Порою днем, а особенно вечером овевало ядовитым воздухом. При вдохе казалось, что в нем нет запаха, но в носу и горле, плюйся, не плюйся, долго сохранялся отвратительный вкус. С медленным нарастанием доносился назойливый звук. Напористый дребезжащий гуд был похож на голодное эхо в пустом котелке. Железной змеей, проржавленной насквозь, вползал он в голову и, дрожа, по-хозяйски сворачивался в мозгу. От неумолчного звука ломило виски и зубы. Чудилось, что наполняется смрадом и гудит сама голова, ведь в мертвом лесу не было ветра. Олени жалобно мычали, подергивая мордами, будто их мучил гнус. Потом все смолкало и запах улетучивался.

К ночи ставили на дорогу ярангу. Не добавляли к трем шестам других. Не хотели, да и не сумели бы выдрать в дебрях замшелые кремневые палки. Огораживались спасительными стенами кочевого дома и разом погружались в сон. В яранге людей и животных ничего не тревожило.

Лес нехотя расступился, когда из тумана вынырнуло закатное солнце четвертой ночевки, – пунцовое, пухлое, точно нацелованный рот молодки, гулявшей всю ночь. Лица обтекал чуждый Срединной земле сумеречный воздух, накачанный тяжелым рудным запахом и гарью. Давясь кашлем, путники огляделись. Перед ними в каменном мешке мертвых нагромождений темнела огромная впадина. Величиною и очертаниями эта низинная долина в точности совпадала с Элен, а вышли они там, где в Элен лежал проклятый сытыганский алас.

По косогору пестрыми заплатами разбросались наспех поставленные юрты, чумы, тордохи, вырытые прямо в горе землянки. Было похоже, что люди здесь, как в Элен, собрались из разных племен Великого леса. На месте Диринга зловеще чернело такое же озеро, окаймленное неровной меловой полосой. Над ним, словно от горячего пепла отбушевавшего недавно пожара, поднималась дрожащая зыбь. Вместо Матери Листвени в северной стороне возвышалось сухое великанское древо. На том и кончалось сходство Долины Смерти с Элен.

Дырявая пелена тумана тщетной моросью падала на бесплодную почву. Долина куржавилась потным солонцом и напоминала дно древнего моря. Она нигде не была ровной. Всюду горбили ее холмы и взлобки, резали овраги и ложбины. Кипящие ямы и свищи с клокочущей желчью ранили больную поверхность. Над ними курился бурый пар. Шипя, прыгали вокруг тяжелые брызги. Выжженные добела края едко дымились и пестрели обугленными ямками. Тринадцать дорог растекались от мертвых завалов по всей долине и, сходясь у сухого дерева, завязывались в бугристый узел-тупик. Дорога, на которой стояли Соннук с Илинэ, через берег озера-двойника тоже вела к глухому перекрестку.

Издалека несся тошнотворный запах. Смердело не протухшей болотной водой, а какой-то утробной, брюшной гнилью. В подходе к озеру кромка его привиделась застывшей пеной. Подошли ближе, и олени тревожно взмычали. Берег окаймляли выбеленные солнцем кости! Груды и груды звериных, птичьих, может, и человечьих останков… А озеро! В ложе его покоилась маслянистая черная смоль.

Они поспешили свернуть с дороги. Подступили к большому голому холму, и сердце Соннука дрогнуло: на подобном холме он когда-то построил шалаш. Казалось, с тех счастливых дней пролегла целая вечность.

Внизу зеленели кусты каких-то больших растений. Голодные олени заторопились к ним. Тонготские олени неприхотливы и, если ягеля нет, по-коровьи едят любую зелень. Пока они хрумкали сочные листья, Соннук рассматривал изрытую, вывороченную землю. Небывалые следы, будто зубчатые валы грандиозной кожемялки, вдоль и поперек исковеркали обезвоженный дерн.

Илинэ вскрикнула и подскочила: за лодыжку ее тронул, пытаясь обвить, мясистый лист. Крытые жесткой полупрозрачной кожей, листья жадно влеклись к девушке – она стояла рядом с оленями. Во вспученных травяных жилах переливалась и булькала зеленая кровь. Цветок с голубыми лепестками, размером с мису, трепетал яичной меховой сердцевиной. Илинэ с трудом опознала в нем обыкновенную ромашку. А толстые ползучие стебли уже оплели ноги оленей и выпустили губы-присоски…

Выхватив батас из-за голенища, Соннук рассек хищные стебли. Обрубки закапали соком и с тонким писком втянулись в злобно сомкнувшийся куст. Тучка пыльцы гналась за оленями до поворота за холм… За ним пряталось железочешуйчатое чудовище!

Из округлой громады, затянутой в пластинчатую красно-охристую броню, на Соннука злобно уставилась узкая выбоина-глазница. Нацелилась перед тем, как чудовищу распахнуть знойную пасть с рядами копий-клыков… и взреветь, и вышвырнуть вперед шею… Соннук еще углядел нечто вроде рога или носа на лбу – продолговатое, с двухдырчатым дымовым раструбом на конце. Успел подумать: «Удирал от гигантской ящерицы с Диринга, чтобы достаться здешней!» В отличие от эленского страшилища, это, видно, умело ходить по земле. Повернулся к Илинэ:

– Мохолуо!

Так и чувствовал спиною горячее дыхание и свист взлетающей шеи…

Опрометью мчась неведомо куда, они услышали за собою вполне человеческие вопли:

– Держи, держи!

Кричала, конечно, не Мохолуо, но припустили быстрее. Соннук на бегу оглянулся. Из последних сил их догонял человек с багровым от усилия лицом. Пот тек по нему ручьями. Через плечо был перекинут мешок, по виду увесистый. За человеком, размахивая кольями, гналась от озера гневная толпа. Поравнявшись с Соннуком, беглец в отчаянном порыве ухватил парня за локоть:

– Помоги!

Как помочь, чем? Прыгая на месте в спешке и замешательстве, Соннук кивнул. Человек взвалил на верхового оленя свою ношу. Это оказался не мешок, а женщина в обмороке. В одно мгновенье затянулся ремень аркана, примотанный к луке седла.

Снова понеслись стремглав, подстегнутые кнутом нового страха. Мужчина прерывисто дышал за спиной.

А бежать было некуда! Соннук в панике свернул к порожней котловине, она зияла не так уж далеко.

Сумасшедшая погоня настигала. Близились раззадоренные пылом крики:

– Вор, вор!

– Пестрые щенки!

– Проткнем ваши глаза!

– Порвем становые жилы, выпустим С-сюр-р!

Больное для Соннука слово свистнуло стрелой и словно в сердце застряло. Он чувствовал себя изнемогающим оленем, в горло которого вот-вот вонзятся волчьи клыки. «Зачем… зачем… зачем?» – билась в виски недоговоренная мысль.

Вихрем крутясь, над головой пролетел кол. Острием второго размозжило череп оленю, который мчался рядом с мужчиной. Сквозь лихорадочное буханье то ли сердца, то ли топота нагоняющих Соннук подивился, что этот человек еще бежит. Не свергся сдувшимся бурдюком под ноги разъяренной ораве – бежит!

В дикой скачке голова умудрялась о чем-то думать. Недолго ей осталось. На что надеяться? Скоро свет померкнет для них троих… Голова Соннука огнем горела, а затылок леденел от неотвратимости пущенной с чьим-нибудь колом смерти.

Когда до котловины осталось около двадцатки шагов, неистовые крики за спиной усилились, а топот прекратился. В землю шарахнул кол, за ним другой, третий… темным градом посыпалось дреколье!

На раздирающем глотку вдохе Соннук кувыркнулся в ямину. Куча-мала с мычаньем и криком покатилась по ребристому откосу, похожему на ступени.

Беглецы жадно хватали ртами пыльный воздух. Он саднил горло, как дымный чад. Земля вздыбливалась лестницей в небо, а небо бешено тряслось, кренясь, громадной оловянной мисой, и где-то высоко свирепо орали люди.

Перекрывая остервенелый гвалт, прозвучал мстительный вопль:

– Зараза сожрет вас!

Преследователи еще немного пошумели и, по-видимому, удалились.

Котловина смахивала на гортань исполинского зверя. Ступени, расширяясь, полукругом падали вниз. Удивительно: здесь кто-то жил! Жестяные рожки излучали натужный свет. В ярусах стен были вырублены обычные, как в юртах, двери. Ниже ручеек света, слабо мерцая, иссякал в сумрачном зеве. Просторная крутая воронка вилась в немыслимые недра. Пахло застарелой пылью, а из подземелья, откуда вперемешку струились волны стужи и пагубного тепла, несло плесенью.

Соннук едва верил счастью: драгоценная жизнь вновь принадлежала ему. Но тревога, притупленная с уходом острой опасности, не отступила. Спускаться и выяснять, кто обитает в котловине, не хотелось.

– О какой заразе они кричали? – спросил он мужчину. Грудь того бурно вздымалась, хрипя, как мехи. Он все не мог отдышаться и слабо мотнул головой:

– Не знаю…

Соннук встал и, покачиваясь на неверных ногах, подошел к оленям – они скучились чуть выше. Животные не пострадали, не было ран, и ног не повредили в прыжке. Правда, с подбитым олешком осталась наверху наружная покрышка яранги, и шесты потерялись. А вьюки целы… Парень замер: с седла верхового сползало женское тело.

Илинэ вскрикнула и зажала ладонью рот. Видно, тоже забыла о женщине и только сейчас увидела-вспомнила.

Олень испуганно замычал и попытался освободиться, но ослабший ремень натянулся, и тело остановилось. Несчастная не пошевелилась, не подняла голову в ровдужном платке. Тонкие пальцы загребали пыль…

Женщина была мертва.

* * *

– Так ты убил ее! – закричал Соннук.

Мужчина вздел вверх ладони, будто защищаясь:

– Нет, нет… Все расскажу…

По говору стало понятно, что он – тонгот. Волосы на его голове торчали клочками, словно линяли. Сухая кожа туго обтягивала костлявое лицо, ввалившиеся глаза горячечно блестели в глубоких глазницах. Мужчина был поражен каким-то недугом.

– Это моя сестра, – сказал он придушенным голосом. – Люди собирались бросить ее в черное озеро, а я не хочу, чтобы оно съело тело Нерми. Я хочу похоронить сестру по-человечески.

Подобрав колени, он судорожно сцепил на них пальцы.

– Меня зовут Нурговуль. Я – сын Пачаки, человека, который в детстве побывал в Бесовском Котле. С этого мне и придется начать, чтобы вы все поняли. Хотя, честно говоря, я и сам ни в чем тут толком не разобрался…

Он замолчал.

– Рассказывай, – поторопил Соннук.

– Однажды Пачаки с матерью застала в лесу гроза, и они забежали в какую-то пещеру. Лаз оказался просторным и длинным. Они шли, шли… Заходили во внутренние пещеры. Там горели ледяные костры. У одного костра стояли железные великаны с глазами по всему телу.

– Железные великаны?!

Нурговуль пожал плечом:

– Слушайте дальше, если хотите слушать… Бедолаги потеряли путь назад. Бабушка прежде слыхала о Бесовском Котле и наконец догадалась, куда их занесло. Они кинулись в темень и совсем заплутали. Потом все-таки повезло выбраться, найти узел неживых дорог. Не скоро, но вышли в тайгу. Надо сказать, что люди попадали сюда редко, а кто возвращался домой, быстро умирал от Сковывающей болезни…

Уловив опасливое движение Соннука, тонгот снова поднял ладони:

– Не бойся, болезнь не заразна. Ее смертоносным семенем был раньше насыщен Котел. Точнее яма, в которой он находился… Бабушка умерла той же весной. Пачаки тоже долго хворал, но, к радости родичей, выправился. Вырос, женился, появились мы с сестрой. Кто же знал, что недуг не оставил отца, а затаился в нем! Мы с Нерми были зачаты глубоко больным человеком.

Рассказ прервал короткий рыдающий кашель. Нурговуль с усилием подавил его.

– Болезнь вернулась к отцу, когда мы вошли в свадебный возраст. Пачаки стал терять память, сделался ко всему равнодушным. Я звал знахарей, возил отца к шаманам в Эрги-Эн в надежде на его излечение. Втайне и на наше, ибо мы с сестрой поняли, что от Сковывающего недуга нам никуда не деться… Ничего не помогло. Позапрошлой весной отец умер. Мозг сестры уже сушила хворь. На вид Нерми осталась прежней. Она была очень красива. Меня же болезнь изменила только внешне. Я не потерял силу рук и наследное кузнечное умение… Пока еще.

Помедлив, тонгот поднялся и молча отвязал тело женщины. Он бережно положил покойницу на ступень. Натянув на ее лицо ровдужный платок, уселся подле и продолжил:

– Полгода назад Нерми ушла из дома. Я устал искать и решил, что бедная моя сестра погибла в лесу. Прошло какое-то время, и мне приснился сон. Я будто бы очутился внутри Бесовского Котла. Возле дверей стояли два железных великана с круглыми животами. Яркие глаза светились по их телам сверху донизу. Я испугался и закричал. Глазастые не шелохнулись, но кто-то засмеялся. Голос, звуча ниоткуда и отовсюду, сказал: «Народ думает, что железные великаны едят людей. Но это сказки. Мои ходячие бочата потребляют только Не́быть и кормят ею Самодвигу».

– Небыть? – удивился Соннук. – Самодвига? Что это?

– Я так же спросил. «Небытью называется черная кровь. Она вытекает из недр, – объяснил голос. – А Самодвига – движущийся разумный Котел. Многие по глупости зовут его Бесовским». Мы разговаривали долго. Вот что я запомнил из слов невидимого человека: «Сказки о бесах, что населяют эти места, возникли на гребне минувших весен, когда древние искусники впервые смастерили Котел. Он был несовершенен и вел себя, как все младенцы. Плакал, и звуки плача его наводили на людей тоску. Привередничал, рушил лес, не слушался. Даже насылал болезни и убивал. Котел был ребенком и не ведал, что творил. Жить рядом с долиной, где он находится, люди не смогли и назвали ее Долиной Смерти. Котел постепенно разрушился, врос в землю. В нем остались обида и зло. Но теперь за дело взялся великий шаман, волшебник по имени Дэллик. Он привел в долину мастеров и чародеев. Они выкопали Котел из земли и сумели восстановить его мудреные устройства. Теперь Самодвига неопасен, просто иногда причиняет неприятности, схожие с досадными выходками нравного человека. Он совсем уже не то чудовище, что пугало людей».

– Чудовище, – повторил Соннук и смущенно переглянулся с Илинэ. – Так вот что я принял за гигантскую железочешуйчатую ящерицу!

– Мне было интересно, зачем Котел нужен. Голос сказал: «Ты – большой мастер. Будет жаль, если умрешь, не совершив многого из того, что умеют твои голова и руки. Иди сюда, и все узнаешь. А главное – тебя здесь вылечат»… О ту пору родичи собрались податься на юг вслед за родами жаворонков, рысей и дятлов. Звери ушли из наших мест. Мы голодали, и неведомый доселе страх мучил нас. Старейшина звал меня с собой. В роду я единственный кузнец. «Скоро мое тело и мозг оцепенеют, – ответил я ему, – к чему вам такая обуза?» Я остался. Поверил сну… Мне больше не во что было верить. Но я хорошо подготовился. Насушил мясо последнего оленя, насобирал под снегом съедобных кореньев и отправился в ту сторону, где в небе выступал Лик Страха.

– Лик Страха? – тихо переспросила Илинэ.

– Да, облачное лицо, которое в начале осени говорило с нами, вселяя в души смертный ужас. После оно показывалось все реже, а недавно пропало.

Илинэ содрогнулась:

– Брешь в таежных вратах…

– Я долго бродил по Великому лесу, пока не нашел старые завалы. Лишь сегодня вышел на черное озеро. Если вы видели близко эту смердящую лужу смолы, то знаете о горах костей вокруг. Сперва я спутал их с солонцовой накипью… На моих глазах к берегу слетели два ворона. Лапка самочки чуть коснулась черной жижи и увязла. Смола тут же всколыхнулась, забурлила. Выплеснулась трясинная волна и окатила птицу. Самочка попыталась взлететь, но крылья слиплись, и вторая волна унесла ее. Ворон тщетно каркал, призывая подругу. Озеро переливалось и лучилось, как небо, и заманивало летающего над ним ворона. Потом, услышав неподалеку утробные звуки, я заметил в зловонной западне большой ком. Он слабо шевелился. Это был лесной старик. Волны, урча, пожирали еще живую плоть. Наверное, медведя привлекло небесное отражение. Даже такой могучий зверь не смог вырваться из ловушки. Озеро неторопливо убивало его… Мучительная смерть! Обглодав мясо, сытая смола выкидывает кости на берег. Ветер высушивает их, солнце выбеливает…

– Может быть, зло Котла после чистки нырнуло в озеро? – предположил удрученный Соннук.

Тонгот неопределенно хмыкнул.

– Я обогнул озеро подальше. Хотел подняться на косогор к селенью, но оно мне не понравилось. Там бродили одетые в лохмотья мужчины и непричесанные женщины. Из дверей слышались брань и грубый смех. Потом я увидел, что к озеру с другой стороны идут люди. На скрещенных кольях они несли человека… Я скрылся за холмом.

По лицу Нурговуля потекли слезы. Он не вытирал их. Он, кажется, не замечал, что они текут.

– Зрение мне пока не изменило, глаза зорки. Но я не поверил глазам. Я понял, что человек, которого эти люди собрались выкинуть в озеро, – моя сестра Нерми! Медведь все еще ворочался в смоле, и они побежали к месту, откуда было лучше видно, а Нерми оставили. Я вылетел на берег, схватил сестру в охапку… Мне повезло: они не сразу спохватились.

Нурговуль снова скрыл рыданье за яростным кашлем.

– Остальное вы знаете.

Алые пятна горечи и досады растеклись по лицу Соннука. Душу раздирали смутные догадки. Сердце восставало против всего хищного, нечеловеческого в Долине Смерти и преддверии к ней. А чудовище-то оказалось человеческим изделием! Но зачем люди создали устройство, что кормится плотоядной смолой? Чем люди лучше Котла? Да той же Мохолуо! Они поедают зверей, звери – друг друга. Никому не приходит в голову, что на самом деле это чудовищно. Что это – зло. Все на Земле живет за счет чужой плоти, крови, Сюра… В чем же тогда заключается добро? Как отличить его от зла человеку и как поступать, если он… сомневается в том, что он – настоящий человек?!

Соннук выпалил:

– За что осуждать лишенную разума Небыть? Люди тоже едят животных, но никто не говорит, будто это плохо.

Нурговуль поднял бровь вопросительно и печально. Трудно было выдержать его озадаченный взгляд.

– Не будь мне Нерми сестрой, я, может, думал бы, как ты, – сказал он наконец и как-то суетливо добавил: – Да, забыл поблагодарить. Если б не ты, я разделил бы ее участь.

Он склонил перед Соннуком голову.

Парня задела причудившаяся насмешка в голосе тонгота. Нурговуль ничего не спрашивал, но внезапно захотелось вывалить ему в глаза все. Все – начиная со дня втягивания крови и плоти одного брата кровью и плотью другого…

Что Соннуку чье-то зло и добро! Ему бы понять, почему голова думает одно, душа мечется от другого, а сердце сиротствует и плачет! Себя самого бы найти.

Проглотил ком гнева. Пусть его равнодушный взор удержит чужого человека от ненужных слов, а тем более вопросов.

* * *

Не было в Долине Смерти живого дерева, чтобы упокоить тело Нерми на верхней ветви в мешке по тонготскому обычаю, да и мешка не было. Нурговуль подобрал колья и выкопал могилу у котловины. Ему помогала Илинэ. Никто их не потревожил.

Тонгот утоптал и подровнял холмик. Пошептал над ним молитву, сложив вместе ладони, и обернулся к Соннуку. Тот в тревоге склонился над котловиной и помахал рукой: подойди. Над краем ямы всходила чья-то голова. Седые волосы на ее темени были выстрижены, и в середине мертвенно-белой кожи трепетал розовый пролом.

В ярусах котловины действительно обитали люди… хотя вряд ли можно было назвать людьми столь странные существа. Двигаясь сонно и скованно, точно ноги и руки их связывали невидимые путы, они безмолвным и страшным приливом поднимались по ступеням. У всех на кругло выстриженных макушках виднелись мелко подрагивающие розовые вмятины. На замороженных лицах бродячими огоньками мерцали пустые глаза. Ни на чем не останавливаясь, они равнодушно блуждали по сторонам. Лишь у старика тонгота, вылезшего первым, лицо было осмысленным.

Нижние жители заполнили предпоследнюю ступень. Этот круг, очевидно, был запретной чертой для них.

– Кто вы? – отважился нарушить молчание Нурговуль.

– Дети и внуки тех, кто спускался в Самодвигу, – прошелестел старик. – Мы носим в себе Сковывающую болезнь, – уточнил он мгновенье спустя. – Раньше Котел сидел в этой котловине. В ней остался недуг. Никто не живет тут, кроме нас.

– Кто вас изувечил? – спросил Нурговуль, и голос его дрогнул.

– Лекарь Гельдияр, – чуть громче раздалось в ответ.

– Зачем?!

Старик сел на ступень и устало вздохнул.

– Я не должен этого говорить, и, если бы не видел, что ты болен, я бы не сказал. Гельдияр возвратится и просверлит тебе череп, как нам. Это называется исследование для армии… Лекарь взял у нас из мозга недуг. Не всю болезнь, а только ту крохотную часть, которая при жизни убивала нашу волю. Он вводит ее сильным, здоровым людям. Тогда те становятся безвольными и выполняют все, что им прикажут. Велят терзать кого-то – будут терзать, велят убить – убьют. Слушаются хозяина, как собаки. Хозяин может руки безвольным выкручивать, в глаза плевать – им все равно. Из таких получаются лучшие воины… Со мною у лекаря вышло неожиданное исследование: мой покалеченный мозг внезапно заработал в полную силу. Ко мне вернулись угасшая память, думы и речь.

– Вас хоть кормят?

– О, нас кормят! – печально усмехнулся старик. – Потому что мы сами – корм. Умирая по одному, по двое в день, мы питаем собою Небыть… Скоро должны привезти пищу. – Он повел рукой на обитателей котловины: – Это единственное, о чем они помнят.

Пристально вглядевшись в лицо Нурговуля, старик воскликнул:

– Ты – сын Пачаки, брат Нерми! Она была здесь… В молодости я знал вашего отца. И о тебе слышал как о даровитом кузнеце, когда еще память мне не изменила.

Он задумался.

– Значит, Дэллик, это порождение бездны, позвал тебя не из-за хвори, а из-за твоего кузнечного дара. Ты слышал голос, сын Пачаки?

– Да.

Старик с удовлетворением кивнул:

– Голос Дэллика и меня позвал. Я не хотел идти, но тебе известно – мысли больных играют в прятки… Однажды я сидел пустой, как треснувший горшок, и голос четко зазвучал в моем необитаемом мозгу, где витали лишь ветер и недуг. Голос велел взять еды и повлек куда-то. По пути болтал не умолкая. Говорил, что я все равно скоро умру, а перед тем мне нужно познать радость свободы, которой я прежде был лишен. «Не только хворь связывала тебя по рукам и ногам, – убеждал он, – но и неволя лукавых понуждений, которые сдерживают человека среди людей и в себе самом. Ты познаешь настоящее счастье с теми, кто свободен в своих помыслах и поступках. Они делают все, что захотят, и никто не держит в узде их вольные души». Такая свобода показалась мне странной. Голос меня возмутил, и способность мыслить ненадолго посетила меня. Я начал спорить. Однако и любопытно стало. Я ведь тоже чуял, что скоро умру, и нисколько не боялся Долины Смерти… Дэллик собрал носителей Сковывающей болезни по всему Великому лесу. Потом приманил волосатых дикарей. Чучуны издавна завидуют людям, и Дэллик пообещал, что сделает их людьми… Он сумел улестить и мастеров. Этих – для особого дела. Обманул других, заворожил посулами всяких. «У вас не станет нужды мечтать о завтрашнем обеде, как о несбыточной удаче, в долине полно еды», – пел голос голодным и вел их гиблыми тропами. Дэллик и Гельдияр – лекарь к тому же воин – сколотили большую армию и подготовили ее к великой битве. После, вновь обратившись в думающего человека, я узнал, что те, кого созвали для невоенных целей, подневольны и рабствуют здесь, как никто в Великом лесу. Над ними владычествует злобный карлик без имени с лицом и телом младенца. Кого-то заставляет прислуживать воинам, остальные с колодками на ногах под присмотром чучун рвут для коней свежую траву за завалами там, куда весна пришла рано. В долине-то ничего не растет, кроме чертополоха да кровососущих растений. Теперь колодки с ног рабов наконец-то сняли. Войска во главе с Гельдияром ушли почти две седмицы назад. Остался только отряд дикарей. Чучуны на лошадях не ездят…

– Что делают в Долине Смерти мастера?

– Уже ничего. Их больше нет. Они работали в Котле. Придумывали новое оружие для убийства людей и расшатывания равновесия в мире. Мало кто из мастеров сам соглашался, когда всё – слишком поздно! – начинал понимать… Своим исследованием Гельдияр испортил многих искусников. Все безвольные мастера напрочь лишились драгоценных умений. Лекарь пытался провести другое исследование с ними: вставлял в головы камешки, хранящие призрак голоса Дэллика. Человек не может выносить его долго так же, как звуки и запах Котла. Предполагалось, что, замученные голосом, умельцы войдут в подчинение. Но они научились вынимать камешки. Лучшие мастера предпочли умереть в пытках, лишь бы не слышать ненавистного голоса.

– Откуда ты знаешь?

– Меня долго держали в Котле. Я познакомился с разными людьми и многое понял. Один мудрец, его потом уничтожили, растолковал мне, что Дэллик – демон, наместник Черного бога, чье имя не произносится вслух. Сущность Странника – порок, деяния – искус, дыхание – ложь. Питается он людскими муками… И я вспомнил старинную легенду. В ней сохранилось упоминание о старце-ребенке и вечном Страннике по имени Дэллик. Значит, они не в первый раз являются на Срединную. Зло, вытворяемое ими, уже случалось когда-то. Зло повторяется, как повторится не раз в будущих веснах, пока бесам не удастся устроить пир для ворон на Земле… Иногда я думаю: лучше бы память не возвращалась в мою бедную голову, чем знать все это. Пусть бы без горьких мыслей, зато в покое и мире прожил я столько времени, сколько отпустил мне безжалостный рок…

– Почему люди не пробовали бежать?

– Невозможно сбежать от исчадий тьмы. Приведя сюда человека, неживая дорога наглухо закрывается за его спиной. Только Дэллик, Гельдияр и карлик умеют отворять ворота Долины Смерти. Старый младенец открывал их утром и вечером, рабы ежедневно возами доставляли корм для лошадей. Гельдияр вывел армию… Говорят, Котел умеет ездить. Не зря его второе имя – Самодвига. Как-то же смог он выехать из этой котловины. Но я пока не видел, чтобы железная тварь куда-нибудь отъезжала от холма, где смердит теперь.

– А куда направилась армия?

Старик не ответил. Прикрыв темя дрожащими ладонями, он поспешил вниз по ступеням.

– С-смею уверить: ему неведом ответ на этот вопрос-с, – прошипел над ухом Нурговуля знакомый голос. – Болтливому дураку с-с дырявой баш-шкой, бес-спорно, из-звес-стно много, но, поверь мне, не вс-се…

Нурговуль поднялся с колен и оглянулся. Позади против солнца, словно черная тень, стоял какой-то человек. На плече его сидела черная птица. Рядом маялись двое мужчин и тощая лошадь с бочонком-подводой. Из бочонка пахнуло тухловатым варевом. Ни Соннука, ни Илинэ не было.

– Ай-ай, – укоризненно покачал головой человек и сказал другим, насмешливым голосом: – Ай-ай, Нурговуль, сын Пачаки, разве можно так сильно увлекаться разговором, даже если он кажется ошеломляющим? Ты едва не оставил болезных бедняжек без обеда! Пока непочтенный старец читал тебе свой монолог, твои спутники удалились вместе с оленями… Вот и мы с тобой пойдем. Ты ведь хотел узнать, что такое Котел Самодвига? Он тебя не разочарует. Думаю, ты заинтересуешься, из чего и для чего он сделан. Его создали отличные мастера. Ты тоже хороший мастер. Мне нравятся умные и умелые люди. Я, Дэллик, тот самый, кого тут называют порождением бездны и исчадием тьмы, искренне желаю тебе излечения.