Рядом с земляным холмом во славу Илбиса воздвигся шерстисто-кровавый бугор. Болот вытер клинок о чью-то косматую спину. Вкладывая меч в ножны, руки чуть подрагивали. В воине еще бушевало и пело пламя битвы.

– Где ты был? – спросил Чиргэл. – Мы решили, что заблудился.

– Где был – долго рассказывать.

– Как узнал, что мы здесь?

– Услыхал гогот и решил, что в Долину Смерти прилетели все гуси, какие нынче вернулись из Кытата в Великий лес, – ухмыльнулся Болот. – Вот, мечтал, поохочусь! А и впрямь вышла неплохая охота.

В небе возгорался пожар утра. Взошедшее светило, потеснив серые облака, выронило в пепельно-черное озеро тяжелую мису багрянца. Только теперь ботуры заметили, что селенье проснулось. Люди вышли из жилищ. Толпились кучками, шептались и с ужасом разглядывали поле боя.

– Я думал, вечер уже, – пробормотал Чиргэл. – Чэбдику нужна помощь. Может, в селенье найдется знахарь. Пойдем…

Чэбдик хватал сухими губами скупой ускользающий воздух, но сознание все еще было при нем. Набрякший рукав кафтана успел заскорузнуть. Кровь сочилась без остановки. Чиргэл подтянул раненого к своему плечу.

– Дай-ка. – Болот бережно подхватил Чэбдика на руки.

– Как ребенка, – попытался усмехнуться тот и откинул голову другу на грудь.

Чиргэл заплакал.

Воин мужественно встречает смерть. Если она – своя. Но не смерть брата…

Все понимая, Болот сказал:

– Погоди умирать, Чэбдик жив. Он просто в забытьи.

Они сделали шаг, и вдруг землю ощутимо тряхнуло. Сотрясший ее заунывный вой не могло бы издать живое существо. В этом вое слышались грохот и звон, дребезжанье и лязг. Дерн загудел, дрожь отдалась в ногах.

– Что это? – удивился Болот.

– Самодвига! – простонал Чиргэл. – В ней Атын и, может быть, Илинэ!

– Илинэ?!

– Если Самодвига сейчас уедет… Если она уедет, мы никогда не выберемся отсюда!

– Что будем делать? – Болот крепче прижал к себе Чэбдика.

Чиргэл уложил удобнее, на плечо несущего, окровавленную руку брата:

– Бежим за холм!

Вой сделался тише, превратился в мерный, почти спокойный рокот. Все три домовины содрогались, кривые трубы выпрямились, из них валил густой дым. Вытесненный грузным воздухом долины, он сползал вниз. Котел словно погрузился в заячьи одеяла. Белые облака стлались по земле, закрывая колесные опоры.

Выбежав из-за пузыря на «хвосте» Котла, Чиргэл увидел последнего железного великана. Тот взошел на железную лестницу и пропал в распахнутых дверях головной домовины. Насмешливо подмигнул воину голубой глазок на помятой спине…

Неожиданно на одну ступень спустился мужчина в черной одежде. Чиргэл юркнул вбок. Человек смотрел влево и не приметил его.

– Где шляются эти недоумки? – спросил мужчина кого-то. – Ты, случайно, не выдавал дикарям вчера веселого зелья?

– Я не трачу его на чучун, – ответил изнутри грубый мужской голос.

– Так где же они? Велено было при всем параде собраться здесь на рассвете!

– Сбежали в свои горы…

– Жаль, – с досадой сказал мужчина в черном. – Такой отряд! От одного вида люди поленницами бы попадали.

Если б не запеленавший землю дым, мужчина бы понял, что произошло с чучунами. По крайней мере четверо затоптанных дикарей лежали под лестницей.

– Будем ждать? – осведомился голос.

– Нет времени.

– Ну, главное – кузнец и девчонка в наших руках.

Лестница заскрежетала и втянулась внутрь. Дверь захлопнулась. Котел вновь стал неприступным для внешнего мира… Котел стронулся с места!

– Скорей давай сюда брата! – закричал Чиргэл.

– Зачем? – растерялся Болот.

– Давай! – рявкнул Чиргэл и выхватил меч из ножен Болота. – На! Прыгай, у тебя больше сил!

– Куд-да? – запнулся Болот, осторожно опуская Чэбдика в подставленные руки.

– Ну же, прыгай, режь пузырь!

До Болота дошло. Разбежавшись в дымных волнах, он с силой полоснул сверху вниз. Мягкое вещество пузыря вспучилось и взорвалось. Воины едва успели отскочить, иначе студеный водопад погреб бы их под собой. Это была обыкновенная вода.

– Клади Чэбдика на землю, – распорядился Чиргэл.

– Она мокрая…

– Клади!!!

Болот молча повиновался.

– Бросай меня в дыру, я сам не достану – высоко… Да скорей же!

Переусердствовал Болот – Чиргэл больно стукнулся о стену. Вскочил, чуть не вывалился обратно в прореху и, не переводя дыхания, захрипел:

– Чэбдика кидай!

Котел медленно двинулся, скрипнули зубчатые полозья… Раненый упал удачно, прямо на руки брату. Чиргэл напряг остатки сил, чтобы удержать его и втащить в пузырь. Долина неспешно накренилась и поехала, холм начал понемногу разворачиваться. Болот прыгнул и сорвался… покатился, исчез в дыму…

– Болот! Ну что же ты!

Из облака, как огонек из-под золы, полыхнула рыжая голова.

– Болот!!! – завопил Чиргэл на пределе голоса и сразу ослеп от слез. – Болот, беги!!!

Но тот был уже далеко.

О, счастье, что рыдающий Чиргэл не убрал протянутых рук! На запястья упала петля аркана. Когда Котел уже набрал ход, не сам Чиргэл, а упрямая воля его уперлась в стену спиной, ногами в низ пузыря и почти на лету заволокла Болота в прореху.

Воин втиснулся между мягкой и твердой стенами. Сказал, задыхаясь:

– Добрый ремень! Руки порезал мне, но осилил. Матушка плела. А я ворчал: «Зачем в косицу-то? И так не порвется». Вот дурак!

Черно-белый дым драными лентами заструился поверху. Безудержная сила влекла Самодвигу из Долины Смерти. Неживая дорога послушно расстилалась не назад-вперед, а просто вперед. Не скрылась за поднявшимся по горячему следу пыльным вихрем, осталась лежать – прижженная, прикушенная к мертвой земле зубцами тяжелых полозьев.

Исчезли из глаз смоляное озеро с костяными берегами и косогор с селеньем. Отдалился холм с меховым бугром по одной стороне и большой лужей с другой. Показалась ступенчатая котловина, в чьей недужной пропасти множество множеств весен хранился Котел. У края ямы стоял старик с розовой макушкой. Снизу выступали лысые головы.

– Бегите! – закричал Болот, высовываясь в прореху. – Бегите, дорога открыта! Скажи всем, кто остался в долине, – пусть бегут!

Старик помахал рукой.

– Бегите! – кричал Болот потом гурьбе бредущих куда-то чучун. – Уходите в свои горы, тогда, может быть, останетесь живы!

Дикари, открыв пасти, с удивлением и без злобы смотрели на воина. Некоторые чучуны были ранены и поддерживали друг друга…

Завалы мореной временем древесины поспешно расступились перед Самодвигой. Мерзким крысиным хором запищали под полозьями корни и ветки, что не успели угнаться за удирающей чащей. Скорость нарастала. Все быстрее, быстрее, быстрее, с рокотом и свистом вращались колеса опор.

Кёсы таежного пути нанизывались на жестокие зубцы. Мелькали поляны, озера, перелески. Промчался весенний алас с тремя пасущимися конями… Кричали, ревели, метались спугнутые птицы и звери. По обе стороны Самодвиги со страшным треском и стонами рушились и дымились деревья. Позади темнела широкая обугленная полоса убитой земли, на которой никогда ничего не расцветет.

* * *

Красным хвостом северного ветра неслась трехпоясная домовина по Великому лесу, творя новые мертвые дороги. Земная твердь исходила лихорадочной судорогой. Без остановки щелкали многочисленные рычаги и зубья. Дымились и выли, не умолкая, знойные пасти жерл.

Кормом Котлу служила Небыть, взращенная в недрах Нижнего мира. В животах-бочонках железных великанов она перерабатывалась для лучшего усвоения. Ходячие вместилища сообщали о готовности «пищи», мигая алыми и голубыми глазками. Железное чрево утробно взрыкивало, принимая ее в желоба двигающих устройств. Небыть питала холодные мозговые отсеки, как кровь питает голову, и подстегивала сооружения к действиям.

Нурговуль успел поднатореть в управлении полозьями и показал Атыну, какие моргающие бусины, узлы и укладки отвечают за ход Котла в передней переборке главной домовины. В переборке имелись также усы-следопыты и зоркие глаза-наблюдатели, опутанные многочисленными венами и трубочками. Усы и глаза высовывались наружу и в подробностях чуяли-лицезрели все живое. В наблюдатели можно было заглянуть, стронув вверх крышечки-веки. Лес как днем, так и ночью почему-то показывался в красном свете. Однажды, когда среди трепещущих деревьев мелькнул всполошенный ветвисторогий, Котел хищно дернулся и лязгнул, а юный кузнец успел рассмотреть не только само животное, но и рисунок кровеносных жил в его теле.

Для постижения работы устройств Самодвиги Странник растянул время Атына. Если остальные проживали время в обычном счете варок мяса, кузнец мог измерить одну варку разным временным осуохаем – от большого хоровода до седмицы дней. Напрягая способности и память обоих джогуров, он шаг за шагом осмысливал действия сложнейших приспособлений. Разрыв во времени, ощущаемый им как греза, внешне был неразличим, и спутники ни о чем не догадывались. Когда Атын чувствовал необходимость, он просто выпадал в безвременье и тут же появлялся снова. Иногда ему самому казалось, что целый год учебы пролетел как мгновение.

Не зря кузнец прихватил с собой наследный талисман – железку для высадки гвоздей. Суровый дедовский оберег охранял видения внука. Незримые предки выстроили вокруг снов Атына священную коновязь и наложили на нее материнское заклятие рода. Ни демон, ни подсылаемая им ворона не сумели проскользнуть внутрь. В отрезках изъятого из вечности времени существовали трое – Самодвига, кузнец и зверь его волшебной силы. Стоило подуть в гвоздильню, как пред очами, словно из воздуха слепленный, возникал Человек-лось. Неунывающий и расторопный, он доставлял руду, камни, кузнечные и другие снасти – все, в чем у Атына возникала нужда.

Скоро кузнец изучил установки Зерцала. Расчеты и пробы открыли, как правильно воспроизводить отражения разных мест и времен. На серебристой пластине с восемью, по числу частей света, стрелками-указателями были помечены все реки, моря, горы и страны Орто. С предельной, как говорил Странник, точностью нажимая на бусины и направляя стрелки, кузнец теперь мог направить всевидящий луч туда, куда хотел, и увидеть, что в какой стране происходит.

В первую очередь он постарался найти Долину Смерти. Пучок матового света обыскал всю гиблую долину и не обнаружил в ней ни одной живой души. Лишь озеро голодной Небыти металось и ревело, заливая черной смолою кости на берегу. Слава богам – ушли Чиргэл и Чэбдик. Пустынны были селенье и котловина, в чьей мрачной глубине недавно обитали странные люди с проломами на макушках.

Атын вспомнил о Болоте. Где же воин? Ведь отправился из Элен, по словам близнецов, раньше их! Хорошо, если жив. Может, повернул обратно…

Кузнец убрал изображение. Очень хотелось глянуть на родную долину – как она, что с ней? Рука будто сама по бусинам побежала… и остановилась, задвинула пластину в потайную укладку стены. А вдруг битва уже началась? Какой толк смотреть на нее, не в силах помочь? Атын отчаянно верил: он успеет! Не было более резвой езды, чем в Самодвиге. Еще неизвестно, чья случится победа, когда встряхнется Срединная… Если б Атын не верил в победу, он бы сошел с ума.

Изучая множество встроенных в стены коробов, укладок, ларцов Котла, кузнец вычерчивал рисовальной палочкой на белых листах изображения приборов. Так ему было легче усвоить и запомнить их действия. Рисовальные палочки и кипы тонких листов из неизвестного вещества Человек-лось нашел в каком-то «недоступном для смертных месте». Атын подозревал, что это таинственное место находится в левом углу средней домовины Котла, а помощник попросту похитил вещицы. Там, за дверью всегда запертой каморы, большую часть времени проводил демон.

Атын исследовал приборы, испытывал, проверял и перепроверял. Доверившись наитию и подсказкам волшебного зверя, набирался опыта и сноровки. Чтобы соображения не пропадали втуне, их тоже зарисовывал. Биение мысли совпадало со стуком сердца, стук сердца отдавался нетерпеливым трепетом крови в пальцах. Джогур воспламенял душу наследного мастера. Его обуревали двойственные чувства. Он восхищался умением людей, создавших Котел, и с горечью думал о том, какую страшную пагубу могут нести великий человеческий разум и рукомесло.

Джогур любит работу ради работы, независимо от того, ведет она к красоте и пользе или к вреду и уничтожению. Властный и своенравный, как огонь, дар зажигает душу и горит в ней высоким костром. Необоримой страстью и жаждой, непрестанной тягой к совершенству опаляет дар голову и руки… и все же не им, а сердцу решать, примется ли мастер за дело. Жребий сердца – тот же Дилга, ибо то, что творит истинно даровитый человек, в равной мере вольно как оживлять, так и губить, как возносить людской дух, так и бросать его в бездну.

Дни и ночи безвременья возился Атын у маленького переносного горна, обсыпая мелким углем разогретые горшки с разнообразной рудой. Волшебный зверь нагнетал мехи, выдувал через трубку золу с горшков. Раскаленное железо выливалось в глиняные формы, наполненные влажным речным илом. Кузнец выглаживал их, посыпал мучицей из древесного угля и крепко сдавливал створки. А еще растирал порошки из неведомых ранее руд, камней и веществ. Делал мягкое жестким, твердое – гибким, расслаблял чеканное, туманил четкое, вялому придавал крепость, заставлял гореть воду, а пламень – течь…

Атын не понимал заумных речей белоглазого Странника Дэллика. А тот на самом деле, оказывается, вовсе не разбирался в головоломном строении Самодвиги. Демон владел множеством знаний, колдовских и бесовских секретов, но джогур – божественный дар, выкованный Кудаем и благословенный Творцом, – был ему недоступен.

– Ты знаешь, что резервуар с водой прорван? – Дэллик задержал на кузнеце подозрительный взгляд.

– Ка-а-акх?! – ахнула ворона, всплеснув крыльями.

Вокруг горящих зрачков Странника плавились глыбы древнего льда. Губы плясали, как червяки, брошенные на горячий песок.

– Кран сух. Очевидно, чучуны выпустили весь запас дистиллированной воды. Потому и не явились… Котел разогнался, не остановишь. Что ж, потерпим. Есть, в конце концов, алкоголь. А твои эксперименты нуждаются в воде, кузнец-шаман?

– Нет.

– Работа, надеюсь, подходит к завершению?

– Да, я заканчиваю.

С шумом откинувшись на мягкую спинку лежанки, демон подался к Атыну:

– Ну хоть одна приятная новость! Полагаю, усовершенствованная конструкция сообщит сконцентрированным лучам определенную разность хода? Каким образом возбужденные атомы достигнут когерентности в генераторе, усиленном оптическим фокусом кристалла? Сумеешь ли ты монохроматизировать лазерное излучение с наименьшей потерей энергии? Каковы будут скорость и интенсивность разрушения?

Оглоушенный грудой непонятных слов, кузнец молчал.

– Говори же! – воскликнул Странник.

Атын медленно развернул к нему установку:

– Стихии поместятся сюда – в то, что ты называешь Генератором, между Сата и его отражением. Чтобы упорядочить спутанные удары стихий, я выстроил радужный мост в девять слоев. Силовые волны промчатся по нему туда и обратно, скатаются в ядра и выстрелят по намеченным мишеням.

– Прелестно! – изумился демон. – Из чего состоит мост?

– Из дерева, камня, рога, разного железа. – Помедлив, кузнец вздохнул: – Из наследного умения. Сердца предков стучат за спиной. Им не нравится моя работа. Я иду по костям.

– Выдержишь? – засмеялся Странник.

– Выдержу, – ответил Атын серьезно. – Осталось кое-что поправить, и все.

Ухмыляясь, белоглазый покрутил головой:

– Шамань же, шамань, мой невежественный гений! В Элен заставим девчонку отдать восьмигранник. Все у нас получится! После распилим наш драгоценный октаэдр, и ты смастеришь мне по кольцу на каждый палец. Назначу тебя наместником в Орто!

«Предки поймут, – мрачно думал Атын. – Я должен был выстроить мост. Если Генератор с помощью Сата не заключит стихии в себе, их ударная сила разнесет Орто в клочья. А чтобы камень не взорвался от напряжения, я выстрелю. Единственный раз – по Долине Смерти».

Крушась о Котле и ненавидя его, раздираемый противоречиями, мастер готовился стереть в пыль и этот венец чьего-то проклятого джогура.

…А пока острые зубья полозьев Самодвиги по живому резали толстые ремни из таежного покрова с корнями, кедровым стланцем и оленьим мхом. Высокие сосны на взгорьях крушились, как кусты. Глумливая сила обдирала стволы деревьев до сердцевины. Вспять убегала широкая полоса истерзанной земли с удушливым маревом поверху.

Все сущее издалека слышало безумную песнь ликующего железа. Беспредельный ужас разливался в воздухе. Звери прыскали во все стороны и мчались без оглядки, себя не помня. Вместе неслись медведи, волки, лисы, олени, косули, зайцы… Впервые собралась столь всеохватная, разношерстная стая. Никто не помышлял о чужой вожделенной крови, не помнил об опасных клыках и когтях. Дети Бай-Байаная, что извека враждовали по жребию своего естества, сравнялись перед великим лихом, которое приняло обличье стремительно катящейся гряды трех красных холмов. У многих зверей на бегу отказывало дыхание и обрывались сердечные жилы.

Солнечные лучи полировали хищные жерла Самодвиги. Выхлопы зловонного дыма оседали вокруг жирными черными каплями. «Не-ф-ф-фть, Не-быть, Не-быть, – тяжко стучали, погрохатывали страшные полозья. – Не быть. Не жить. Не́жить».

* * *

Маленькое одулларское кочевье из четырех яранг притулилось к ольховой роще у берега Большой Реки. Возле них, подрагивая чуткими ушами, отдыхали сытые олени. На веревке, протянутой у костра от жерди к жердям, вялились смуглые рыбьи пласты. Тихо плыли к мирному небосводу дым солнечной сосны и душистый запах похлебки.

Три женщины хлопотали над котелком и мисами, расставленными на шкурах. Четвертая, совсем еще девчонка, сидя на корточках и нежно смеясь, простерла руки к кудрявому ребенку. Он совершал одно из важнейших дел в своей жизни – первые шаги. На круглой поляне у кустов цветущего боярышника дети играли в охотников и уток.

Откуда-то из глубины леса за утесами донесся неведомый гул. Земля вздрогнула. Олени вскочили, женщины тревожно переглянулись и замерли. Юная мать в страхе подхватила испуганное дитя и притиснула к себе. Кроха громко расплакался. Из рощи уже спешили обеспокоенные мужчины с неводом на длинных палках.

Люди скрылись в ярангах, хотя то большое и громкое, что нарушило покой кочевников, промчалось далеко, за несколько кёсов от Большой Реки. На берегу остался лишь один молодой мужчина.

Великий лес-тайга настороженно притих и затаился. Из какой-то яранги слышались детский плач и приглушенная материнская песнь.

– Сынок, – позвал мужчина негромко, и полог крайнего кочевого дома приоткрылся.

– Не бойся, – сказал одуллар и улыбнулся подбежавшему мальчику. – Плохое ушло.

– Оно не придет сюда? – спросил мальчик и прильнул к отцу, снизу вверх глядя в его невозмутимое лицо.

– Не знаю, – честно ответил отец.

– А если оно все-таки…

– Не надо спрашивать об этом, – мягко оборвал мужчина и положил на плечо ребенку спокойную ладонь. – Если спрашивают о чем-нибудь плохом рядом с рекой, она начинает болеть вопросами и рыба уплывает на дно. Помолчим. Постоим и послушаем, о чем шепчутся волны.

– Большая Река умная, бабушка мне говорила, – кивнул мальчуган, обернулся и посмотрел на туес с крышкой, видневшийся в хвое большой ели. Зеленый шатер ее кроны раскинулся за ольховой рощей.

– Помолчим, – повторил отец, вздохнув.

«Котел проехал, – подумал он мыслями матушки. – Хоть бы людям удалось его победить».

Мужчина поднял голову к небу. Дальше он думал свое.

«Все куда-то едут, летят, бегут. И мы бежим. А матушка устала бежать… Поэтому меня теперь зовут Сыном-висящей-на-ели. Пройдет этот день и второй. На третий мы тронемся с утра потихоньку. Мы молоды, и бег наш длинен. Я поведу свой род к доброму месту. Его для нас на Земле указали мудрые духи».

Он знал, куда вести. Это знание вместе со жребием вожака он вобрал в себя с матушкиным сердцем.

Мальчик распахнул на речную гладь ясные глазенки, полные удивления и восторга. Сын молодого старейшины спрашивал: «О чем же вы шепчетесь, волны?»