Стужа напала на путников неожиданно, точно враг из-за угла. Она явно чуяла исходящее от людей тепло. Не стояла на месте, а плавала и двигалась, раскидывая впереди ручьистые руки с пронзительными пальцами. Морозные пальцы касались безжизненных деревьев и заросших инеем трупов зверей под ними, взмывали вверх и внимательно ощупывали ломкий, застылый воздух.

Илинэ с Соннуком быстро научились лавировать между слепыми струями. Менее проворный Кинтей попытался перерубить пальцы стужи мечом. Клинок завяз в гулком туманном потоке, как в живой плоти. Парень плюнул от злости. Плевок заледенел на лету, мгновение повисел в тумане белым камешком, вернулся со свистом и тукнул Кинтея между глаз. Глупец обнаружил себя. Не успел поднести рукавицу – в лицо немедля впились язвящие когтистые жала. Спутники еле отодрали от них беднягу.

Пять последних оленей покорно брели сквозь белесые ручьи, нагнув ветвисторогие головы. Умудрялись хватать по пути кустики сыпучего ягеля. Олени как будто уже встречались с этой странной бродячей стужей, о которой упоминала старая одулларка.

Измотанные, промерзшие до костей, к вечеру Соннук с Илинэ насилу водружали ярангу и загоняли оленей в полог. Стужа разочарованно взвывала, скреблась и царапала наружную покрышку, но внутрь проникнуть не могла. Соннук молча заносил сухую лесину и разводил костер. Кинтей тотчас кидался к огню, грел руки и скулил. Ждать помощи от него не приходилось. Одурев от напастей, парень пал духом и все время только ныл и плакал. О скорой женитьбе он забыл напрочь.

– Потерпи еще чуть-чуть, вот дойдем до места, и бездолье от нас отступит, – говорил ему Соннук, едва разлепляя оледенелые губы. – Мы станем высокими людьми и вернемся в Элен в крытых мехом повозках… Не стони так надрывно и жалко! Вспомни, ведь ты – потомок солнечной ветви богов! Ты станешь старшиной своего рода. А может, и старейшиной нашей долины. Хочешь быть им? Нить счастливой жизни продлится долго… На, смажь сальцем иззябшее нутро.

Соннук утешал Кинтея, как ребенка. Безразличные, без проблеска мысли глаза парня оживали. Кривоватая улыбка раздвигала впалые щеки с темными пятнами обморожения. Кинтей захлебывался смехом и кашлем:

– Все мои недруги лягут ступенями на пороге моего дома, а я буду ноги о них вытирать!

Стужа, видно, доняла парня и вконец повредила его рассудок. Холод словно впрямь замораживал и высушивал мозги. Лишь в яранге, в тесноте и паре, что поднимался от оленьей шерсти, мысли кое-как начинали оттаивать. Немного погодя их подхлестывали жар костра и горячая похлебка.

Соннук предпочел бы ни о чем не думать. Не смотрел на Илинэ, прятал от нее лицо. Оно так и не научилось лгать, как привык ко лжи бескостный язык. По предательски откровенному лицу Соннука девушка могла разгадать его мысли. Впрочем, она, должно быть, давно догадалась, что горькие сомнения растут в нем день ото дня.

Без конца размышлял Соннук о Сата, зове и посулах неведомого покровителя. Устал ломать голову над тем, почему Илинэ до сих пор не сбежала. Соннук не стал бы препятствовать, и ополоумевший Кинтей порадовался бы ее побегу. Несчастный трясся над каждым кусочком пищи…

Вызнав за время пути терпеливый и кроткий нрав Илинэ, Соннук с мрачной неотвратимостью убеждался: он ведет к пропасти ни в чем не повинного, настоящего человека. Перед ужасной бездной померкнет зрелище омертвелого леса, людоедская стужа и все, что их, наверное, еще ждет впереди. От этих дум выбивало из-под ног землю. Точно обухом обрушивало в голову мысль о собственном ничтожестве… В такие мгновения Соннука заполняла ненависть к себе, он проклинал Атына и день своего создания.

Жалость, просквозив однажды в глазах Илинэ, едва не лишила парня чувств. Если б он приметил, как прежде, обвиняющий взгляд, было бы неизмеримо легче. Но – жалость!.. Непостижимое сострадание девушки стегнуло сильнее, чем все вместе взятые обиды на жестокого Дилгу. А ночами с мысленной плотины, еле сдерживаемой остатками воли, срывались шаткие крепи. В душу водопадом низвергалась боль по имени Олджуна.

Под утро почти всегда приходил дивный сон. Ясноглазые сыновья улыбались Соннуку, крохотная кудрявая дочка, сидя на его коленях, играла тальниковыми коровками. Веселая жена накрывала яствами стол. «Верь мне: вс-се это будет, ж-ждать ос-сталось недолго», – заверял шелестящий шепот, и взбодренный Соннук готов был ждать терпеливо, отчаянно, верно. Ждать недолго и долго… Невероятным усилием брал себя в руки, чтобы проснуться.

Пока Кинтей торопливо грыз подмерзшую с вечера еду, Соннук с Илинэ сдирали пристывший к земле полог. Обметывали рукавицами заиндевелую покрышку, разбирали ярангу и трогались дальше. Увиливали, увертывались от жалящих щупальцев холода, отвоевывая у них каждый свой шаг.

В один из дней сердитое солнце вырвалось из-под прозрачной глыбы неба и пробежало по пешему ярусу дымными языками сырого костра. Очутившись на аласе с увядшей травой, путники с облегчением вздохнули. После хищной стужи, что рыскала по оцепенелой тайге, показалась прекрасной даже эта пасмурная, тронутая осенним распадом земля. Но радоваться не пришлось: впереди простирались каменные завалы гигантского бурелома. Лес, убитый в глубокой древности, терялся в свинцовых далях. Извилистая тропка вела в проломленный посередине прогал.

Шли пешком. Оголодавшие олени еле тащили вьюки, покрышки яранги и шесты. Тропа раздалась и превратилась в дорогу, а поваленный лес – в диковинное ущелье, словно выстроенное людьми. Он был стесан с обеих сторон ровно, чуть ли не гладко. Перекрученные ветви деревьев вздымались высокими обливными стенами. Их неяркий рисунок с множеством оттенков серого цвета казался вырезанным искусными умельцами с левой, исподней стороны.

Илинэ обнаружила, что прихотливые узоры складываются в изображения какого-то нездешнего мира. Если хорошо присмотреться, можно было разглядеть смутные фигуры женщин, они танцевали, быстро ускользая из глаз. Молодые мужчины выступали на тонконогих конях из густо плетенных лоз и цветов. Одни картины уплывали в глубину чащи, взамен в сплошном витье возникали другие. Илинэ чудилось, что она слышит томные вздохи, шелест листвы и сонный шепот ручья… Наверное, ей, усталой, все это снилось.

Внезапно Кинтей затрясся, как жертвенный бык перед закланием, и взвизгнул:

– Череп!

На обочине впрямь лежал человеческий череп, рядом рассыпались кости. Кинтей рванулся назад… Поздно! Дороги позади не было. Когда и как она закрылась плотно, без единого зазора, никто не приметил. А картины на стенах зашевелились!

Беспрерывно змеились сплошные клубки. В них, струясь из извива в извив, стремительно перемещались чьи-то бескровные тела. Они неуловимо менялись местами, с рысьей мягкостью выпрыгивали на поворотах, смеясь дразняще, безумно и тихо. Бледные лица втискивались между ветвями в пустоты и причудливо искривлялись, заполняя их собою. В темных глазницах, точно на только что выкопанных стенах могил, вспыхивали крупицы вечного льда.

Кинтей упал на четвереньки и, воя, куда-то пополз. Седая пыль даже не взметнулась. Спящая мертвым сном дорога не ведала дождя и ветра, отторгала тени и не оставляла следов.

Илинэ в ужасе подняла голову к небу. Солнце юркнуло в подставленное ладонью облако, и стены исчезли. Дремучий хаос выпятил голые ветви-рога, усеянные струпьями задубелого лишайника.

Не скоро удалось Соннуку успокоить Кинтея настолько, чтобы он согласился идти.

На землю осела нерешительная полумгла – вялая и рябая. Окутав людей дрожащим туманом, не сумела и лиц сокрыть. Будто тучи мошки заклубились в дымчатом воздухе. Клоком беззвездной ночи слетела сверху стая черных птиц. Оленей птицы вроде бы не обеспокоили, но путники остановились. Глухой мрак взмахивал рваными крыльями. Повисшая в жидких сумерках кромешная темень, как провал в никуда, преградила дорогу.

Нежданное наитие торкнулось Илинэ в темя. «Я чувствую тьму, – поняла она. – Я чувствую тьму и слышу шум ее крыл. Я знаю, что она такое».

Беспросветная тьма была вылеплена из сгустков обид, горького разочарования, бессильной ненависти. Мелкие капли наветов, клеветы, злословия трепыхались рядом, как черные мотыльки. Хлопьями жирной сажи липли к тьме бранные слова. Сокрушительное человеческое зло сгущалось, обретало самостоятельность, плотность и облик. Ему уже было мало жестокости, которую люди приносят друг другу, оно возжелало крови. По краям непроницаемой дыры подрагивали лохмотья скверных мыслей.

Плотоядная тьма сковывала на месте, притягивала взгляд, как прореха в изломе времен… И она приближалась.

– Олджуна, – прошептал Соннук.

Зажмурился и, потерянный, одинокий, словно забыл, где находится, забормотал:

– Олджуна, Олджуна, Олджуна! Я искуплю обиду. Я стану успешным, я получу полноценный Сюр!..

Илинэ закрыла глаза.

Соннук продолжал глубоким голосом, с такой безграничной нежностью и тоской, что у Илинэ сжалось сердце:

– Матушка Урана! Бедная моя матушка!

Потом он перестал что-то говорить, а только повторял и повторял два имени, будто призывая их на помощь.

Илинэ зажала ладонями уши… и запамятовала о злой тьме. Перед глазами закружились объятые лучистым светом любимые и родные, близкие… мучительно далекие… юрта с травяными узорами… зеленые аласы, небесные чаши озер, реки и горы Элен.

Стоя перед распахнутой бездной, люди бежали в странное исповедальное забытье. Так, спасаясь от болезненных трещин в судьбе, выросшие дети бегут в отчий дом. Илинэ не смогла бы сказать, почему дорогие имена и названия, обычно не произносимые громко, превратились в единственно верное заклятие. Не ведая о том, все милое сердцам сошлось вместе, чтобы объединиться в могучий оберег.

Выдохшись, они замолчали и открыли смущенные глаза. Лица были мокры от слез. Не стали стеснять друг друга взглядами, смотрели вперед, где рябились неуверенные, крапчато-серые сумерки. Тьма улетела.

…Двое не сразу заметили, что третьего с ними больше нет.