***

Снова и снова спускаясь в забой,

шахтёры солнце берут с собой.

Если крайним окажется этот раз,

будет на вечность солнца припас.

И каждый раз опускаясь ко дну,

будто солдаты землицу родную,

проверяют – кабы не уронить —

не хотят пропадать в темноте одни.

А ниже уже ни звука не слышно,

на крышке лазурной тусклая вспышка.

Блестит механизмов искрящийся хром,

а вверху – обрывки белых бахром.

Стаханить в грязи – удел землекопий,

работать сильней себя вполтора.

Есть на небе, наверно, Соломоновы копи,

там тоже пашешь на дядю как раб.

Тысячи ангелков и амуров

гибнут там, в рудниках и на приисках.

Кирок стук, и гуденье пчелиное буров —

всё за тем, чтобы золото выискать.

Между ними слова как собачий лай,

замолчишь – и слабость, зараза, взяла,

По ладони наждак, рукоять кайла

измозолила и иззанозила.

Вынимают один самородок-луч,

размером с игольное ушко.

И это на тонну породы туч,

а устал, считай, по макушку.

На центнер – не тонну, пардон, виноват,

только смысла осталось как было.

Сколько можно уныло грязь промывать,

уж отвалятся пальцы стылые.

И каждый желал бы вот тут упасть,

и упали, если б могли бы.

Но надсмотрщик, норма, стальная пасть,

больше золота нужно на нимбы.

Здесь, как везде, благородный металл

к добытчику неблагодарен.

Вроде кровью кропил, потел, добывал,

а не видишь зарплаты годами.

Истолчены, в порошок перемолоты,

и брошены в домну шихтой.

Ради злозолота, ради мозолота,

кто же их спросит, их-то.

На небе закон уж давно как попран.

Чёрным, червивым червонцем,

поднимают на небо краны и копры,

ублажённое жертвами солнце.

И смотрят на небо лица чумазые,

и подёрнуты лица немой виной —

знают те, у которых солнце за пазухой,

какой добыто оно ценой.