Малыш Мате умер. Никто в это и верить не хотел – несколько часов назад он был здоров и весел. Но поверить пришлось. Он умер, и надо было его похоронить.

Умер он рано утром. Никто, кроме его сестры Осы, не видел, как он умирает.

– Не надо никого звать, – попросил Мате. – Хорошо, что я умираю не от той болезни, правда, Оса?

Оса промолчала.

– Неважно, что умираю, главное, умираю не так, как мама и другие. Если бы я умер от той же болезни, отец ни за что бы не поверил, что это не проклятие, а обычная зараза. А теперь поверит.

Закрыл глаза и умер. Оса долго сидела у кровати и думала, как много пришлось пережить ее маленькому братику за его короткую жизнь. На десяток взрослых хватило бы. И все невзгоды сносил он с терпеливым мужеством, как взрослый. И даже не каждый взрослый. А его последние слова… То же мужество, та же стойкость и забота о других. Мате заслужил, чтобы его похоронили, как взрослого, достойного человека.

Оса понимала, что устроить такие похороны почти невозможно, но надо сделать все. Ради малыша Матса она сделает все, что возможно и невозможно.

Умер малыш Мате в Лапландии, на большом руднике под названием Мальмбергет. Довольно странное место.

Она даже не знала точно, сколько они шли через сплошные, нетронутые человеком леса. Много дней и недель не видели они полей и лугов, не видели домов и церквей – только крошечные почтовые будки. Наконец, пришли в большой приход Йелливаре – с церковью, вокзалом, судебной палатой, аптекой и даже гостиницей. Самая середина лета, но на зеленых склонах горы, под которой расположился поселок, белели снежные островки. Удивительно, все дома в Йелливаре были новыми, большими и хорошо построенными. Если бы не белые кляксы снега на горах и кое-где в низине, дети ни за что бы не подумали, что пришли на крайний север, в самый центр Лапландии. Но отца надо было искать не в Йелливаре, а в Мальмбергете, еще дальше на север.

В Мальмбергете все было по-другому.

Люди давно знали про богатые залежи железа в горах, но добыча началась всего несколько лет назад, после того как сюда проложили железнодорожную ветку. И хлынули люди. Работа была для всех, а жить негде. Пришлось строиться самим. Кто-то построил срубы из неокоренных бревен, другие громоздили хибары из ящиков и пустых коробок из-под динамита – их складывали друг на друга, как кирпичи. Теперь-то появились и настоящие дома, но от этого самодельный шахтерский поселок выглядел не менее странно. Кварталы светлых, красивых вилл, где жили инженеры и управляющий, и тут же нелепые самодельные хижины. Даже не хижины, а сараи. Жилья на всех не хватало.

Железная дорога, электрическое освещение, мастерские; в глубь горы по туннелю, освещенному лампочками, ходит небольшой трамвай, возит рабочих. На станции все время суета – грузят и отправляют поезда с рудой, подходят новые со строительными материалами и оборудованием. Их надо разгрузить и отправить в обратный путь уже с рудой. А вокруг – дикие, необжитые просторы. Никто не рубит лес, никто ничего не сажает, никто ничего не строит. Бескрайняя тундра и саамы со своими оленями.

Оса долго сидела около умершего брата и думала, думала… Странное место и такая же странная жизнь. Казалось бы, все в порядке, люди работают, даже трамвай ходит. Но что-то есть во всем этом дикое и нескладное. Хотя… кто знает. Самые нелепые замыслы иной раз оборачиваются неожиданной победой.

Взять хоть их историю: явились сюда, как с луны свалились, и начали всех расспрашивать, не знают ли они рабочего по имени Йон Ассарссон, у него еще такие сросшиеся брови. Эти самые сросшиеся брови и были главным отличием Йона Ассарссона – люди легко запоминали его лицо. И кое-кто и вправду вспомнил. Да, работал такой у нас, но потом ушел. С ним и раньше бывало: нападет тоска, и он исчезает. Но всегда возвращается. И все были уверены: и на этот раз вернется. Неделя, две – и вернется. А вы в его хибаре пока живите, она все равно пустая. Пришла женщина, открыла ключом отцовское жилище. Никто даже не спросил, как они сюда добрались, никто не удивлялся, что их отец ни с того ни с сего ушел в тундру. Пришли детишки пешком из Смоланда, ну что ж, пришли – значит пришли. Живое дело. Здесь вообще никто и ничему не удивлялся. Жили, как кому в голову взбредет.

Оса уже решила, как устроить похороны. В прошлое воскресенье она видела, как хоронили маркшейдера. Его отвезли в церковь в кибитке самого управляющего, за гробом шла длинная процессия шахтеров. После речи пастора все попрощались с усопшим, положили цветы, а на кладбище играл оркестр и пел хор. А когда тело предали земле, всех пригласили на поминальный кофе. Столы накрыли в школе.

Вот так она и хотела бы похоронить своего брата, малыша Матса.

Она так об этом мечтала, так живо представляла себе торжественную и печальную процессию. Ей стало очень горько – вряд ли получится. Не потому, что у них не хватит денег, – нет, они скопили достаточно, на хорошие похороны хватит. Беда в том, что взрослые не принимают детей всерьез. Она сама всего на год старше погибшего Матса, и вот он лежит перед ней, такой маленький, такой хрупкий. И она ведь тоже ребенок. И взрослые наверняка откажут устроить настоящие похороны, скажут: он всего-навсего ребенок, он еще ничего такого не сделал, чтобы заслужить пышное погребение. И ты тоже ребенок. Всего-навсего. Не приставай.

Первой, с кем Оса заговорила о похоронах, была медсестра Хильма. Она пришла почти сразу. Узнала, что Матса не стало, и пришла. Впрочем, другим и кончиться не могло. Мате накануне пошел прогуляться на рудники, и его угораздило оказаться под штольней, где работали взрывники. Как раз в этот момент взорвали очередную шашку, и одним из камней накрыло Матса. Он долго лежал без сознания, и никто не видел, как все произошло. И так бы и лежал, если бы взрывников, расчищавших вход в штольню после взрыва, не позвал на помощь горный гном. Они так и рассказывали: горный гном. Мальчонка высотой в ладонь появился на краю штольни и отчаянно закричал:

– Торопитесь же! Он истекает кровью!

Шахтеры посмотрели вниз и увидели. В ужасе отнесли мальчика домой, но было уже поздно. Он потерял слишком много крови.

Медсестре было очень не по себе.

«И что я буду делать с этой нищей девочкой? – думала она, открывая дверь. – Чем я могу ее утешить?»

К ее удивлению, утешать никого не потребовалась. Оса была совершенно спокойна. Она с сухими глазами помогла медсестре сделать все, что нужно, и заговорила, стараясь, чтобы слова ее звучали весомо, торжественно и убедительно.

– Когда из жизни уходит такой человек, как Мате, – сказала она негромко, – долг наш в первую очередь не показывать свое горе, а отдать ему все возможные почести. У меня впереди вся жизнь, чтобы его оплакивать. А сейчас важно устроить настоящие похороны. Я умоляю вас мне помочь.

Она всхлипнула, но лицо ее тут же окаменело.

«Какое счастье для бедной девочки – найти утешение в похоронах брата», – подумала медсестра и пообещала сделать все, что может.

Для Осы это было очень важно. Она даже решила, что цель почти достигнута, потому что Хильма пользовалась в поселке большим авторитетом. На рудниках, где без взрывов и дня не обходилось, от несчастного случая не застрахован никто, поэтому все старались услужить единственной медицинской сестре. Только она в таких случаях и могла чем-то помочь.

И нечему удивляться, что, когда Хильма обошла шахтеров и попросила прийти на похороны малыша Матса в воскресенье, никто не посмел отказаться. Конечно, раз сестра считает, что так нужно, обязательно придем.

Хильме удалось даже организовать, чтобы на похоронах играл духовой квартет и пел небольшой хор. Что касается поминального кофе, она не стала просить директора школы – погода стояла ясная, и решено было накрыть на лужайке. Монахи из монастыря предложили стол и скамейки, а владельцы лавок помогли с посудой. Жены рудокопов, у которых в сундуках лежало множество бесполезных для шахтерской жизни вещей, обещали принести красивые скатерти.

Сладкие сухари и крендельки заказали у пекаря в Будене, а традиционные поминальные карамели в черно-белых обертках – в кондитерской в Лулео.

Во всем Мальмбергете только и говорили, что о предстоящих похоронах. Наконец новость дошла и до самого управляющего рудниками.

Когда он услышал, что пятьдесят шахтеров собираются провожать в последний путь двенадцатилетнего мальчонку, нищего бродяжку, он тут же решил, что все посходили с ума. И хор, и музыка, и еловый лапник на могиле, и конфеты аж из Лулео! Чушь какая-то. Он вызвал медсестру и велел все отменить.

– Вы что, хотите окончательно разорить бедную девочку? – спросил он строго. – Ее-то я понимаю, но вы же взрослые люди! Не смешите народ.

Управляющий вовсе не был злым человеком или самодуром. Он говорил с медсестрой Хильмой совершенно спокойно. Никаких песнопений, никакой музыки. Девять-десять человек пусть проводят гроб, и хватит. И медсестра не стала возражать – умом она понимала, что управляющий прав. Слишком большая суета из-за нищего мальчонки. Сострадание состраданием, но надо знать и границы. Слишком уж подействовали на нее слова сестренки погибшего мальчугана, теперь она это понимала.

Она с тяжелым сердцем пошла в трущобный район, где стояла хибара Йона Ассарссона. По пути встретила пару шахтерских жен, рассказала, в чем дело, и те немедленно согласились с управляющим. Слишком много чести нищему мальчугану. Девочку, понятно, жалко, но нельзя же, чтобы она навязывала целому поселку свои капризы. Управляющий прав – надо все отменить.

Женщины есть женщины, и через полчаса новость знал весь поселок. Никаких торжественных похорон малышу Матсу. И все согласились – да, пожалуй, так и лучше.

И только один человек остался при своем мнении. Оса-пастушка.

Нелегко было медсестре с ней говорить. Оса не плакала, не умоляла, не жаловалась, но уломать ее было невозможно. Я не просила управляющего о помощи, сказала она. Это не его дело. Он не имеет никакого права запретить ей похоронить своего брата так, как она считает нужным.

И только когда женщины объяснили ей, что на похоронах никого не будет, потому что люди не решаются идти против воли главного начальника, она поняла, что без его разрешения ничего не получится.

Оса помолчала. Потом решительно поднялась с места.

– Куда это ты собралась? – спросила медсестра Хильма.

– К управляющему. Что мне остается делать?

– И думаешь, он тебя послушает? Даже не надейся.

– Малыш Мате хотел бы, чтобы я к нему пошла. Управляющий должен знать, каким человеком был малыш Мате.

Оса привела себя в порядок и направилась к управляющему.

Думаю, многие понимают – совершенно безнадежное предприятие. Переубедить самого управляющего, хозяина поселка! Заставить его отменить принятое решение! За ней потянулась небольшая свита – медсестра Хильма и несколько женщин. Они шли на расстоянии – им важно было убедиться, хватит ли у Осы смелости явиться к управляющему.

Оса шла по самой середине улицы, и было в ней что-то, что заставляло случайных прохожих уступать ей дорогу. Она шла неторопливо и гордо, как девственница идет к первому причастию. На голову повязала доставшийся от матери черный шелковый платок, в одной руке свернутая салфетка, а в другой – корзина с деревянными игрушками, которые не успел доделать Мате.

За ней бежали дети и спрашивали:

– Куда ты, Оса? Куда ты?

Она не отвечала. Скорее всего, просто не слышала. Дети продолжали бежать за ней и спрашивать, и тогда одна из женщин крепко схватила первого попавшегося мальчишку за руку и произнесла страшным шепотом:

– Оставьте ее в покое! Она идет к управляющему! Хочет попросить, чтобы ее брата, малыша Матса, похоронили по всем правилам, как взрослого.

Дети онемели от изумления – надо же, к самому управляющему! – и присоединились к остальным. Шли молча, в некотором отдалении от Осы.

Было уже шесть часов вечера, работы на руднике закончились. И когда Оса приближалась к конторе, на улицу вывалило сразу несколько сот шахтеров. Они торопились домой к женам и детям, чуть не бежали. Но, увидев Осу, почувствовали: происходит что-то необычное.

На вопрос, куда она направляется, Оса промолчала. За нее ответил кто-то из ребятишек – выкрикнул тонким голоском, куда и зачем идет Оса.

Рабочие переглянулись – надо же! Совсем девчонка, откуда такая смелость! И многие присоединились к кучке любопытных, так что теперь за Осой шла целая толпа.

Она вошла в здание конторы – управляющий обычно задерживался на работе, и Оса была уверена, что он на месте. Но успела в последний момент – управляющий уже надел шляпу и с тростью в руке направлялся к выходу, предвкушая домашний ужин.

– А ты кто такая? – спросил он, увидев маленькую девочку с необычно серьезным и даже торжественным выражением лица и с траурной повязкой на голове.

– Мне надо поговорить с самим управляющим.

– Вот оно что… ну что ж, заходи. – Он повернулся и зашел в свой кабинет.

Даже дверь забыл закрыть – видно, уверен был, что речь идет о какой-нибудь детской ерунде. Забыл и забыл, но по этой случайности те, кто успел вслед за Осой протолкнуться в приемную, слышали весь разговор от слова до слова.

Она сдвинула на затылок черный платок и посмотрела на управляющего своими круглыми детскими глазами так серьезно, что у того защемило сердце.

– Малыш Мате погиб, – сказала она, и голос ее дрогнул.

Управляющий только сейчас сообразил, что это за девочка и по какому делу она пришла.

– Ага… вот ты кто, – сказал он ласково. – Ты напрасно заварила кашу, деточка. Это очень дорогая затея. Жаль, что вы уже успели так много сделать. Если бы мне сказали раньше, я бы сразу все это отменил.

У девочки чуть дрогнуло лицо. Управляющий решил, что она сейчас разрыдается, и приготовился ее утешать.

Но она не заплакала, а сказала вот что:

– Я прошу у господина управляющего разрешения рассказать ему немного про покойного Матса.

– Я уже слышал вашу историю, – мягко возразил управляющий. – Не думай, пожалуйста, что мне вас не жалко. Я просто стараюсь сделать, как для тебя будет лучше. Он же был всего-навсего маленький мальчик.

Оса выпрямилась, и глаза ее налились пронзительным льдистоголубым сиянием. Управляющей вздрогнул, будто его толкнули.

– Маленький мальчик? – спросила она очень тихо. – Матсу не исполнилось и девяти лет, когда мы потеряли и отца и мать. На него легли все заботы. Он никогда, слышите, никогда в жизни не просил милостыни. Даже поесть не просил, хотя иной раз бывало еще как голодно. Он всегда за все платил, говорил, что недостойно мужчины получать подачки. Он ходил по хуторам, покупал масло и яйца, продавал их на фабрику, и вел он дело не как маленький мальчик, а как опытный, честный и заслуживающий доверия купец. Он никогда ничего не терял, никогда не прятал от меня выручку, все отдавал мне. И даже когда пас гусей, обязательно брал с собой ножик и чурки, делал игрушки на продажу, ни минуты не сидел без дела, как настоящий мужчина. – Оса со стуком поставила на стол корзину с недоделанными игрушками. – Он ходил, как я уже сказала, по хуторам, и крестьяне посылали с ним друг другу большие деньги, потому что доверяли Матсу, как самим себе. И вы были неправы, господин управляющий, когда назвали его маленьким мальчиком, потому что немногие взрослые…

И тут Оса осеклась. Она увидела, что управляющий ее не слушает, а смотрит в пол и с нетерпением ждет, когда она закончит. Она шла сюда и думала: я могу так много рассказать про моего любимого братика! Не может мой рассказ не подействовать на управляющего, не каменное же у него сердце. А сейчас вдруг поняла – все было напрасно. Как же ей убедить этого равнодушного дядьку, что Мате заслужил такие же почести, как взрослый, много поживший человек?

– Я ни у кого ничего не прошу, – упавшим голосом сказала она. – Я заплачу за все сама…

И тут управляющий поднял голову и посмотрел Осе в глаза. Долго смотрел и долго оценивал ее слова. Тот, кто распоряжается многими судьбами, обязан разбираться в людях. Он вспомнил, через что пришлось пройти этим бедным, но гордым детям, как они потеряли всю семью, родителей, сестер и братьев. И вот стоит перед ним девочка, очень грустная, но не сломленная. Наверняка из нее выйдет замечательный человек. Но как она решилась взвалить на свои худенькие плечи еще и этот непосильный груз? Что движет ей? Что заставило ее смело прийти к нему, человеку, которого боится ослушаться весь поселок, и мужчины, и женщины?

И только сейчас он понял. Любовь. Она так любила своего брата, что ей ничто не страшно. И самое главное, он понял, как важно этой девчушке отдать любимому брату последние почести.

– Ну что ж… – сказал он. – Поступай, как считаешь нужным.