сокол хорошо знал, сколько происшествий бывает в новогоднюю ночь, и внимание его было напряжено до предела. Он прислушивался к работе мотора, к ходу машины, приглядывался к сигналам других машин и успевал еще отвечать на вопросы пассажиров. Теплые свитеры сейчас казались совершенно лишними — старого Сокола прошибал пот.

Киев праздновал Новый год шумно, широко, размашисто. На всех улицах слышались песни; на Крещатике стало людно, как днем. Даже сильный мороз никого не пугал — по рыхлому скрипучему снегу только приятнее гулять.

Сокол отвез на Лукьяновку трех военных и возвращался в центр по улице Артема. Недалеко от его дома машину остановили новые пассажиры, два молодых человека — один очень высокий, другой пониже.

«Интересно, вернулась ли уже Нина? — подумал Сокол, скосив глаза и безошибочно находя взглядом свои окна. Как раз в это время там вспыхнул свет. — Пришла, значит… Утомилась, должно быть, после своего первого бала».

Он ехал вдоль улицы Артема, не слушая, о чем говорят за его спиной, но вдруг имя «Нина Сокол», произнесенное одним из молодых людей, заставило его насторожиться и прислушаться. Теперь Петр Павлович уже не пропускал ни единого слова.

— Ручаюсь тебе, чем хочешь, — развязно говорил низенький, — что я эту Нину Сокол приберу к рукам в два счета, и никуда она от меня не уйдет. Чемпионка там или не чемпионка — это никакого значения не имеет, все они одинаковые. В ресторан сводишь — и полдела сделано. Знаешь, как мы с ней уже целовались.

— Что ты сказал? — медленно переспросил высокий, как бы постепенно постигая смысл услышанного.

— Я говорю, знаешь, как она целуется? Не знаешь? А я уже знаю!

На мгновение в машине настала тишина. Улица вдруг словно поплыла перед глазами Сокола. Крепко стиснув зубы, он не сказал ни слова, не вмешался, желая узнать все до конца. Вот какой новогодний подарок принесла ему Нина!

«Что же дальше? — думал Сокол. — Говори.., или нет… лучше молчи!»

Дальнейшие события развернулись молниеносно. Позади Сокола раздались две звонкие пощечины, и высокий закричал:

— Я тебя научу, как о девушках разговаривать! Вон из машины! Товарищ водитель, стойте!

— Ты с ума сошел! — завизжал низенький.

Дверцы машины были уже открыты. С каким наслаждением шофер Сокол помог бы выбросить на синий утренний снег этого наглеца! Но высокий пассажир не нуждался в его помощи.

— Влюбленный идиот! — закричал низенький, выпрыгивая из машины. — Все равно я ее…

Последних слов Сокол и Русанов не услышали. Мотор загудел, и машина рванулась вперед.

— Куда теперь? — внезапно охрипшим голосом спросил Сокол.

И вдруг Владимира Русанова, обычно сдержанного и неразговорчивого, словно прорвало. Он не думал о том, что перед ним незнакомый человек, которому, может быть, вовсе не интересно его слушать, — так велика была потребность излить свои чувства.

— Вы понимаете, — горячо заговорил он, — есть одна девушка… — он сам удивился, впервые поняв, что в нем происходит, и решительно добавил: — Да, я ее люблю. А этот «друг», — Русанов презрительно кивнул на пустое место рядом, — врет, будто целовался с ней, по ресторанам водил. Ничего плохого нет, если и водил, но раз такая девушка пошла с тобой, то уважай ее… А он хвастается, грязью обливает. Подметки ее он не стоит! Вот и получил по морде, — уже словно раскаиваясь, закончил Русанов. — Может, и не следовало рук пачкать, но я не сдержался…

— И правильно сделали, — сквозь зубы сказал шофер. — За такое надо морду бить.

Никогда в жизни ему и в голову не приходило, что о Нине кто–нибудь может говорить в таком тоне, как тот побитый, оставленный на заснеженной, еще темной улице пассажир. Шоферу казалось, что на него обрушилась страшная беда, и как с такой бедой жить дальше, он не знал.

— А главное, ведь все врет, подлец, — снова заговорил Русанов. — И как ему…

— А если не врет? — слойно отрывая слова от языка, спросил Сокол.

— Как так не врет? — Русанов не мог даже допустить подобной мысли. — Нет, врет, — убеждая в первую очередь самого себя, решительно сказал он.

Сокол промолчал. Он боялся признаться во всем этому симпатичному и, видно, очень чистому юноше. Старого шофера тронуло то, что он так рьяно встал на защиту Нины, и то, как он говорил потом о своей любви. Хотелось сказать ему что–то теплое, душевное. А над всеми этими мыслями, над чувством симпатии к Русанову и презрения к тому, другому, как темная туча, нависло ощущение тяжелого, непоправимого горя.

Ему захотелось как можно скорее очутиться дома, увидеть Нину, поговорить с ней. Что он ей будет говорить, Сокол еще не знал, но в эту минуту оставаться одному было невыносимо. Он гнал машину все быстрее и быстрее и чуть не проехал мимо дома на бульваре Шевченко, номер которого назвал ему пассажир.

А когда Русанов, выходя из машины, протянул ему деньги, старый шофер неожиданно сильно и сердечно стиснул его большую руку. И Русанова ничуть не удивило это выражение приязни.

— С Новым годом! — голос Сокола задрожал. — Желаю вам много счастья.

— С Новым годом! — чувствуя теплоту и искренность этого пожелания, улыбнулся Русанов.

Дверца захлопнулась, и машина двинулась вдоль бульвара вниз. Русанов поглядел ей вслед, потом быстро взбежал наверх. Если б не этот отвратительный разговор с Косенко, он был бы совершенно счастлив. Ростислав врет, это ясно, но все же его слова неприятно царапают сердце. Нет, лучше думать о Нине, о том, что скоро они опять встретятся… От этой мысли у Русанова сделалось тепло на душе, и неприятный разговор стал забываться.

На цыпочках, чтобы не разбудить мать, он вошел в теплую полутемную комнату.

А Петр Павлович Сокол тем временем гнал машину в гараж. Какие–то веселые ранние пассажиры махали ему руками — он промчался мимо, не обратив на них внимания. Скорее сдать машину — и домой. Ему казалось, будто Нине угрожает неведомая опасность, и надо было торопиться изо всех сил, чтобы отвратить ее.

Дежурный по гаражу даже подумал, не выпил ли, грешным делом, старый Сокол — очень уж странный вид был у него. Но машина, счетчик, деньги — все оказалось в образцовом порядке.

«Наверное, просто устал старик», — сочувственно подумал дежурный.

Из гаража выходили машины первой смены. Шофер–приятель подвез Сокола. В ранний час, когда только начал нарождаться первый день нового года, Петр Павлович вернулся домой.

В обеих комнатах еще царили тишина и сонный покой. Спала Степанида Павловна; с узенькой кровати доносилось ровное дыхание Нины. Сейчас даже этот покой показался Соколу угрожающим. Он взял стул, поставил его у кровати Нины, сел и затаив дыхание всмотрелся в розовое лицо дочери. Вот она вздохнула глубже, улыбнулась во сне так счастливо, беззаботно… Что же ему сделать, чтобы никакое зло не коснулось ее маленького сердца?

В комнате было тепло, и только сейчас Сокол почувствовал, что на нем сказывается целая ночь напряженной работы. Сон тяжело наваливался на плечи, клонил седую голову, но Сокол не поддавался, все смотрел на девичью кровать и думал, думал, думал…

Он проснулся от неудержимого звонкого смеха. Встрепенулся, испуганно оглядел комнату, не понимая, почему сидит на стуле. В окна, до половины покрытые фантастическими морозными папоротниками, светило ясное зимнее солнце.

Нина лежала на кровати и заливалась смехом. Ощущение счастья, охватившее ее на вечере в университете, еще не прошло и, может быть, уже никогда не пройдет. А отец так смешно спит на стуле! Но почему он не лег в кровать? Почему у него такой растерянный и встревоженный взгляд? Что случилось?

Сразу перестав смеяться, Нина спросила об этом отца.

— Ничего особенного не случилось, — буркнул в ответ Сокол.

Сейчас, когда в окно светило солнце, ночное происшествие стало казаться ему уже не таким ужасным. Перед тем, как говорить с дочерью, надо хорошенько подумать.

Он пошел в ванную, вымылся, побрился и, вернувшись, застал на столе завтрак. Скоро прибежала и Нина, свежая, сияющая, как солнышко. Ну, как заговорить с ней о таких мерзостях?

Но ничего не поделаешь, сказать нужно! И после завтрака, закурив папиросу, Сокол рассказал дочери все, ничего не прикрашивая и стараясь быть абсолютно точным.

— Так, дочка, про тебя говорят, — закончил он. — Думается мне, бранить тебя не за что, ничего пока не случилось плохого. Но недаром приходится говорить «пока». Значит, могло бы и случиться. И, наверное, во всем этом есть и твоя вина. Когда выбираешь себе друзей, думай, кого выбираешь. — Он умолк, глядя на дочь, и ему стало жаль ее — так изменилось вдруг счастливое лицо Нины.

Она слушала и не верила своим ушам. То, что говорил отец, ужасно, невероятно, слова его потрясли ее до глубины души. Но что она может возразить, как опровергнуть их? Будь это не отец, а кто–нибудь другой, она просто не поверила бы, гордо тряхнула бы головой и постаралась забыть об этом неприятном разговоре.

Но ведь это говорит отец, и, видимо, ему самому нелегко, и на Нину нахлынуло ощущение огромной жгучей обиды.

Когда Сокол заговорил о ее вине, Нина хотела рассердиться, но не смогла. Ну, конечно, она виновата. Ведь она принимала ухаживания Косенко, нисколько не любя его, только назло Русанову! Вот теперь надо за это расплачиваться… Отец ошибается, с ней ничего не могло бы случиться… А вдруг могло бы? Ах, даже подумать страшно!

А как же Русанов? Она ведь его любит, вчера она поняла это совершенно ясно. И какой же он молодец, Русанов, не стерпел, бросился ее защищать — за одно это его можно полюбить. Но нет, ни разговоров, ни мыслей о любви больше не будет. Все испорчено, опозорено, и вспоминать обо всем больно и стыдно…

Нина уткнулась лицом в подушку и горько заплакала. Да, теперь она уже научена жизнью. Отныне она будет только работать, заниматься своим делом, она станет чемпионкой, журналисткой, она станет знаменитой.

Конечно, она тоже виновата, что и говорить! Но ведь понять свою вину и сделать из этого выводы — значит в какой–то степени искупить ее. Все ясно. Ничего подобного в ее жизни никогда не повторится.

Целый день она просидела дома, тихая, задумчивая, а перед ужином сказала отцу:

— Папа, я очень виновата и понимаю это, Можешь быть уверен, я больше никогда…

Сокол засмеялся:

— Ой, не зарекайся!..

— Нет, поверь мне, пожалуйста.

Нина произнесла эти слова так твердо и убежденно, что Сокол не позволил себе снова рассмеяться. Значит, первая опасность предотвращена. Придет время, и все станет на свое место. Однако его не оставляли беспокойные мысли о не всегда ему понятных настроениях дочери и о ее характере.

— Нина, вот я смотрю, у тебя вроде нет подруг в университете. Почему это? — вдруг спросил он. — Когда в школе училась, их было сколько угодно, а тут я что–то ни одной не вижу.

Вопрос этот застал девушку врасплох.

— Я об этом как–то не думала, — смутилась она.

— А ты подумай. Может, ты уже стала такой знаменитой спортсменкой, что и подруги тебя боятся?

Вот тебе и новогодний праздник! И что это отец в последнее время вздумал мучить ее какими–то тревожащими душу горькими вопросами? Хорошо, ей и в самом деле нужно об этом подумать.

Целых три дня томился нетерпением Владимир Русанов, а потом разрешил себе пойти в университет. Он нашел массу причин для этого посещения, и деловых и личных. Ему надо было договориться с Максимовым о будущих соревнованиях и… ему необходимо увидеть Нину, ибо сейчас ни одна даже самая простая формула не лезет в голову.

Они встретились в коридоре, недалеко от деканата филологического факультета. Коридор был светлый, со множеством окон, выходящих в квадратный внутренний университетский двор. Тут никак не скроешь выражения лица. €)ба взволновались, увидев друг друга. Но в ту же секунду Нина вспомнила разговор с отцом, и волнение исчезло, уступив место холодной решимости.

— Здравствуйте, — улыбнулся Русанов, — как я рад, что сразу же нашел вас!

— Разве вы искали меня? — сухо осведомилась Нина.

— Да… то есть нет, — смутился Русанов. — У меня тут дела… надо договориться о встрече баскетболистов.

Нина отлично понимала, что баскетбол сейчас совсем не интересует Русанова и пришел он сюда из–за нее.

— А вам разве не хотелось встретиться со мной? — неожиданно спросил Русанов.

Нина вспыхнула. Значит, Русанов такой же самоуверенный, как и все остальные, как Косенко! Один вечер всего потанцевала с ним, а он уже воображает, что покорил ее на всю жизнь. И, может быть, даже думает, как Косенко, что ему ничего не стоит одержать над ней полную победу? «Ну, погоди, я тебя проучу», — со злостью думала Нина. Теперь она не прощала ничего.

— Я попрошу вас запомнить, — холодно произнесла она, — что у меня нет решительно никаких оснований желать встречи с вами, тем более, что эти встречи не доставляют мне никакого удовольствия. Всего хорошего.

С неприступным видом она пошла к выходу, а ошеломленный Русанов так и остался стоять у стены.