Напрасно близнецы пробовали отворить еле найденные двери. Чиргэл только батас покривил, а Чэбдик ногти сдуру пообломал. Толстая кора перемычек между домовинами Котла тоже не поддалась ни ножам, ни мечам. Сквозь пластины в узких решетчатых щелях под крышей пробивался жидкий свет. Жаль, нет у людей мушиных способностей отвесно шагать.

Закидывали арканы наверх – не получилось зацепить. Крыши прилегали плотно, трубы изгибались витиевато, да округло. Нос-дымоход, мерещилось, подозрительно принюхивался. Братья хотели было и на него аркан забросить, но дымоход напрягся и задрожал – собрался, видно, издать зубодробильные звуки и вонь. Пришлось отступить.

Стенки огромного гладкого пузыря в торце последней домовины были намного мягче коры перемычек. Можно, наверное, взрезать, выпустить воду. А толку? Прозрачный пузырь лепился к глухой стене.

Котел дыбился крепость крепостью. Как же Атын исхитрился зайти, или кто-то оттуда втянул и снова двери задраил? А ведь утро скоро. Что же там творится, в проклятой Самодвиге?!

Братья прикинули: если подтащить к стене железного великана, забраться на него Чэбдику да Чиргэлу встать брату на плечи, наверняка удастся дотянуться и заглянуть в прорезь.

Животы у железяк были скользкие, все в жирной смоле с неприятным запахом. Близнецы мигом перепачкались. Насилу сдвинули с места одного великана, который показался менее тяжелым. Уже и внимания не обращали на его возмущенно моргающие голубые и красные глазки. Забылись, покрикивать начали, волоча громадину…

Вот и призвали беду. Из-за холма послышался топот-гомон, и, размахивая копьями, выбежала гурьба чучун! Чэбдик успел спрятаться за великанскую спину. Дикари его не заметили, а Чиргэл, как назло, зацепился штанами за какой-то крючок в железной ножище. Замешкался, дернул и оторвал лоскут штанины. Птицей за холм полетел! И чучуны ветром мимо Чэбдика пронеслись, оставив за собою хвост запаха потной шерсти.

«Чиргэл в селенье надеется скрыться, – стукнуло в голову Чэбдику. – Не добежит! Эти твари скачут не хуже лошадей». И молнией сверкнула удачная мысль… Чэбдик стремглав дунул к другой стороне холма, благо тот был гораздо ближе. Чиргэл должен сообразить, что близнец надумал. Они всегда думают одинаково!

Дождавшись, когда брату осталось несколько шагов до того, чтобы завернуть за покатое подножие холма, Чэбдик выпрыгнул с противоположного конца и закричал изо всех сил:

– Чучуны! Ку-ку!

Чиргэл обернулся, прежде чем исчезнуть за холмом. Чэбдик издалека увидел белое пятно вместо лица. В груди захолонуло: уразумел ли брат, что нужно делать? Заклинал отчаянно: «Думай же, думай, не беги!»

Дикари споткнулись друг о друга, попадали – куча-мала… Двое вскочили, ревя яростно и удивленно. Без слов были понятны нечеловеческие вопли. Как же так? Чужой воин только что туда бежал, а оказался здесь!

Топча руки-ноги собратьев, поднявшиеся чучуны развернулись обратно. Кому-то переломали хребет, оставили лежать измочаленным комком грязно-бурой ветоши. Их волосатые сердца, говорят, не ведают жалости… И все слилось в глазах Чэбдика: черные зверские лица, раззявленные пасти, лохмы длинных волос, тупые каменные копья… Жуткие существа надвигались на него с пронзительным посвистом и лаем, как свирепые псы… Ох, как псы и набросятся сейчас, раздерут в клочья!

Чэбдик помертвел, ноги дрогнули. Шагнул за округлость холма, привалился к пологому склону и зажмурился. Молился: «Брат, догадайся!» Открыл глаза и услышал:

– Ку-ку! Чучуны! – кричал Чиргэл.

Смекнул, слава богам! Хватило времени чуть передохнуть, отойти от страха, пока дикари бежали к брату. Потом снова, едва они и развернулись и стали приближаться к Чиргэлу, завопил:

– Чучуны! Ку-ку!

Опять столпотворение, свалка, треск костей, крутой разворот, неистовый гвалт… Черно-бурая туча, издырявленная горящими угольями глаз и красно-белыми пастями, повернула назад.

Чэбдик стоял, прислонившись к холму. Пока кулак сердца вбухивал в грудь удар за ударом, словно тренируясь на мешке с песком, голова думала: как же, наверное, бедняге Чиргэлу страшно.

– Ку-ку!

Раз восемь разъяренные дурни бегали туда-сюда. Трое валялись на покрытой кровью тропе. Один был ранен и, жалобно скуля, тщетно призывал кого-то. Сколько можно было обманываться схожестью пришельцев? Не бесконечно же продолжаться детской игре. Чэбдику даже совестно стало за пустоголовых. Тут бы и звери хитрость почуяли, а эти хоть дикие, все-таки люди!

Но вот чучуны не ответили на птичий клич Чиргэла. Сгрудились посередке, засвистали, как шквальные ветры, замахали руками… Кончилась удача.

Чэбдик жег пятки, огибая холм слева, со стороны селенья, и вновь молил близнеца: «Сюда, ко мне, ко мне беги!» Не заметил, как брат выстрелил из лука, как раз оглянулся и прянул от нападающего дикаря… Вернее, дикарки. Стрела вонзилась ей в горло. Дикая женщина оскалилась – то ли еще не осознала конца, то ли хотела напоследок запустить клыки ботуру в шею. Не донеслась в прыжке, лишь царапнула локоть когтями. Рухнув вниз лицом, захлебнулась коротким лаем. Пронзившее могучую шею жало стрелы высунулось из косм над лопатками, и дымная кровь ожгла мертвую землю долины.

Следующий за женщиной чучуна, скрежеща зубами, копьем сбил в полете вторую стрелу. Взору престрашного, на полторы головы выше – ни дать ни взять лесной старик поднялся на дыбы! Взмахнул своим оружием и прыгнул… Воин сиганул дикарю в ноги, змейкой скользнул меж коленями. Чучуна потерял равновесие и сверзился бы оземь, не удержи его копье: привязанный к древку заостренный кремень по маковку утоп в рыхлом дерне холма. Но это дикаря и сгубило. Чэбдик вскочил ему на согнутое колено и, обхватив кудлатую башку обеими руками, крутанул как мог сильно и резко. Едва не вытошнило парня от громкого хруста позвонков…

Дальше Чэбдик понять не мог, да не больно-то и старался, – лихой ветер свищет в ушах или кругом раздался диковинный свист. Сам не помнил, как встал спина к спине с братом, левым плечом к холму, в одной руке меч, в другой – батас. Шум поднялся похлеще, чем в осенней стае казарок!

– Что ж вам… горные… не сиделось в своих пещерах?! – прокричал Чиргэл, орудуя мечом и ножом.

– Что ж вы… негодники… потеряли в гиблой долине? – подхватил Чэбдик, повторяя движения брата.

«Кричи за меня!» – бросил мысленно Чиргэл, взвиваясь в высоком прыжке, и отрубил сразу две косматые головы.

«Кричи за меня!» – метнул в ответ Чэбдик, взмывая с беспощадным ударом ноги в мохнатую грудь. С надсадою хряскнуло проломленное ребро, входя в волосатое сердце.

Кричи!..

Крик твой – с него начинается жизнь на Орто – животу поддержка, когда лавина врагов обрушивается со всех сторон! Крик твой – песнь Элбисы, что взбадривает боевой дух и помогает обороняться! А если сам атакуешь – тогда не кричи, так велит Илбис, не то в распыл пустишь силу свою, отлитую в горниле битвы для нападения.

Каждое слово близнецов отдавалось рикошетом в тычках, рывках и взмахах – снизу вверх, сверху вниз, перекрестьем, скользом наискось. После братья и думать забыли, какие слова и звуки вылетают вослед ударам. Следили только, чтобы вместо крика из осипших глоток не хлобыстнула кровь… Лязг мечей мешался со стуком камня и дерева, с ревом, похожим на хохот безумцев, визгом и свистом!

Но – эх! – не заставишь время на себя работать. Сколько времени прошло с начала схватки, воины не знали, а чучуны и подавно. Косы близнецов расплелись, взмокшие волосы лезли в глаза. Взбитый с пылью жаркий воздух не утолял жажды дыхания. Два кроваво-бурых недвижных стога росли с обеих сторон, а дикие все наступали. Может, была их всего двадцатка, может, десять двадцаток… Разве сочтешь? Видно, набежал понемногу весь отряд чучун.

Судорожнее, да не крепче стискивались рукояти, скользкие от крови и пота. Кровь там и сям брызгала неизвестно чья – врагов, своя или братьев. Жгучий пот заливал глаза, мешая примечать впереди и сбоку темные лица, ощеренные пасти, ребристые наконечники каменных копий и просто камни, только что вывернутые из земли. Близнецы прыгали и крутились меж шерстистых тел, изредка касаясь локтями, чтобы не потерять друг друга. Вились и гнулись, будто рыбки тугун в стае ельцов, но уже не кричали. А хотелось бы еще не слышать всхрапа и хрипа чучун, – те давно перестали свистеть… Сила, слепо кинувшая в бой, помалу гасла у обеих сторон.

…И отвернулась от Чэбдика удача. Застал врасплох тяжелый камень, ударил в правое плечо. Тут же и копье подоспело, пригвоздило руку пониже локтя к холму. Чэбдик успел разглядеть древко. Оно было увесистое, толщиной с обух топора. Десница – вдребезги, на глазах превратилась в кашу из костей и плоти. Рукоять меча выпала из ладони, ноги подогнулись в коленях. Кровь хлынула ручьем…

Чиргэл застонал.

– Держись! – крикнул брату. – Побьемся еще! – и загородил собой.

Настала, пожалуй, пора увенчать горы убитых чучун молниеносными воинами. Что ж, отменная вышла стычка, не о чем жалеть!

Днями братья не вспоминали Самону, а тут оба вспомнили.

Мир закружился в глазах Чэбдика, стал невероятно красивым, пестрым и ясным. Воин качнулся и устоял на ногах. Слезы навернулись. Подумал: кровь вся выйдет и помру. Пусть Чиргэл живет за меня и женится на Самоне.

Чиргэл же никогда не желал себе смерти, а теперь – погибнуть жаждал! Думал: заберу в смерть столько врагов, сколько их не пожалеет для меня Илбис. Повезет – так всех оставшихся. Тогда Чэбдик будет жить за меня и женится на Самоне…

На нечаянную эту думку ушло время, какое требуется для взмаха меча… А меч и взмахнул! Чиргэл не мог постичь, откуда он взялся.

Чучуны не успели порадоваться ранению Чэбдика – новый меч рванулся вперехват и отправился гулять по лохматым головам, плечам и шеям! На нем, красном и влажном, огнем горел утренний луч.

Владелец меча сам был как огонь. Рыжим пламенем полыхали растрепанные вихры, прозрачные мочки ушей пронизывал алый свет, ярко пунцовело молодое лицо. А на правой щеке кровью гнева рдел шрам-молния! Будто мощные языки огня взвивались в воздух, разя дикарей направо и налево, и запахло паленой шерстью.

– Болот! – воскликнул Чиргэл, веря и не веря. – Всегда опаздываешь!

Воин не ответил – некогда отвечать. Болот-меч был счастлив победной радостью меча-Человека. Они кололи и рубили, наслаждаясь ратным трудом. Огненный смерч танцевал в середине наверченного вокруг мехового хоровода.

Пока один дикарь начинал поднимать руку с копьем, Болот рассекал от плеча до пояса и его, и второго, что только замахнулся. Пока третий собирался всадить копье, Болот поражал его в шею, а клинок уже находил грудь четвертого, и пятый падал навзничь с расколотым черепом. Пока шестой отползал, тупо глядя на обрубок руки, седьмой хватался за вспоротый живот. Пока голова восьмого, вращая глазами, катилась под ноги девятому, эти ноги навсегда отказывались служить.

Девять – счастливое число воина! Если справиться с девятерыми, дальше можно не считать. Сама Ёлю вступает в смертоносную пляску от одного сердца к другому на острие меча!

Чиргэлу казалось, что оберегом со всех сторон вырастают рыжие коновязи. В глазах Чэбдика, обвисшего в руках брата на краю сознания, плыла, вспыхивая рыжими созвездиями, жаркая ночь. Хохотало, рычало, стонало рыжее утро…