Солнце сверкнуло в черной озерной глади неестественно ярко, отразилось полной крови темно-красной мисой. Рядом с этой кровавой посудиной, будто в затемненной пластине каменной воды, заколыхался чей-то смутный лик. Это в присыпанное пеплом небо заплыло тусклое облако. На облачном лице с расплывчатыми, как на луне, чертами выступили ледяные глаза. В них багровели рваные пробоины зрачков.

– Брешь, – вздрогнув, сказал Чиргэл.

– …в таежных вратах, – договорил Чэбдик, и эхо дрожи отдалось в его голосе.

Так встретила Долина Смерти троих эленцев утром, когда они вышли из мертвого леса. Дьявольские дебри сомкнулись за ними сизой туманной стеной. Обменявшись смятенными взглядами, парни начали спускаться.

Главная мысль пращой крутилась в голове Атына и ударяла в сердце с гулким кузнечным стуком: «Илинэ здесь! Илинэ где-то здесь!» Сдержал в груди готовый вырваться громкий вздох, опасаясь вызвать насмешки братьев. Но им было не до смеха – озирали долину. Атын глянул на нее, и в глазах вспыхнули ужас и боль.

Он ожидал увидеть что угодно. Даже волшебный остров с шаманской сосной из бредового сна. Но чтобы Долина Смерти так напоминала Элен!.. Элен, без ее прозрачного нежного неба, без синего пояса Большой Реки! Элен – сумеречную, искореженную, иссеченную, выпитую до капли, в горелых проплешинах и пылающих язвах, как если бы полчища жестоких врагов долго-долго измывались над ней!..

В дымных толщах ядовитого воздуха затаились страх и недуг. Ввысь к красноватому мареву взмывало зачерствелое древо немыслимой толщины, чья живая влага испарилась в призрачных далях времен. Нагие ветви вершины царапали марь тяжелого неба. Корни в точности, словно в перевернутом отражении, повторяли корявое гнездо кроны. Они выдирались из слоистой земляной парши скрюченными пальцами-плетями, вспучивались проточенными червем мозолинами. Путаная вязь сгнивших арканов и косматого вервия с черными подвесками украшала четыре извилистых сука. Чертова дюжина разбитых дорог сбегалась к подножию древа, как морщины на древнем лице, сливаясь в желвастый бугор. Но вот чудеса: стоило ступить на дорогу спиною к дереву, лицом к завалам, как она исчезала подчистую.

Атын порадовался, что оставили лошадей не близко, в весеннем месте. Велели им ждать. Воинские кони и умница Дайир поняли, заржали тихонько, провожая глазами. Вволю попасутся на лугу, не знавшем косы. А не дождутся, так сами найдут дорогу домой.

Всюду в долине валялись катышки конского навоза. Нашлись два початых, почернелых стожка на краю – не в долине кошенные, привозные. Знать, кто-то увел лошадей. Да и то, чем их тут кормить…

Не проходило ощущение тяжелого сна.

Прятались от волосатых чучун. Дикари шатались по двое и ватагами. Чучуны обходились без одежды. Рыже-бурый мех покрывал их целиком, лохматясь на широких плечах и спинах. На темных складчатых лицах под вислыми бровями сверкали лютые ярко-красные глазки. Голоса были как свистящий ветер и собачий лай. В могучих и длинных руках чучуны сжимали короткие толстые копья с каменными наконечниками.

К вечеру за холмом у смоляного озера обнаружилось предиковинное сооружение.

– Вот он – Бесовский Котел, – выдохнул Атын потрясенно.

Котел был сбит из трех огромных железных домовин. Стены обшивали литые плахи, побитые лишаем времени, но не ржавые. Домовины соединялись гибкими перемычками из очень толстой, гладкой коры. Покатую тройную крышу прикрывали округлые купола, увитые изогнутыми трубками и черной проволокой. Казалось, Котел лукаво щурился – вместо окон в головной части и по бокам темнели прорези. Пластины в них взблескивали сквозь решетку. Дверей совсем не было видно. Спереди выставилась подвижная труба-дымоход – таким Атын представлял нос Водяного быка. На конце этот хобот расширялся и словно принюхивался к воздуху, поводя железными ноздрями. Хвостовая домовина завершалась прозрачным волдырем, выдутым из незнакомого вещества. В пузыре плескалась бесцветная жидкость. Котел опирался на мощные опоры, похожие на колеса конных повозок, в которых иноземные торговцы привозили товары в Эрги-Эн. Эти были больше раз в пять, если не в семь, и обиты зубчатыми полозьями толщиною в половину локтя.

Возле Котла, застыв в нечеловечески перекошенных позах, торчали железные великаны! Как у людей, у них были головы и руки, туловища громоздились на неохватных ногах. Но глаз, ртов и носов на плоских лицах не было. Голубые и алые очи горели-моргали на помятых круглых брюхах.

Атын скоро убедился: не живые существа – созданные для чего-то ходячие приспособления, а их очи – указатели неведомых измерений. Наследный кузнец с уважением подумал о мастерах, сотворивших столь разумные устройства.

Внезапно из трубы дымохода хлынула невыносимая вонь. Тягучими волнами вырвались в воздух ноющие, дребезжащие звуки, да так оглушительно и безысходно, что захотелось кричать и бесноваться! Атын все же не растерялся, достал из-за пазухи маленький туесок с прошлогодней брусникой. Он собрал мерзлые ягоды в одном из снежных «зимних» мест и выдавал помаленьку, чтобы десны не пухли без молочной еды и привычного тара. «В уши, – показал непонятливым близнецам, – в уши затолкните, не в рот!»

Земная сила брусники – госпожи северных ягод, что всегда справляется с головной болью от угарного дыма, и тут перебила навязчивый шум. Ослабила и зловоние, как умеют умерять его вбирающие запахи камни Хозяек Круга.

В затхлой ступенчатой котловине, куда заглянули случайно, оказалось, живут люди. На верхнюю ступень вышел старик с дырою в темени, выслушал Атына и подсказал: не иначе, девушка в Котле. У Котла было второе женское имя – Самодвига. По словам старика, Самодвига умела передвигаться и метать в людей огненные мячи, а в железном чреве ее обитали бесы.

Чучун поубавилось. Забрались, верно, в свои берлоги. Люди в селенье у черного озера тоже спать улеглись. Если что, ребята отвлекут дозорных дикарей. Стражи возле Котла нет – вот что подозрительно. Удача, если просто так нет, без умысла.

Из мглистых пластов выныривали, тоскливо вздыхая, смутные груды мрака. Откуда-то капала густая угольная взвесь и не оставляла следов. В пеленах неба мелькала луна. Над древом-исполином коротко, без грома, блеснула молния. Или звезда упала?

Котел вкрадчиво выдвигался из тумана. Еще вечером Атын заметил: ни Самодвига, ни холм не отбрасывают теней. И свою тень парень не видел. На почве Долины Смерти не отражались тени земных душ. Наверное, потому, что она – мертва…

В Котле стукнуло и грохотнуло. Из ноздрей дымохода с огнедышащим паром и воем выстрелила струя свирепого смрада, и земля, объятая мертвым сном, сотряслась… О-ох! Будто, поужинав гнилыми костями, дохнули в щель рудные бесы! И пошло, и пошло – скрежет, визг, скрип, лязг-дребезг! Казалось, в Котле собрались все звуки, что способно издавать железо. Никогда еще не были они так противны Атыну. Присел, сжав ладонями уши, зубы стиснул до боли в челюстях. О бруснике забыл…

Едва прекратились звуки, пропал и ужас, сводящий с ума. Атын вытер слезы, отдышался, борясь с тошнотой. Тяжелая голова шла кругом. Поднялся медленно, сонно, как карась весною из ила.

Багряный сукровичный свет сочился из прорези в стене второй домовины. Подсмотреть бы, что там делается. Не получится, высоко. Где же двери? Прошелся ладонью по стене. Железо было шершавым и теплым. Пальцы нащупали влитые в плаху, заходящие друг за друга зубцы… Вход! Подцепил зубец батасом – открылась дверь. К ногам со скрипом упала лестница. Атын взошел, и лезвия пазов, точно клыки, плотно смежились за спиной.

В домовине горел костер. На пламя с боков налегал, отторгая к середке свет, резкий мрак. Атын не чувствовал ни дыма, ни тепла. Застывший огонь не шевелился. Оцепенелые языки его блестели, как подкрашенный охрой лед.

Что-то щелкнуло, и чрево Самодвиги ярко осветилось. Бесшумно разъехались створки еще одной двери – внутренней. Атын переступил порог-перемычку.

– Вот и куз-знец-ш-шаман, – проскрипел хозяин Самодвиги.

Белоглазый утопал в подушках лежанки, укрытых шкурою бабра, как в черно-желтом полосатом облаке. На плече мостилась нахохленная ворона. Ее блестящие глазки-бусинки вперились в гостя враждебно и настороженно.

…А с двух сторон, слева и справа, стояли Илинэ и Соннук.

* * *

Тонкие длинные губы растянулись в приветственной улыбке:

– Новости есть?

Атын во все глаза смотрел на Илинэ. Она тоже не отрывала от него своих смородиновых глаз. Страх, изумление, радость, надежда перемешались в них.

– Не молчи, Атын! – Странник улыбнулся шире, обнажив двухрядные клыки. – Не молчи, иначе красные пятна стыда за тебя прольются по моим щекам.

В сухом воздухе Котла рассыпался мелкий смех, будто кто-то порвал низку железных бус.

– Как поживают родные, кузнец-шаман? Здорова ли баджа отца? Много ли людей пришло в Элен по живым путям?

Близнец выглядел усталым и поникшим. Голова его была опущена.

– Скажи нам хоть слово, Атын, порадуй Илинэ и Соннука! Сегодня у них праздник пробуждения. Мне пришлось усыпить бедняжек почти месяц назад – до приезда любимого брата. Они жаждут новостей, и я жду твоих рассказов. Неужели ты все так же пуглив, как в тот раз, когда я впервые встретился с тобой на берегу Большой Реки?

Ледяные глаза с холодным весельем оглядывали Атына.

– С тех пор ты повзрослел. Вырос и твой джогур. Вон какой роскошный меч ты себе соорудил! Позволь-ка полюбоваться изделием. Ты ведь мой гость, не так ли? Стало быть, оружие тебе ни к чему.

Белоглазый простер к Атыну руку с золотым браслетом на запястье. В круглом, прозрачном украшении браслета чернели какие-то знаки. Рука удлинилась, белой змеей скользнула к ножнам и быстрым движением выхватила меч. Демон с восхищением цокнул языком, поворачивая клинок перед собой.

– Ах, джогур!.. Можно отнять у человека дом, жену, детей, но джогур не отнимешь! Должно быть, работа спорится в наследной кузне? Много ли оружия заказал ковалям доблестный багалык Хорсун, готовясь к великой битве? То есть избранный старейшиной Хорсун?

Атын разомкнул омертвелые губы:

– Зачем спрашиваешь, если самому все известно?

Ворона подпрыгнула и тяжело перелетела на край лежанки. Стало видно, что у нее повреждено крыло.

– Я хотел бы знать больше. – Странник с силой метнул меч. Острие воткнулось в деревянную притолоку внутренней двери, и клинок упруго зазвенел, дрожа. – Ты тоже много чего узнаешь. В Самодвиге сберегаются знания, собранные от веку мудрейшими из мудрейших. Хранится и обновляется их овеществленная память. Освежи-ка и ты свою память, кузнец-шаман! Вспомни год возвращения в родную семью, Эрги-Эн и нашу беседу. Я говорил о твоем грехе перед близнецом, а еще – о восьмилучистом граннике. Грех ты искупил – досоздал обкраденную плоть брата. Но вот громовой камень, найденный в гнезде орлов, не пожелал мне отдать. Вручил почему-то Илинэ, хотя он тебе не принадлежит.

– Сата никому не принадлежит…

– Твоя названная сестра тот еще орешек. Не говорит, куда спрятала. Чего только я не предлагал. Отказывается! Почему ваши женщины так упрямы? Точно им в одной Элен светит солнце! Первая уничтожила джогур летописца, вторая извела моего шамана-щуку, третья… А ведь я мог применить силу к Илинэ.

По спине Атына поползла струйка холодного пота.

– Жаль, что ты явился сюда из-за девчонки, а не за богатством и властью. Я бы удовлетворил все твои желания. Подарил бы кучу таких же девчонок и в разы лучше!

Белоглазый откинулся на подушки:

– Мне необходим камень. Но теперь нужен и мастер – кузнец-шаман, поэтому я не нанесу Илинэ вреда. Ты ведь любишь ее?

Клыкастая улыбка скукожилась, как мышиная шкурка в огне.

– Что это за феномен – человеческая любовь?! – зарычал демон, скрипя зубами. – Лучшие алхимики напрасно пробовали вывести в моих лабораториях странный ее элемент. Любовь!!!

Взгляд его рассеялся. Глядя сквозь стену, он забормотал, будто разговаривая сам с собой:

– Инстинкт сохранения вида выродился в загадочный субстрат. Любовь возникает непонятно как, зачем и без всякой причины. В чем ее определение, суть, цена?.. Люди по природе своей меркантильны и практичны. Всё, всё для них имеет свою причину и следствие, выгоду и корысть. А любовь – не имеет! Кто-кто, а уж я-то достаточно изучил людей! Отчего же в них так могуче эфемерное чувство? Чувство, которое живо даже без тактильных ощущений и удовольствия обладания! Может, любовь – желание испытать радость жертвы, разновидность мазохизма? Или это есть то самое, что называют душой человека?!

Отрешенные глаза были полны студеного бешенства.

– Любовь, смешно сказать, к месту рождения! К заветному пункту отправки в жизнь! Он зачастую оказывается одним из самых неприглядных и скучных уголков на Земле. Что за необузданная сила притягивает сердца людишек к какой-нибудь убогой глубинке, нищей стране? Как понять их, идущих на смерть, не владея ни пядью земли в собственности, напористо, тупо, задаром? Как постичь, почему они готовы сдохнуть за ничью землю? Одно и то же – из века в век, из века в век! Почему?! Почему, сколько ни старайся для человечишек, они обращаются не ко мне, а к Другому? С молитвой во славу Его! Даже те, кого я вразумил, обогатил, выпестовал! Они каются перед Ним и просят… просят чего, жалкие? Не богатств еще больших, не почестей и славы! Просят любви! О-о, неблагодарные! Я существую ради них, я снисхожу до них, я становлюсь среди них равным. А Он? Разве Он предстает перед ними воочию? Это я, я заставляю их сожалеть о содеянном! Если бы они не знали греха, им бы не в чем было каяться, их бытие было бы лишено того, чего они боятся, что они называют прозрением совести!

Ощерившись, демон воскликнул:

– Любовь изобретена и создана как оружие против меня! – И снова забормотал: – Оружие, волшебный камень… Первый по блеску и твердости среди драгоценных камней… Сата воспроизводит живой Сюр. Само небо и проклятые жрецы охраняют большой Сата в Небесных горах. Потайные грешники, обманщики, трусы! Они закрываются от меня шорами дурацких молитв и заклятий!

Словно что-то вспомнив, белоглазый задумался.

– Алахчинские удаганки не боялись воевать со мной. Битва внесла большое разнообразие в мои развлечения. Эта девчонка напоминает одну из них. Ту, что вызвала небесный огонь.

Из угла перекошенного рта с пеной и дымом вырвалось разъяренное змеиное шипение:

– Ал-лах-хчины разгромили меня! Меня – вице-короля империи зла, одного из четырех главнейш-ших влас-стителей, ближ-жайш-шего с-соратника С-сатаны! Князя, повелевающ-щего вос-сьмьюдес-сятью легионами ангелов разруш-шения, правителя С-севера, покорителя миров, которому поклонялис-сь атланты!!!

Атыну почудилось, будто не пот, а полчища насекомых щекочут ему спину липкими лапками. Дыхание демона было подобно шороху отползающей по песку змеи, но голос стал прежним.

– Обломок камня упал в Элен только потому, что там истончена грань между мирами… Я долго ждал.

Замороженный взгляд вернулся в явь. Лютая тоска истекала из дырявых зрачков. Отставив ногу в глянцевом сапоге, Странник порылся в боковой прорези черного плаща. Ноготь указательного пальца поддел крышку плоского золотого ларчика. На ладонь выкатилась коричневая палочка размером с безымянный палец. Щелчок пальцами – и вспыхнул желтый огонек.

Атын помнил – такой трут белоглазый курил в Эрги-Эн. Видно, это успокаивающее средство, а демон, судя по его не очень понятным словам, сильно раздражен. Голубоватый дымок с приятным травяным запахом взмыл к потолку. Ворона недовольно замахала крыльями. Хозяин погладил птицу по вертлявой спинке.

– Потомки алахчинов! Вот так же, одним щелчком, как я зажигаю огонь, я мог уничтожить мир ваших предков. Но машина была несовершенна. Стоило ли теперь затевать игру ради того, чтобы пощекотать себе нервы?

Попыхивая трутом, он ухмыльнулся:

– Стоило! Не я доставляю людям горе. Каждый приносит его ближнему собственными руками и сам вкушает душевных страданий из того же блюда… Но развелось слишком много любвеобильных. Пора проредить ряды. В этот раз моя игра не прервется. Несмотря на ошибки с женщинами.

Багровым пламенем полыхнули пронзительные зрачки, страшный взор пробежал по лицу Илинэ.

– А как все было тонко, изящно задумано! Впрочем, тем интереснее. Машина готова, кровь прольется в любом случае. Реки крови потекут по Земле.

Над головой демона заклубились кривые дымчатые рога. Они то исчезали, то появлялись снова, пока совсем не растаяли.

– Я разоткровенничался, – вздохнул он, обведя «гостей» леденящими глазами. – Мне, как любому из вас, порой хочется исповедаться. Нынче я искренен. В психологии это называется «эффект попутчика».

Странник встал, откусил кончик трута и выбросил остатки за спину. Мотнулись волосы, черные и лоснящиеся как воронье крыло.

– Скоро вы исполнитесь благоговения перед моим величием и несокрушимой властью!

Неуловимый жест рукой, и медленно начала отворяться дверь следующей домовины.

– Что ты скажешь об этом, кузнец-шаман?

Атын затаил дыхание и отпрянул назад. Перед ним возникал… огромный, почти во всю стену, Сата!

Через миг парень понял: нет, не Сата. Отражатель лиц – чище отражателей орхо, глаже вещицы, отлитой для Илинэ. Глядельце, совершеннее, наверное, самых совершенных гляделец на Орто. Оно было трехстворчатым и поставлено так, что образовывало тринадцать сияющих граней. Одна отражала другую, в другой возникала третья, в третьей – четвертая…

Грани расширяли пространство и противоречили друг другу. То, что представлялось снаружи, одновременно виделось изнутри; что лежало глубоко, выходило на поверхность; что казалось свободным – было заключено. В гранях справа налево, как в движении вещества Джайан, воссоздавалось чрево Котла.

Голос демона звенящим эхом оттолкнулся от невероятной отражательной пластины.

– Вся средневековая чушь – ничто по сравнению с инструментальной психоэлектроникой. Она позволяет осуществлять поразительные эксперименты. Перед вами – Брешь в таежных вратах. Или Пятно. А также Лик Страха, Тавро Дьявола, Пасть, Смердящая Прореха, как кому нравится… На самом деле это не что иное, как оптическая конструкция с использованием обыкновенного зеркала. Некий мастер установил этот прибор для моих эфирных забав. Зеркало превратилось в прообраз иного бытия – Зерцало. Запомнил, Атын? Зер-ца-ло. Мастер, к сожалению, сошел с ума. Пытался сломать свое творение, стер записи и почти вывел из строя нейтронный усилитель… Сегодня утром мы с моим новым искусником Нурговулем попробовали устранить неполадки и возобновить передачу в режиме реального времени. Но джогур Нурговуля поврежден прогрессирующим заболеванием, и мало что получается. Впрочем, интенсивность эффекта дальности тут недостаточна и позволяет проводить адресную трансляцию не далее северного и северо-восточного неба. А мне нужны куда более значительные расстояния.

Странник нажал на черный кругляшок слева от Зерцала.

– У тебя, Атын, будет время разобраться со всем этим.

Из стены бесшумно выползла серебристая пластина с многочисленными цветными бусинами. Одни горели, будто крохотные сальные плошки, другие мигали, как очи железных великанов.

Илинэ с удивлением рассматривала свое отражение. Ворона устроилась на хозяйском плече и чистила перья, тоже поглядывая в пластину.

– Ну же, Атын, прекрати есть глазами девчонку! – поморщился демон. – Смотри сюда! Вместе с традиционной наукой мы эволюционировали от электронных ламп и транзисторов до микросхем. В блок вмонтирован датчик, который направляет высокочувствительный световой поток в монитор, установленный на верхних ветвях древа Кудук-Ла. Во время определенной облачности трансформирующееся в экране изображение возникает в разных местах неба. Кроме дистанционно-информационного воздействия используется видео- и аудиозапись, а также мысленное внушение, так называемая психоэнергосуггестия.

Он вопросительно поднял бровь:

– Тебе интересно, кузнец-шаман?

– Да, – честно ответил Атын. Потрясенный, он только что сравнил отражение Соннука со своим.

– Не думал раньше, как здорово вы походите друг на друга? – засмеялся Странник. – Alter ego, alter idem… У каждого человека два глаза, две ноги, руки, в груди два легких. Право – оно же и лево. Равные отражения. Человек двойственен и двуличен, так было замышлено изначально. В нем душа и тело. Неизвестно – отражение он Бога, дьявола или того и другого вместе. Солнце и Луна, Ал-Кудук и Кудук-Ла, рождение и смерть, сон и явь… Все это – один Круг. Находишься ты в яви или спишь? Есть ли небо, или оно – глубина, перевернутая вверх дном? Откуда ты знаешь, Атын, что такое твой двойник? Может, он, принятый тобою за близнеца, изначально был зародышем твоей смерти?

Соннук сильно вздрогнул, а белоглазый продолжал:

– Подумай, как смешно: ты оживил и заставил развиваться собственную смерть!

Он захохотал. Отражение усилило хохот – будто кто-то расшвырял ногами груду медных мис. Демон смахнул со щеки кипящую слезу смеха.

– Смерть растет, как и ты. Она – ты и есть. Ее предназначение – убить тебя, когда придет срок. Твой фантом – самострел, который ты насторожил на себя самого.

Соннук задрожал от гнева и унижения. Странник сделал вид, что спохватился и огорчен:

– Ну-ну, не надо принимать мои домыслы близко к сердцу! Я пошутил, ты – совершенно отдельная сущность. Не знаю, как тебе удалось обрести Сюр, но ты это сделал. Я, по правде говоря, запутался, кто из вас настоящий, а кто – отражение и чей разум страдает раздвоением личности. Но верь, Соннук, кем бы ты ни был, я исполню свое обещание: подарю то, что по-настоящему имеет ценность во всех мирах – власть, богатство и долгую жизнь. Такую долгую, что она наскучит в конце концов, как наскучивает все на свете… Я не обманулся в тебе, мой мальчик. Благодаря твоему горячему отклику и приходу ко мне я не разочаровался в людях. Мне нравится лицезреть перед собой подтверждение тому, что я о них знаю. О-о, это неистовое желание владеть и властвовать, страстное и неистребимое в любом человеке и народе!

Белоглазый облизнул губы кончиком темного языка и подмигнул Атыну:

– У меня, кстати, тоже есть маленький брат. Он – мой интендант. Так сказать, управляющий хозяйством. Сейчас я вас с ним познакомлю.

Длинные пальцы сухо щелкнули, распахнулась дверь третьей домовины, и через порог перекатился пухлый ребенок, не больше полутора весен от роду. Переваливаясь на кривоватых ножках, засеменил к столику слева от Зерцала. Тонкие волосенки кудрявились на темени пушистым дымком, гладкий лоб выступал, как девчоночья коленка. Малыш застенчиво шаркнул сапожком и поднял голову…

Из сетчатых валиков век на Атына вскинулись исполненные жестокого лукавства очи глубокого старца. Они были черные и маслянистые. Не глаза, а две тяжелые капли смоляного озера. Шурша громко и хищно, в этих выпуклых каплях плавала пепельно-багровая шуга коварной злобы, бешеной зависти и всепоглощающей алчности.

Атын перевел дух. Заставил себя спокойно глянуть в страшное личико и не увидел ничего коварного и бешеного в глазах злополучного карлика. В них играл и переливался огонь холодного костра, пылающий в проемах открытых дверей.

– Мой братец, – представил старца-ребенка демон, не называя его имени.

– Не нужно бояться меня, эленцы, – низким мужским голосом прогудел карлик и ловко забросил свое пышное тельце на короткую лежанку у столика. – Мало ли, как могут выглядеть люди. Нет моей вины в том, что я получил от Дилги столь незаурядную внешность. Не умер при рождении, не застрял в инобытии, а ведь так, говорят, порой случается…

Черные капли-глаза стрельнули в оторопевшего Соннука:

– Остался в детской плоти. Жив-здоров, благодарствую и на этом.

«Нет моей вины… не застрял в инобытии… не застрял… так, говорят, порой случается с некоторыми», – насмешливо повторило эхо отражателя. Соннук в смятении уставился в пол.

– Не смущайтесь, – вздохнув, пророкотал малютка. – Все пугаются, когда впервые видят меня. Я привык.

Ручонка в младенческих складках выдвинула из-под стола встроенный короб. На столешницу выставились миса с кусками вареного мяса и пять маленьких серебряных чашек на тонких стояльцах. Пошарив внизу, карлик достал глиняный кувшин с узким горлышком и выдернул из него завертку. В носы крепко шибанул острый дух прокисшего кумыса. Человечек разлил в чашки бесцветную жидкость. Ручки, покрытые едва заметной перламутровой чешуей, двигались уверенно, с взрослой сноровкой.

– Кагр-гарра-кар! – гаркнула ворона, свесившись с плеча Странника. В открытом рту ее болтался раздвоенный красный язык.

– Попробуйте нельгезидского снадобья, – с напористой задушевностью сказал маленький братец и опрокинул питье в рот. За нежными лепестками губ мелькнули крепкие молочные зубы. – Попробуйте, и вы познаете ни с чем не сравнимое наслаждение. Это лучшее веселое зелье, какое только могут преподнести дорогим гостям хозяева нашего северо-восточного угла Великого леса.

Слетев на столешницу, ворона сунула клюв в кувшин, судорожно сглотнула и клюнула шматок мяса.

– За нашу совместную удачу!

Белоглазый опорожнил чашку и крякнул, как селезень шилохвоста. Добродушно подбодрил эленцев:

– Ну же! Снадобье улучшит вам настроение.

– Они боятся! – всплеснул ручками малыш.

Атын взял чашку, поднес ко рту и, не дыша носом, выпил… Ох! Жидкий огонь выбил слезы из глаз! Смесь сладкого жара и горького холода пролилась в нутро. Рядом Соннук поперхнулся и раскашлялся. Питье Илинэ осталось нетронутым.

– Разве нельгезиды живы? – спросил Атын хрипло, и собственный голос показался ему чужим. Слова звучали как будто со стороны, и мир чуть качнулся, но тело и впрямь ощущало звонкую легкость.

– Почему нет? – весело развел ладошками карлик. – Нередки у нас и другие менялы. Если они не наезжали летом к вам на Эрги-Эн, это не значит, что их скушали бесы.

Мило улыбнувшись своей шутке, обратился к Страннику:

– Ты объяснил, что такое Брешь?

Тот кивнул. Братец пустил уголком рта радужный пузырь:

– Котел Самодвига способен на многое, но главное его достоинство в том, что он – воин! С его помощью люди богатеют.

Малыш почесал пушистое темечко и глянул исподлобья:

– Да, да, любезные, не смотрите на меня сомневающимися глазами! Этот воин не колет копьем, не машет болотом, он стреляет огненными ядрами. Самодвига завоевывает племена и страны, перекраивает по своему усмотрению Землю и даже другие миры! Поэтому к нашему стану примыкают настоящие люди. Свободные мужчины и женщины…

Ужасная ухмылка обезобразила румяное личико. В голосе послышались одновременно бабье любопытство и въедливый старческий напор:

– Если не ошибаюсь, Соннук, тебя в Элен ждет женщина?

«Вот как…» – удивился Атын.

– Это вас не касается, – буркнул двойник. Лицо его залилось алой краской.

Тонкие ноздри старца, живущего в младенце, похотливо зашевелились.

– Женщинам нравятся толстосумы, а нам, мужчинам, нравится их нежная плоть… Вы станете очень богатыми, братья.

«Сколько же ему весен?» – подумал Атын, чувствуя опасную силу, исходящую от карлика. С омерзением приметил, что коровий рог, зачем-то приделанный между ножками, сладострастно загнулся кверху.

– В моем селенье есть такие молодки… огонь, а не женщины! – поигрывая жуткими глазами, сказал человечек. Розовые пальчики бойко схватили кувшин и налили питье в пустые чашки. Атын с Соннуком, не сговариваясь, отодвинулись.

– Отказываетесь?

Масляные глаза злобно блеснули, и губки надулись. Малец неожиданно рявкнул, брызжа слюной:

– Ну и что, что вашим шаманам удалось отдалить время поцелуя Юргэла и Чолбоны! Остался последний щелчок звездными пальцами! Идет Месяц рождения, а Срединной угрожает каюк!

– Но сначала поиграем в сражение, – миролюбиво подхватил Странник и потрепал щечку осерчавшего братца. – Было бы несправедливо лишить ратаэша Гельдияра потехи. У нашего воина свои счета с молниеносными.

Пока малыш, запрокидывая голову, мощными хлебками допивал остатки снадобья из чашек и кувшина, демон перебирал пальцами серебристую пластину с моргающими бусинами. Сытая ворона перепорхнула ему на плечо, как на привычную жердину, и сонно нахохлилась.

– Гилэтский старикашка Арагор-Ньика был прав, – пробухтел карлик, осушив зелье до капли. – Гельдияр все-таки его сын, а не ратаэша из рода коршуна. Будет интересно посмотреть, какой из ведуна воевода.

– Со временем в нем проявился наследный джогур лекаря, – согласился белоглазый и повернулся к эленцам. – А теперь, друзья мои, вы увидите начало того интересного, на что хочет посмотреть мой братец. Придется немного потерпеть звук и запах.

Ворона встрепенулась и заполошно каркнула. Потянуло знакомым зловонием. Птица соскочила на пол и поспешила из домовины, волоча крыло. Дверь затворилась за нею. Удушливый смрад мгновенно запрудил железное чрево, а следом ударили звуки. Они сверлили зубы, буравили мозг, росли, снижались оглушающими волнами и снова, колеблясь, росли. Свет становился то ослепительно ярким, то еле брезжил.

Когда звуки пропали или ушли за порог человеческого слуха, Атын беспомощно улыбнулся Илинэ. На залитом слезами лице девушки мелькнула ответная улыбка.

Уши, казалось, оглохли, но вдруг уловили новый рокот и гул. Туман, что клубился в средней, самой дальней грани Зерцала, рассеялся. В ней, словно в воздухе нарисованные, возникли глазастые птицы. Небольшая стая с грозным завыванием летела под облаками на неподвижно раскинутых крыльях. В огромных глазах птиц сидели люди! А внизу по просторной равнине, рыча, как множество множеств лесных стариков, грузно двигались цепью железные юрты-котлы с длинными, воинственно задранными носами.

– Двадцатый век. – Гибкие пальцы демона забегали по горящим бусинам. – Неправильно включил.

В возбужденных глазах малыша пылали и плавились грани отражателя. Прыгая по лежанке, он захныкал:

– Давай посмотрим, как они будут стрелять!

Глянув на круглое украшение золотого браслета, Странник мягко возразил:

– В запасе у нас всего полчаса – sub specie aeternitatis[2] микровремя, но частицы космических лучей вот-вот достигнут орбиты Земли. Через два дня начнется затмение Солнца. Едва это случится, сильнейший выброс ударных волн вызовет небывалую магнитную бурю, выброс стихий и землетрясение. Внутренняя структура магнитосферы деформируется. Трансфер нам, к сожалению, еще недоступен. Тем не менее мы прибудем в Элен на Самодвиге ровно в срок.

Из затуманенного лабиринта Зерцала донеслось тонкое жужжание. Оскудевший свет потух, и лишь ледяной огонь нечеловеческих глаз полосовал сгущенную темноту красно-белыми зарницами.

– Предельная точность… Величина сопротивления… частота, – бормотал Странник. Вспыхивали, зажигались и гасли разноцветные огоньки бусин.

Зерцало дрогнуло, задышало прозрачно и нежно. Луч матового света в средней грани перебросился от одного берега Большой Реки к другому, побежал по Великому лесу, почти везде уже весеннему, расшитому узорами рек и озер. Помельтешил у пепла костров на лугу, изрытом копытами лошадей, и понесся дальше. Выхватил из туманца разбитое кочевье… истерзанные тела женщин, детей… порубленных мужчин… Дальше, дальше… и наконец остановился в воинском лагере.

Множество людей спали под навесами из веток со сложенными у изголовий доспехами и оружием. К рассветному небу взвивалось пламя костра. Несколько человек, зевая, копошились возле него. Налаживали рогули, таскали из озера воду в котлах. Кони гуляли в роще, вокруг лагеря неспешно ходили дозорные. Посредине возвышался чум, крытый вместо шкур полотном земляного цвета. Вход охраняли двое вооруженных стражей.

– Отдыхает ратаэш, – жадно всматриваясь в Зерцало, прошептал демон.

Но воевода не отдыхал. Вездесущий луч проник за откинутый полог. Трое людей сидели в чуме на бело-рыжих рысьих шкурах. На голове одного из них красовался отделанный золотом шлем. Он был молод, красив и капризными чертами лица напоминал Кинтея. Приземистый мужчина постарше, с внушительным носом, увенчанным большой черной бородавкой, разливал из кувшина в чашки знакомую бесцветную жидкость. Разговор, видимо, только собрался начаться.

– Долина окружена горами, – раздался высокий надменный голос человека в шлеме. – Нам это было известно, но разведчики доложили, что дорога перекрыта встроенными простенками и железными воротами. Придется брать приступом.

– Ты, как всегда, прав, Гельдияр, – подобострастно кивнул носатый, сверкнув хитрыми глазками. – Горы мечом не проломишь.

У людей с лисьим языком и глазами не бывает добрых сердец… Враги говорили на чужом языке, который стал почему-то понятным. Он отличался лишь звуками – с резким выдохом в концах твердо рубленных слов.

– Отчего же бой не повести сверху, с гор? – справился третий, дородный, с сизыми одутловатыми щеками. – Так ли уж неприступна естественная крепость?

– Ты попробуй, заберись на утесы, что торчат на берегах этой реки, – проворчал носатый, – а я погляжу, как лететь с них будешь. Не совсем уж дурни там живут, чтобы сверху нас каменным угощеньем не встретить.

– Упрямые йокуды, – вздохнул дородный.

– Сам сдеру с ботуров скальпы! – зарычал воевода, ударив себя кулаком по колену. – Сожжем всех живьем! Опрокинем очаги, опустошим каждое гнездо! Попьют крови мечи!

– Пир устроим с молочным коровьим мясцом, девок всласть пощекочем, – поддержал носатый мужчина. Блудливые глазки его разгорелись сальным огнем, широкие ноздри затрепетали, и чахлые усики под ними хищно вздернулись. Он их пригладил.

– Ай, дорвешься до девок-баб, Валах, – засмеялся дородный. – Опять крик до небес учинишь. Погоди ус крутить, отдохни. Недолго осталось, скоро начнется славная резня!

Погас, заплутал в гранях матовый луч… Погас в Зерцале, но зажегся внутри, понесся в аймаки Элен, и страшные картины проступили перед закрытыми глазами. Атыну хотелось схватить себя за горло и выпустить никчемный Сюр, бессильный что-то исправить. Мертвящий ужас все глубже проникал в разверстую рану. Сердце не могло вместить рухнувшее в него горе и готово было взорваться.

До того, силясь разобраться в малопонятных речах демона, Атын не думал о смерти. А она была рядом. Гибель близких, Элен, Орто, не таясь, с нескрываемым любопытством наблюдала за ним с Зерцала ледяными глазищами, очами-каплями смоляного озера, мигающими глазками мудреных устройств железного чрева Ёлю.

Атын обнаружил, что держит за локоть Соннука, а тот ногтями вцепился ему в ладонь. Он перехватил замерший, без слез и мыслей взгляд Илинэ. Так человек смотрит на камнепад, погребший под собою всех, кто мгновением раньше шел позади.

Сердце Атына вдруг стеснилось и перестало кровоточить, а сжавшись, расправилось снова и выдавило смертельный ужас, точно гной из чирья. Страх кончился. Атын отпустил локоть Соннука. Смущенный, близнец убрал свою руку. Оба замерли.

Решетчатую прорезь в стене робко трогали бледные утренние лучи. Легкая дымка строила в Зерцале бесконечные воздушные коновязи. Большой демон беседовал с маленьким.

– Кузнец-шаман изучит лазер и реализует новые принципы в его работе с применением волшебного камня, – говорил Странник. – С таким усилителем, как Сата, мощности нашего генератора сравняются с четвертью тяги Срединной земли.

Сидя на лежанке, карлик болтал ножками в нарядной обувке.

– Сомнительно, – усмехнулся он. – Электромагнитные поля разных частотных диапазонов, космическое излучение, локальные свойства электроники… Как объяснить варвару механизмы этих явлений?

– Время для него растяну. Разберется, с его-то джогуром. Двойник и тонгот помогут.

Белоглазый заметил, что эленцы стоят вместе у противоположной стены, и сокрушенно взмахнул ладонями:

– Мы все понимаем! Всех жалко – жуть, крах, катастрофа! Но поверьте, это пройдет, как ночной кошмар. Должно пройти, потому что вам выпал отличный жребий.

– Замечательное слово – жребий, – вмешался карлик. – Мне сразу вспомнилась песня, которую люди распевают по всему Великому лесу. Она называется «Разговор с Дилгой». Вы ее, конечно, знаете.

Еще бы не знали! Дьоллох придумал эту песню летом к празднику Нового года-весны…

Странник засмеялся и нажал на одну из бусин серебристой пластины. Казалось, в Котле невозможно чему-то удивиться, но эленцы вздрогнули. Откуда-то сверху до них донесся… голос Дьоллоха!

Песня стихла. Илинэ опустила голову, по лицу ее бежали слезы. Атын прислонился к стене.

– У горбуна славный джогур, – похвалил демон. – Я ошибся, когда говорил, что его песни ярки, но бессодержательны. Беру свои слова обратно. Может быть, Дьоллох примкнет к нам, и его жребий на Орто, так же, как ваш, изменится. Я собираюсь отметить лучших. Долина Элен и Долина Смерти воссоединятся и станут отражением друг друга, как однояйцовые близнецы. Как левая и правая стороны одной сущности. Вы неглупы и в конце концов осознаете, что моя цель выше мелких человеческих страстей. Вы будете горды тем, что приняли участие в создании новой, более развитой Вселенной с иными законами существования. Разве не истинное счастье – сыграть первую роль в цивилизованном преобразовании своей планеты? В отношении Орто я занимаюсь благотворительностью, поскольку мог бы просто выкинуть ее в мусорную корзину. А я собираюсь переделать Землю! Destruam et aedijicabo[3]. Глобальное пси-влияние на людей, извлечение кладовой недр на поверхность, дематериализация несовершенных земных объектов и возведение безупречных… Какая жалость, что это тебе ни о чем не говорит, кузнец-шаман!

Подрумяненные утренние лучи осмелели и устремились в решетчатую прорезь. Зерцало воспроизводило их, возвращая в железное чрево багровым свечением. Кровавые пятна лучей загорались в гранях и меркли, содрогаясь, как умирающие сердца.

– С помощью лучепреломляющего кристалла мы вклинимся в ударные магнитные волны и сделаем их силу целенаправленной. Огненные ядра полетят, во-первых, в Небесные горы, во-вторых – в Ламу и Кытат… и так далее, так далее, так далее. Последним падет Великий лес. Девять нажатий пусковой кнопки, и Срединная превратится в вершу для ловли гольянов.

Плеща чешуйчатыми ручками, внимал речи страшный младенец. На свежем личике, глумящемся над самим детством, застыла маска бесовского ликования. В глазах клокотала горючая смесь зависти и восторга, с уголков нежного рта падали хлопья пены.

В вороньих волосах Странника с треском бегали синие искры. Из ледяных глаз, пробуя воздух раскаленными добела язычками, текли огненные змеи. Из всех пор тела струями темного воздуха вырывалось вселенское зло.

– Выживут только нужные мне люди, смыслящие в истинных ценностях, в масштабе и важности фундаментальной реорганизации мира… Кузнец-шаман! Я передам тебе руководство всеми установками в уникальной шахте. Мы сохраним здесь научный комплекс, где ученые продолжат опыты и создадут приспособления непрерывного действия с мегавозможностями. Мы поднимем очищенное от мелочных чувств человечество к порогу неведомых знаний!

Торжественная речь ураганным ревом исходила из пасти с несколькими рядами клыков, из лабиринта отражений с тринадцатью распалившимися демонами, от потолка и стен. Эхо играло ледяными осколками слов, повторяло их врозь, назад-вперед и наизнанку.

– Мы поработим разумные существа на всех планетах! – вопил Странник. – Обратим непокорных в прах! Откроем линзы времен! Расслоим пространство! Да здравствует эра Черной Галактики, ура!

– Ура! – пробасил малыш.