Похороны закончились, гости разошлись, и Оса осталась одна в отцовской хибарке. Заперла дверь – ей хотелось побыть в одиночестве и подумать о брате. Сидела и вспоминала – что малыш Мате сказал тогда-то, что он сделал тогда-то. Одно воспоминание сменяло другое, и она просидела за столом весь вечер и половину ночи. И чем больше думала, тем яснее понимала, как тяжело ей будет без него жить. Под конец положила голову на стол и горько разрыдалась.

– Что я буду делать без Матса? Что я буду без него делать? – всхлипывала Оса.

Было уже поздно, день выдался очень трудный, и неудивительно – в конце концов ее сморил сон. И еще менее удивительно, что приснился ей тот, о ком она думала, – малыш Мате. Он сидел за столом, совершенно живой.

– А теперь, Оса, ты должна найти папу, – сказал он.

– Как я его найду, если знать не знаю, где искать?

– За это не беспокойся, – улыбнулся Мате. – Я пошлю к тебе кое-кого, и он тебе поможет.

И не успел малыш Мате произнести эти слова, в дверь постучали. Постучали по-настоящему. Не то чтобы ей приснилось. Но она была так увлечена своим сном, так рада была видеть живого Матса, что не могла отличить сон от яви. И пошла открывать с одной-единственной мыслью: вот и пришел посланец от Матса.

Если бы за дверью стояла медсестра Хильма или кто-то еще из тех, кто помогал ей с похоронами, она бы сразу поняла, что это уже не сон. Но перед ней стоял гном. Крошечный гном, чуть выше щиколотки. Она вышла с ним во двор.

Несмотря на позднюю ночь, на улице было совсем светло, и Оса сразу его узнала – это был тот самый гномик, на которого они с Матсом уже натыкались пару раз во время своего паломничества к отцу в Лапландию. Она каждый раз пугалась чуть не до обморока. Она испугалась бы и сейчас, если бы не была уверена, что спит.

Вдруг ей пришло в голову, что никого другого Мате и не мог послать ей на помощь.

И не так уж была неправа, потому что гномик сразу заговорил про ее отца. Он заметно обрадовался, что при виде его она не выказывает никакого страха, и очень коротко рассказал, где находится ее отец и как до него добраться.

Пока гномик говорил, Оса начала просыпаться. Реальность постепенно вытесняла сон, а когда он закончил, уже сообразила, что разговаривает с существом из другого, потустороннего мира. И тут ее охватил панический страх. Она бросилась в дом и захлопнула дверь, успев только заметить, как изменился гномик: только что был весел и спокоен, и вдруг лицо его исказила гримаса боли и отчаяния.

Оса не сразу пришла в себя после пережитого ужаса. Бросилась в постель, натянула на голову одеяло и старалась унять дрожь.

Успокоившись, она поняла, что этот страшный гномик всего лишь хотел ей помочь. Никаких дурных намерений у него не было, это же ясно. И на следующее же утро она начала действовать – точно так, как он сказал.

В нескольких десятках километров от Мальмбергета, на западном берегу озера Луоссаяуре, расположилось маленькое стойбище саамов. А на южном берегу высилась огромная скала под называнием Кирунавара, и эта скала, как говорили, состояла из сплошной железной руды. Мало того, в скалах на северо-восточным берегу тоже нашли богатые залежи железа. И сейчас сюда из Йелливаре тянули железнодорожную линию, а у подножия Кирунавары построили поселок для рабочих и инженеров, вокзал и даже гостиницу – надо же им всем где-то жить, когда всерьез начнется добыча руды. Дома новенькие, добротные, и весь поселок получился веселый и даже красивый. Если, конечно, не считать, что расположился он настолько далеко на севере, что даже на ко всему привыкших скрюченных полярных березках первые листочки появлялись только ко дню летнего солнцеворота.

Зато с запада никаких гор не было, и именно здесь две саамские семьи поставили свои чумы. Они пришли сюда всего-то с месяц назад, но строительные работы у саамов много времени не требуют: им не надо ничего взрывать, не надо рыть котлован и закладывать фундамент. Выбрали место, вырубили пару кустов ивняка, срезали две-три кочки. И не надо проводить долгие часы, валить лес, обтесывать бревна и укладывать их в венцы, не надо ставить стропила и крыть крышу, не нужно обшивать изнутри стены струганой доской, не нужно вставлять оконные рамы и двери, и уж подавно не нужно никаких замков и ключей. Вбили под углом несколько жердей в мерзлую почву, натянули оленьи шкуры. Остается меблировка, но и с этим все просто: самое важное – постелить на землю еловый лапник и закрепить на верхушке одной из жердей цепь. На цепи будет висеть котел, а в котле – вариться оленье мясо. Дом готов!

На противоположном берегу озера кипела работа – люди торопились достроить дома до начала полярной зимы. Они с удивлением поглядывали на саамов – много сотен, если не тысяч лет кочуют они по тундре, но им даже в голову не приходит, что нужна более надежная защита от лютых полярных морозов, чем несколько шестов, обтянутых тонкими оленьими шкурами.

А саамы, в свою очередь, дивились на приехавших. Зачем столько тяжелой работы, столько усилий, когда для жизни нужно очень мало: несколько оленей и хороший чум.

Как-то под вечер зарядил такой дождь, что даже саамы, которые почти все время проводили в тундре, забились в чум. Все, сколько их было. Сидели у огня и пили горячий кофе.

Раз кофе – значит, разговоры. Не часто удается собраться всем вместе.

В самый ливень с другой стороны озера подошла лодка. Из нее вылезли молодой рабочий и девочка лет тринадцати – четырнадцати. Собаки бросились к ним с веселым лаем. Хозяин высунул голову из чума – посмотреть, кого они встречают. И обрадовался – это был большой их друг, приветливый и словоохотливый парень, который к тому же немного говорил по-саамски.

– Угадал, Сёдерберг! – крикнул хозяин и засмеялся. – Кофе горячий. Лезь в чум скорее, а то промокнешь.

– Уже промок, – усмехнулся рабочий.

– А промок – обсохнешь. В такую погоду люди кофе пьют, а не лодки гоняют. Расскажи нам что-нибудь новенькое.

Рабочий нагнулся и пролез в чум. Со смехом и толкотней для него и девочки освободили место у очага в и без того уже забитом людьми чуме. Он тут же начал болтать с хозяевами по-саамски. Девочка не понимала ни слова, сидела и вертела головой. Все было для нее новым – и саамские мужчины, и женщины, и их пестрые нарядные одежды, и дети, и собаки. Очаг посреди чума, огонь и дым, помятый медный кофейник, стены из шкур, деревянные инструменты – ничего подобного она в жизни не видела.

И тут же опустила глаза – заметила, что на нее смотрят. Наверное, Сёдерберг сказал им что-то, потому что все, и мужчины, и женщины, как по команде, вынули изо рта короткие трубки и посмотрели на нее. Сидевший рядом с ней оленевод одобрительно похлопал ее по плечу и сказал по-шведски:

– Бра, бра…

Что значит «хорошо, хорошо».

Женщина налила кружку кофе. Нелегко, наверное, было передать горячий кофе в такой тесноте, но кружка оказалась у нее в руках. А мальчик-саам, примерно ее же возраста, протиснулся и лег рядом, не отрывая от нее глаз.

Не надо знать язык, чтобы понять, что Сёдерберг рассказывает хозяевам про ее скитания, про то, какие торжественные похороны устроила она погибшему брату. Но лучше бы он не рассказывал, а просто попросил их помочь найти отца.

Гномик сказал, что отец ее у саамов, на западном берегу Луоссаяуре, и она попросилась в кабину паровоза товарного поезда – пассажирские в Кируну еще не пустили. В Кируне ей все старались помочь – и рабочие, и десятники. В конце концов инженер вызвал Сёдерберга, говорившего по-саамски, и послал его сюда, спросить насчет отца девочки. Она надеялась, что, как только лодка причалит к берегу, сразу увидит отца, но его и здесь не было. Только саамы.

Она не столько прислушивалась к разговору на непонятном языке, сколько исподтишка наблюдала за лицами. И Сёдерберг, и саамы с каждой минутой становились все серьезнее, с их лиц исчезли обязательные у саамов улыбки. Время от времени хозяева покачивали головами и постукивали пальцем по лбу, будто говорили о каком-то помешанном. И ей стало очень страшно. Она уже не смогла удержаться и спросила Сёдерберга, что они знают о ее отце.

– Говорят, пошел ловить рыбу, – пожал плечами Сёдерберг. – Они не уверены, что вернется сегодня, но как только дождь поутихнет, пойдут искать.

И повернулся к хозяевам. Ему очень не хотелось, чтобы Оса продолжала расспрашивать его о Йоне Ассарссоне.

* * *

К утру дождь кончился. Сияло солнце, прозрачная лазурь неба простиралась до самого горизонта. Ула Серка, старший в клане, сказал, что сам пойдет на розыски отца Осы.

Но он не торопился. Долго сидел на корточках перед чумом и размышлял, как ему сказать Йону Ассарссону, что его ищет дочь. Важно не испугать, а то еще пустится в бега, как уже бывало. Странный человек, боится детей. Говорит, не может на них смотреть, сразу такая тоска – сил нет.

Ула Серка размышлял, а Оса разговаривала с Аслаком, тем мальчиком, что накануне так пристально на нее смотрел. Аслак учился в школе и неплохо говорил по-шведски. Рассказывал ей, как живут саамы в Лапландии, и каждую минуту заверял, что лучше жизни нет и быть не может. Осе, наоборот, показалось, что не может быть хуже.

– Ты не понимаешь, – сказал Аслак. – Останься с нами на неделю, и увидишь, что счастливее людей на всей земле нет.

– Если я останусь на неделю, тут вы меня и похороните – задохнусь насмерть от дыма в вашем чуме, – поддела его Оса.

– Не говори так! Ты ничего про нас не знаешь. Я расскажу тебе кое-что, и ты поймешь, что чем дольше ты у нас побудешь, тем больше тебе будет нравиться наша жизнь.

И рассказал Осе про страшную эпидемию черной смерти, чумы, которая свирепствовала в Швеции много лет назад. Он не знал, дошла ли зараза до тех мест, где они кочуют сейчас, но в Йемтланде люди мерли как мухи. Из саамов, что жили там в лесах и горах, уцелел только паренек пятнадцати лет, а в шведских селениях умерли все, кроме одной девушки. Ей тоже было пятнадцать.

И он, и она бродили всю зиму, все надеялись найти кого-то в живых, а по весне встретились, продолжил рассказ Аслак. Девушка попросила юношу, чтобы он проводил ее на юг, где живут люди ее племени. Не могу, сказала она, оставаться в Йемтланде, здесь одни пустые хутора. Все умерли.

– Я провожу тебя, куда ты хочешь, – ответил он, – но только к зиме. Сейчас весна, и мои олени уходят в горы. И я ухожу в горы. Ты же знаешь: мы, саамы, должны быть там, где наши олени.

А девушка, надо сказать, была из богатой семьи. Привыкла жить под крышей, спать в пуховой постели и есть белый хлеб. И она с жалостью и презрением относилась к бедным кочевникам, считала, что они, живущие круглый год под открытым небом, должны быть очень несчастны. Но вернуться на свой хутор боялась – там не осталось никого, кроме мертвых.

– Возьми меня с собой, – попросила девушка. – Я же не могу остаться одна. Здесь не услышишь человеческого голоса.

Почему бы не взять? Парень согласился. И они пошли за оленями в горы. Олени торопились – стосковались по сочным горным травам, – и каждый день приходилось делать большие переходы. Даже палатку некогда было поставить, спали прямо на снегу, когда олени останавливались попастись. Животные чувствовали, как суннан, теплый южный ветер, шевелит их мех, и знали, что снег на горных склонах скоро растает. Юноша и девушка спешили за ними по тающему снегу, через сходящие ледники, через заросшие еловые леса. А когда забрались высоко по склону, ельник кончился. Тут росли только кривые, выносливые березы, и им пришлось пару недель ждать, пока сойдет снег ближе к вершине. И двинулись дальше. Девушка жаловалась, задыхалась, говорила, что не вынесет, что ей необходимо спуститься в долину, но упорно шла за ним – знала, что в долине никого нет. Уж лучше так, чем остаться совсем одной.

А когда они достигли горных пастбищ, юноша поставил чум на красивой зеленой поляне рядом с ручьем. К вечеру он поймал арканом олениху, подоил и напоил девушку парным оленьим молоком.

Нашел вяленую оленину и олений сыр, который спрятали здесь оленеводы прошлой осенью. А девочка все жаловалась и жаловалась, все было не по ней. Оленье молоко казалось ей отвратительным, вяленое мясо – жестким, а сыр, по ее мнению, вонял. Она не могла привыкнуть сидеть в чуме на корточках и спать на оленьей шкуре, постеленной на лапник. А паренек в ответ на ее нытье только посмеивался и помогал ей во всем. Он понимал, как непривычна для нее такая жизнь.

Через несколько дней он доил оленя и услышал за спиной тихие шаги.

– Можно, я помогу тебе? – спросила девушка.

Потом попросила научить ее разводить огонь под котелком, варить оленье мясо и делать сыр.

Настали хорошие дни. Погода была прекрасная, еды сколько хочешь. Они ставили силки на птиц, удили в горных ручьях форель и собирали на болотах морошку.

Лето подошло к концу. Они спустились с гор и поставили чум там, где уже начиналось чернолесье. Осень – время забоя, и работы у них было выше головы. Но она уже привыкла, тем более что здесь и еда была получше. Свежее мясо, рыба. А когда началась зима, когда озера одно за другим замирали подо льдом, они откочевали еще восточнее, в густой еловый лес. И опять поставили чум, на этот раз понадежнее. Юноша научил девушку делать нитки из оленьих сухожилий, выделывать шкуры и шить одежду, мастерить из оленьих рогов гребни и другие приспособления, бегать на лыжах и управлять оленьей упряжкой.

И в один прекрасный день на исходе зимы он сказал:

– Теперь я могу проводить тебя к твоему племени.

Она посмотрела на него удивлением:

– Почему ты решил от меня избавиться? Мечтаешь остаться один со своими оленями?

– Я думал, это ты мечтаешь вернуться к своим.

– Я жила вашей жизнью почти год, – сказала она. – Как я теперь могу вернуться к своим? Как я могу жить в четырех стенах, после того как целый год была свободна как птица среди гор и лесов? Не гони меня, позволь остаться с тобой. Вы и в самом деле счастливые люди.

И они прожили вместе всю жизнь. Девушка так и не вернулась к своему роду в долину. «И если ты, Оса, поживешь с нами хоть месяц, тебе уже не захочется возвращаться» – этими словами Аслак, саамский юноша, закончил свою историю.

И в ту же секунду Ула Серка, старейшина рода, вынул изо рта свою трубку и встал. Ула знал шведский язык гораздо лучше, чем притворялся. Он понял рассказ сына от слова до слова. И теперь знал, что сказать несчастному Йону Ассарссону, которого ищет дочь.

Он прошел довольно большой кусок по берегу Луоссаяуре и в конце концов увидел сидящего на камне с удочкой седого, сутулого человека. Весь облик его выражал бесконечную усталость, было в нем что-то щемяще беспомощное. Как будто он когда-то взвалил на себя непосильный груз и не справился с ним. Или пытался решить загадку, которая ему не по зубам. Человек, сломленный жизнью.

– Всю ночь сидел, однако, – сказал Ула по-саамски. – Наверное, клюет хорошо.

Рыболов вздрогнул и поднял голову. Наживки на крючке давно не было, а на берегу ни одной рыбешки. Он суетливо наживил крючок и забросил удочку. Саам присел рядом на траву.

– Поговорить хочу с тобой, – сказал он и опять раскурил глиняную трубку. – Ты ведь знаешь, у меня дочь была, померла прошлым летом. Не хватает ее в чуме.

– Да, знаю, – коротко ответил рыболов, и по лицу его пробежала тень, словно его огорчило напоминание об умершем ребенке. Он совершенно свободно изъяснялся по-саамски.

– Не стоит, думаю, горевать по тому, кого уже нет.

– Не стоит.

– Думаю взять ребенка на воспитание. Как ты считаешь, правильно думаю?

– Какой ребенок, Ула. Какой ребенок…

– Вот и хотел поговорить об одной девочке. – И Ула рассказал рыболову, как в Мальмбергет на своих ногах пришли двое детишек, брат и сестра. Они искали своего отца, а им сказали, что отец ушел куда-то, но должен вернуться. Остались дожидаться, а пока ждали, брата убило при взрыве.

Ула не пожалел слов, чтобы описать собеседнику, как эта маленькая девчушка уговорила весь поселок, даже самого управляющего, помочь ей достойно похоронить братика.

– Ты хочешь взять ее в свой чум, Ула?

– Да… мы все сильно плакали, когда услышали ее историю. Такая хорошая сестра наверняка будет хорошей дочерью. И попросили ее приехать.

Они замолчали. Видно было, что удильщик охотнее всего остался бы один, что он поддерживает разговор, только чтобы не обижать друга.

– Она тоже из вашего племени?

– Нет. Шведка она.

– Наверное, дочка кого-нибудь из приехавших? Ей, значит, не в новинку северная жизнь?

– Издалека пришла, с юга. С братом. – Ула, казалось, не понимал, какое все это имеет отношение к предмету беседы.

А рыболов, наоборот, заинтересовался:

– Тогда не думаю, что ты поступаешь по разуму, Ула. Она ведь не привыкла зимовать в чуме, с этим надо родиться.

– Зато у нее будут хорошие родители, братья и сестры, – упрямо сказал саам. – Лучше мерзнуть, чем быть одинокой.

Рыболов словно вышел из забытья, даже глаза заблестели. Ему почему-то невыносима была сама мысль, что дочери родителей-шведов предстоит жизнь в саамском чуме.

– Ты же сказал, у нее отец в Мальмбергете?

– Отец ее помер.

– А ты точно знаешь, Ула?

– А как же еще? Неужели двое детишек пошли бы пешком через всю страну, если бы отец был жив? Неужели им надо было бы зарабатывать себе на пропитание? Неужели девчушке пришлось бы самой идти говорить с управляющим, если бы отец был жив? Был бы отец жив, он бы сразу нашелся. Вся Лапландия только про нее и говорит, а отец жив и не появляется? Ну, нет. Девочка-то верит, что он жив, а я уверен: помер отец.

Рыболов посмотрел на саама красными, будто он дней десять не спал, глазами:

– А как ее зовут, Ула?

Саам задумался.

– Не помню. Спрошу, как увижу.

– Как – спросишь? Где ты ее найдешь?

– А ее искать не надо. Она у нас в чуме.

– Как, Ула? Ты еще не уверен, что ее отец погиб, а уже взял к себе?

– А какое мне дело до него, даже если он живой? Говорю – умер, а если живой – еще хуже. Сам посуди – отец живой, а до ребенка своего ему и дела нет. Пусть радуется, что другие о ней позаботились.

Рыболов отложил удочку и встал так решительно, будто последние слова саама вдохнули в него жизнь.

– Жив, не жив… все равно не настоящий отец. Может, он какой сумасшедший? Работать не может, как он будет ребенка содержать?

Ула говорил уже на ходу, еле успевая за удильщиком, который шел по берегу широким, быстрым шагом.

– Куда это ты несешься? – спросил саам.

– Хочу глянуть на твою приемную дочь, Ула.

– Это да. Это спасибо. Понравится тебе. Хорошая у меня будет дочка.

Он чуть не бежал за все прибавлявшим шаг удильщиком.

– Вспомнил! – крикнул он и остановился передохнуть. Удильщик обернулся. – Вспомнил! Совсем памяти не стало. Оса ее зовут. Оса Йонсдоттер.

Рыболов ускорил шаг, а Ула был так доволен собой, что морщинистая его физиономия расплылась в хитрой, добродушной улыбке. Впритруску догнал удильщика и взял за рукав. Уже виден был их чум, из него вился дымок.

– Подожди. Девочка пришла в наши края не для того, чтобы я ее удочерил. Она отца пришла искать. Но если не найдет, пусть остается с нами.

Рыболов рванулся к чуму.

Испугался, довольно подумал Ула. Испугался, что я поселю его дочь в нашем чуме.

И когда шахтер из Кируны греб обратно в поселок, в лодке сидели двое. Они прижались друг к другу, словно никогда больше не собирались расставаться даже на минуту. Это были Йон Ассарссон и его дочь. За эти часы они очень изменились. Куда-то подевалась старческая сутулость Йона Ассарссона, он уже не выглядел таким усталым и безразличным, словно получил ответ на давным-давно мучивший его вопрос.

А Оса-пастушка смотрела по сторонам ясными, синими, не по возрасту мудрыми глазами и думала, что наконец-то она нашла кого-то, на кого можно опереться.

И может быть, может быть… может быть, она сумеет, хоть и ненадолго, снова стать маленькой девочкой.