Под утро после спокойного дождя облачный подол распоролся, словно его зацепил острый хвост первого светца. Облака вспорхнули в верхние ярусы, оставив синее, еще звездное пешее небо любоваться весенней Орто, обнаженной в предрассветной дреме. Легкий ветер задумчиво перебирал-расчесывал измятые стебли и листья, выдувая из-под них растрепанных со сна духов Эреке-джереке, растормошенных шмелей, мошек и других жужжащих крох.

Воздух наполнило влажное матовое сияние, будто вместе с дождем на землю всю ночь источался небесный кумыс из Северной Чаши. В молочном туманце плавал мелкий жемчуг животворных рос, а навстречу ему летела золотая пыльца. Покрытая тонкой зябью земля пахла сладко, терпко и готовилась к пробуждению. Как во времена первотворенья, в благодатной почве ее, в гнездах, коконах и чревах зрели новые семена, почки, яйца, плоды, поднимали стрельчатые головки побеги, ростки и всходы…

Над аласом у озера Травянистого рассыпались трели раннего жаворонка. Гулко вздохнула, просыпаясь, Большая Река. В ее волны вглядывалась с прежнего места умиротворенная Чолбона. Усталая гора жрецов почивала в отстраненной от мира тишине глубоким сном. В пещере Скалы Удаганки со вчерашнего дня спали Илинэ, Атын, Нурговуль, Айана и Олджуна. После того, как Срединную осветило солнце, они упали на землю в изнеможении и сразу уснули. Позже воины перенесли их в пещеру…

Люди долго стояли у входа, очарованные неземной красотой волшебной кобылицы Иллэ. Ушли, оставив спящих под ее крылом.

Те, что спали, и те, что бодрствовали, не видели, как жемчужные бусинки в воздухе становятся разноцветными и в небе растет радужный мост. По верхнему рдяному ряду моста – полосе предков, – звеня копытами, ехал серо-облачный конь. Прямой и стройный, как меч, сидел в седле широкоплечий ботур. Пламенные волосы его трепал ветер, и весь он был охвачен бело-золотым огнем.

Воина видела одна Модун. Не отрывая взгляда от небесного витязя, темная и неподвижная, сидела она на берегу Диринга… который уже не был Дирингом. Костер, зажженный Болотом, спалил мусор на берегах и мшистые гнилые недра.

Озеро чудесно преобразилось. Дно его усыпал слой мелких окатышей с ягоду шикши. Они были такие же, как шикша, сизые и блестящие, но не мутные, а прозрачные на просвет и чуть отдавали красным. Может, из-за страшной жары расплавилось и выпарилось в эти окатыши железо Бесовского Котла? А может, они всегда были здесь, невидные в Диринговой грязи… Много весен спустя кузнецы наловчатся делать из них красивые украшения, и щеголихи станут говорить, что камень, названный кем-то «кровью воина», приносит удачу.

Вся вода, выпавшая ночью с дождем, утекла сюда по рытвинам, проборожденным зубчатыми полозьями. Раны на теле земли закрыл нанесенный ручьями дерн. Отражая глубокое небо Элен, безмятежные отныне волны озера начали отливать чистой голубизной, поэтому оно получило новое имя – Халлан-кёх, что значит Небесно-голубое. Постепенно сквозь каменистые пласты в озерной впадине выбьются стрелки прямой придонной травы с удивительным лазоревым оттенком. У рыбы, которая в обилии появится здесь, чешуя будет блестеть особенно ярко – как серебро в глядельце.

…Боль окрасила веки Модун в цвет ольховой коры, начертила морщины у глаз. Мост-радуга над Великим лесом понемногу тускнел.

«Я сама вырастила сына для цели, и он ее достиг, – думала женщина. – Отчего же теперь скорбь моя кажется мне огромнее неба?..»

Модун почудилось, что витязь махнул ей рукой. Она тоже замахала обеими руками:

– Болот, Болот! Как мне жить теперь?!

– Сыновьями Олджуны! – донеслось до Модун из далекого далека. – Ты станешь учить их воинскому мастерству – это твоя новая цель! Тот, кому дадут имя Сюр, вырастет славным кузнецом и воином, а второй – Хан – то есть Кровь, – великим воином. Ты, наставница, будешь гордиться ими по праву! Имя Хан не раз повторится в ратных веках!

Она печально качнула головой: чего только ни примерещится с горя…

– Прощай, матушка. – Ботур ласково кивнул ей и поскакал по бледному уже мосту в небесное безбрежье, к Кругу Воителя, где новое братство встретило его приветными копьями зарниц…

А на Орто, кроме песен о герое именем Меч и мече-Человеке, что победили демона и дьявольскую Самодвигу, остался отпечаток на речном утесе – гарцующий на коне витязь.

* * *

Новую чашу-горшок Хозяйки вылепили перед восходом. Чаша получилась ровная, гладкая, с витым узором по краю горлышка. Пройдет обжиг и станет веселой, с солнцем в боках. Вторая Хозяйка склонилась над сырым изделием и заглянула в него.

– Что ты там видишь? – нетерпеливо спросила Третья.

– Горшок еще темный, – уклончиво ответила Вторая. – Ты помоложе меня, может, тебе лучше откроется.

Третья, дрожа от волнения, нагнулась над широким горлышком и, чуть помедлив, воскликнула:

– Вижу!

– Что, что, говори! – дернула ее за рукав Вторая.

– Капелька напишет на чаше хорошее завещание потомкам нашего народа. Расскажет об алахчинах и предупредит, чтобы чтили девять священных заповедей и следили за глазами ночи.

В своих разговорах почтенные старухи все еще называли повзрослевшую Айану Капелькой.

Вторая сказала:

– Это правильные слова для тех, кто придет после. Странник уничтожен в нашем Круге, что вовсе не значит, будто он отступил от Орто и не будет пытаться завоевать Землю в другие века.

– А еще я вижу нежные былинки на холме-близнеце над Крылатой Лощиной, где похоронена Эмчита, – продолжила Третья. – Земная душа матери Сандала всходит там злато-корнем.

– Зелье Эмчиты против Сковывающего недуга, настоянное на злато-корне, Нивани собирается дать сегодня Илинэ и Атыну, – заметила Вторая. – Они слишком много времени провели в Котле. Может, шаману удастся вылечить и тонгота, к которому болезнь перешла по наследству.

– Надо бы сказать Нивани, чтобы поискал растение на холме!

– Найдет и без подсказок…

Вторая поставила горшок на видное место рядом с чашей алахчинов. Умница Капелька все сразу поймет.

Старухи молча уселись завтракать. Белая земляная сметана была заправлена сладкой мучицей сарданы и сдобрена маслом. Этой странной пищи оставалось ровно столько, сколько они могли и хотели съесть в последний раз.

«Время Хозяек прошло», – горько вздохнув, подумала Третья.

Вторая послала бодрую мысленную стрелу:

«Ну что ты, только начинается! Капелька, Илинэ, Олджуна – чем не Хозяйки?»

«Ты с ума сошла! – возмутилась Третья. – Они же зеленые девчонки!»

«Эти девчонки прошли Посвящение, устроенное каждой из них Дилгой… Кого бы ты назвала Главной?» – миролюбиво спросила Вторая.

«Конечно, Капельку, и тебе прекрасно известно почему. – Третья помедлила в нерешительности. – Нет, наверное, Илинэ. У нее самый сильный дар. Он как ытык равновесия. Ее джогур собирает прошлую и будущую жизнь в настоящей. К тому же алахчины предвидели появление на Земле Илинэ. Они знали о ней как о наследнице и носительнице их потерянного огненного учения».

«А я думаю, Главная – Олджуна, – мягко возразила Вторая, и глаза ее увлажнились. – Молодая женщина столько выстрадала! Она лучше всех чувствует землю, пальцы ее чутки к скудели и умеют лепить… Впрочем, самый большой джогур на Орто – это когда в человеке живет небесный огонь. А он в равной степени есть у всех троих».

«Ну-у, так мы дойдем до того, что ты определишь в Хозяйки Лахсу, Урану, Модун!»

«Почему бы и нет?»

«Э-э, сами решат», – отмахнулась Третья и фыркнула вслух:

– Небесный огонь! По мне он – сплошное беспокойство и надсада сердца.

– Зачем кощунствуешь? – огорчилась Вторая. – В тебе тоже много огня… Иначе не стала б Хозяйкой.

В последний раз сами собой взлетели вверх вычищенные мисы и остальная посуда с полки. Старухи сидели с непроницаемыми лицами, пока о каменно утрамбованный пол одна за другой разбивались вдребезги глиняные мисы и чаши. Потом на пол бросились деревянные лопатки разной величины, печатки для узоров, все нехитрые приспособления горшечниц. Снасть тоже сломалась, раздробилась, сокрушилась в щепы… Метла подскочила и подмела остатки в два больших треснутых горшка. Хозяйки разом встали.

«Пора, Третья».

«Пора, Вторая…»

Подхватив горшки с осколками и мусором, они вышли во двор, где возле их любимой рябины темнели недавно вырытые продолговатые ямины. Расколотая посуда послушно приткнулась в изголовьях открытых березовых колод. Широкие берестяные полотна заботливо и старательно закутали старух так, что не стало видно ни ног, ни голов.

Лежа в колоде, Третья заплакала внутри себя.

«Мы вернемся?»

«Не сомневайся». – В ответе Второй чудилась усмешка.

«Смотрела на Капельку и не видела в ней нашу Главную, – всхлипнула Третья. – Капелька совсем не она… Неужели мы тоже придем другими?»

«Разве тебе не интересно прожить новую жизнь? Неизвестно, станем ли мы в ней Хозяйками. – Вторая засмеялась. – А вдруг ты будешь простой хозяйкой большой семьи, преданно любящей домочадцев? Либо тебя осчастливит великая любовь к человеку-мужчине и ты наконец познаешь настоящую земную страсть».

«Да, – рассеянно согласилась Третья. – Может, осчастливит. Или сделает глубоко несчастной».

«Прощай».

«Прощай», – откликнулось отлетающее эхо. Захлопнулись тяжелые крышки колод. Над яминами вознеслись приготовленные сбоку земляные пласты. Опрятные холмики выросли с двух сторон рябины.

* * *

Олджуна не сразу поняла, как очутилась в пещере. Кто-то позаботился уложить спящих в ней на сосновый лапник. Выходя, женщина каждой своей кровинкой порадовалась чуду пробужденной земли, ветру, светцам и звездам. Морщинистая почва пока что напоминала перекисшую в дубильной яме кожу. Кое-где гору до вечной мерзлоты испещрили провалы, взрезали глубокие скважины, и ущелья еще дымились. А все-таки мир блистал незнакомой первозданной красотой. Мир готовился рождать, созидать, строить… К небу летела тонкая золотая пыльца.

Олджуну окликнул Атын. Она обернулась. Высунув голову поверх валуна, парень сообщил хриплым со сна голосом:

– Велено было передать, чтобы ты назвала сына Сюрханом.

– Какого сына? – вспыхнула она. На миг вместо Атынова лица ей привиделось лицо Соннука.

– Сына моего брата, – неуверенно пробормотал Атын в спину бегущей женщине.

Первым, кого она увидела, выбравшись с петляющей стежки на большую тропу, был Тимир. Кузнец шел к Каменному Пальцу. Олджуна вытерла грязное лицо подолом, пригладила волосы и отправилась следом. Шла и думала: «Значит, Соннук догадывался о моем бремени. Не знал только, что ношу двоих…»

Когда сыновья подрастут, она расскажет, каким славным человеком был их отец. Не стыдно сказать, и нет в том ни капли неправды. Его долго обманывал демон, но ведь Соннук все понял. Не поддался. Не предал, не струсил…

В свое время не приходило в голову, что он и впрямь очень красивый, сильный и добрый человек. Настоящий. Она приняла его застенчивую любовь потому, что нуждалась в любви. Чьей угодно. Только любовь могла победить Йор. Соннук удачно подвернулся Олджуне… Теперь она жалела, что любила юношу телом, оставив закрытым сердце.

Хорошее имя – Сюрхан. Его можно разделить. А что? Сюр и Хан – коротко и красиво.

Три души у человека. Материнская душа течет в крови, в земной зиждется плоть, воздушная творит дыхание. А Сюр соединяет души. Сюр – сила жизни. Поэтому Сюр недоступен демонам, и, сколько бы они ни бесились, никогда – никогда! – им его не иметь и не властвовать над ним.

А Хан – это кровь. Это чистота племени, живой сок рода, воскрешающий память о предках. Кровь переливается от родителей к детям и дальше по Кругу, словно из сосуда в сосуд. С нею в потомках возрождаются джогуры Кудая. Солнечная человеческая кровь передается от колена к колену с верой в любовь Творца.

Не сокрушить человека, в котором горит небесный пламень. Не изъять капли материнской крови из народа, как не вынуть ток течения из вод Большой Реки.

* * *

Спускаясь с Каменного Пальца, Сандал услышал песнь. Дьоллох пел внизу и отделался кивком вместо приветствия. Жрец постоял молча и все же не вытерпел:

– Пусть будут благословенны дни твои… Но что ты тут делаешь так рано?

– Как видишь, пою, – прервался парень, слегка негодуя.

Сандал удивился:

– Ты умеешь читать знаки?

– Айана научила. Читать оказалось несложно. Сложнее запомнить доммы.

– Собираешься выучить наизусть всю Книгу?! – ахнул жрец.

Дьоллох пожал плечами:

– В старину сказания длились целую луну и даже три. А этот домм вполне уместится в девять вечеров, и в каждом будет по девять сказов, я подсчитал.

– Ты хочешь не просто рассказывать его, а петь?

– Конечно. Ты придумал знаки – кости словес, потом облек скелет повествования плотью. А я вливаю в домм звуки – кровь, чтобы он ожил. Люди услышат сказы, и каждый представит в плоти и крови все, что с нами происходило. Тогда олонхо оживет. У него появится душа…

– И Сюр! – восхитился жрец.

– Да, и Сюр.

Подошел какой-то старик и внимательно прислушался к разговору. В гору медленно шагали красавица Самона и близнецы Силиса. Чэбдик держал правую руку в лубке. За ними следовал еще кто-то… и еще…

– Погоди, Дьоллох, – заторопился Сандал, – погоди! В домме пока ни слова нет о сражении и вчерашнем дне. Нет истории лучшей из женщин… моей матери…

Жрец прикрыл ладонью глаза. Вчера Нивани рассказал ему об Эмчите.

– Я только примериваюсь, – успокоил певец. – У тебя много времени для завершения домма.

– Боюсь, он никогда не кончится…

– Это же хорошо! Но бесконечную Книгу жизни пишет Белый Творец, а ты повествуешь об отдельном отрезке времени нашей долины. Время поменялось, Сандал! Оно, можно сказать, началось заново. Поэтому твоя Книга, которая рассказывает о нас, живущих на рубеже времен, стала прошлым. О собственном прошлом нельзя забывать.

– Простите, перебью вас, – раздался позади незнакомый голос, и собеседники обернулись.

– Я правильно понял: ты и есть тот самый Сандал, сын знаменитой знахарки, сочинивший олонхо в таврах? – спросил незнакомый старик.

– Да… Я ее сын.

– Несколько весен назад она вылечила мою болезную спину, – улыбнулся старик. – Мир прекрасной душе твоей матери! Но не затем я перебил ваш интересный разговор, дабы похвастать, что спина с тех пор ни разу не заставила меня ходить, не видя неба. Мы, люди северного селенья, пришли, вернее, приползли в Перекрестье вчера вечером, едва живые после ужаса безумных стихий… Однако и не о том моя речь. Я хотел бы рассказать тебе о воине, который избавил нас от щекочущих бесов. Ах, как он сражался с нечистью, этот молниеносный рыжий ботур! Позже мы все равно были вынуждены уйти из родных мест. Невозможно стало дышать воздухом, испорченным смрадом Долины Смерти. Здесь мы узнали, что она взорвана, а рыжий воин – именем Меч – уничтожил главного демона! Скоро мы вернемся домой. Должно быть, и у нас теперь светло, как в первозданный день… Упомяни о подвиге ботура в нашем селенье, Сандал. Понадобятся подробности – я расскажу.

– Так вот почему Болот с опозданием прибыл в Долину Смерти! – воскликнул Чиргэл.

– Он пришел как раз вовремя, – поправил Чэбдик. – Иначе чучуны бы нас прихлопнули.

Дьоллох уважительно дотронулся до лубка:

– Чучуны ранили?

– Они, – кивнул Чэбдик и натужно пошутил: – Наверное, чтобы Самона нас различала.

…Нивани еле удалось спасти руку Чэбдика. Кость к кости выравнивал, мышца к мышце сшивал жильными нитками. Но четыре пальца превратились в лохмотья из костей и отмершей плоти, их пришлось отнять. Уцелел один большой палец. Шаман еще удивлялся, как Чэбдику удалось избежать черного огнеца. Такая хворь пожирает раненых быстро, если им сразу не была оказана помощь.

Чэбдик полагал, что он не умер благодаря оберегу и Чиргэлу. Покуда близнецы тряслись в драном пузыре Самодвиги, слабеющий Сюр Чэбдика охраняла косуля – зверь отцовского рода. Чиргэл вложил в кошель на груди брата свою половинку березовой игрушки, вырезанной отцом. Возился с Чэбдиком, баюкал, что-то рассказывал и, кажется, даже пел. Отвлекал от боли, как мог…

– Сандал, мы должны рассказать тебе о стычке с чучунами, – спохватился Чиргэл. – Это еще один из подвигов Болота.

Самона грустно вздохнула и улыбнулась близнецам.

«Она выберет Чиргэла, – мрачно подумал Чэбдик. – Вот и правильно… Зачем ей калека?»

«Она выберет Чэбдика, – хмуро подумал Чиргэл. – Женщины любят пострадавших в бою… Вот и правильно».

Братья часто думали одинаково.

«Глаза мои теперь знают, кто из близнецов Чиргэл, а кто Чэбдик, – растерянно думала Самона. – Но почему упрямое сердце все никак не желает их различать?..»

С волнением теребя в могучих руках маленькую кожаную укладку, Тимир размышлял о своем. Всю ночь просидел он, обняв Урану, возле тела Соннука. Смотрел на него со смесью отчаяния и злости. Дай Дилга волю вернуться в прошлое время, Тимир бы размазал по стенке себя, глупого! Какие же страшные долги взимает за гневливость и гордыню беспощадный бог-судьба…

Отгоняя измышленные лукавым рассудком оправдания, кузнец каялся вновь и вновь: если б он не был так жесток… если бы… если…

Впервые проговорили с женой до утра. Перед рассветом Урана рассказала, как Соннук жалел ее, как нежно ухаживал за нею, когда она болела. Это был он, женщина поняла лишь теперь.

От глубокой скорби в голосе жены у Тимира щемило сердце, но застарелый гнет неожиданно исчез. Сгинули незаданные вопросы. Все стало ясно, и на душу легла светлая печаль.

– Не забудь написать о моем сыне, – непривычно робко попросил Сандала Тимир.

– Я уже много слов посвятил Атыну, – сказал жрец. – Но обязательно добавлю, как он собрал силы стихий и взорвал Долину Смерти.

Кузнец помялся, глядя под ноги.

– Атын – да, само собой. Я не о нем говорю… О Соннуке.

– Соннук?..

…Вчера после всего жрец сразу ушел в свою полуразваленную юрту. Не видел, как Тимир на руках нес домой погибшего сына. Землетрясение основательно порушило селенье озаренных, до ночи хватило работы. Потом, обмирая от стыда и горя, слушал рассказ Нивани об Эмчите… Эмчита нашла потерянного сына. Мать его нашла. До конца жизни Сандал будет молиться о матери, отдавшей ему силу любви и Сюра.

– Соннук, – повторил Тимир.

– Значит, «Такой же, как я»?..

– Да… Или «Такой же, как ты». Это мой второй сын.

Тимир явно сошел с ума! Жрец постарался не выдать, как неприятно он изумлен и расстроен.

Имя, придуманное кузнецом для несуществующего сына, напомнило Сандалу его прежнее – Санда. Такой же, как все. Однажды в порыве откровения он открыл это имя Дьоллоху, но тот либо пропустил мимо ушей, либо забыл и называл жреца по-прежнему.

– Напишу, – пообещал Сандал поспешно. – Конечно, напишу…

– Все, что нужно, расскажу тебе о моем Соннуке я, – твердо произнесла Олджуна за спиною Тимира. – Никто лучше меня его не знает.

В занимающихся лучах зарозовели березовые стволы. К Каменному Пальцу понемногу стекался народ. Вчерашнее единство все еще притягивало людей друг к другу. То один, то другой говорили Сандалу:

– Зайди ко мне сегодня, я расскажу тебе то, без чего твой домм будет неполон.

Жрец соглашался. Не зря старцы толкуют, будто порой одно маленькое воспоминание держит всю память, как иной камешек скалу.

Нивани веселил детвору на поляне. К восторгу малышей, да и взрослых, доставал у себя изо рта и носа птичьи яйца. На изумленных глазах зрителей из яиц тотчас вылуплялись птенцы. Через миг из ладоней шамана вылетали и уносились в небо веселые желтогрудые синички.

Мимо пробежала Лахса, позади пыхтел Манихай. Супруги непременно остановились бы глянуть на этакое диво, но весть, с которой они спешили в гору, была куда важнее несущего яйца шамана.

– В нашем косяке родился первый жеребенок Новой весны! – закричала Лахса, завидев Сандала.

Жрец в смятении схватился за пояс, нащупал пластинку для счета времени. Несколько дней не делал на ней зарубок! В последний раз, кажется, помечал время в день битвы… Да, точно, а ведь идет Месяц рождения. Сандал охнул: чуть не проморгали весеннее равноденствие! Дэсегей напомнил беспамятным, отправил на Срединную жеребенка – посланца Новой весны. А люди уже сообразили, что сегодня – первый день Нового года, закричали, кидая вверх шапки…

К вечеру зашумит праздник на поляне у Матери Листвени! Скромное пока торжество, равно поделенное между скорбью и радостью. Но ведь пришло оно – новое время! Всем достанется по капле кобыльего молока – подарок от новорожденного. Озаренные воскурят священный костер, воспоют молитвы Белому Творцу, Дэсегею и добрым духам. Ночью восьмилучистая Северная Чаша разбрызгает кумысный свет, живительная влага млечных рос окропит Землю под утро… Новое встанет солнце! Неужто после немыслимых жертв, бед-треволнений не наступит благодать в Великом лесу, на измаянной Орто? Жаркая трудовая пора ждет аймаки-селенья. Жеребята в плетеных загонах, привязанные на обротах узлами-туомтуу, станут перебирать длинными ножками. Мужчины будут доить кобыл, а женщины – крутить ытык кумыса с закваской предков!

Долгунча и ее помощники на радостях сыграли красивую песнь. Всего одну и негромко, щадя силы, потраченные на хомусное врачевание. Много людей попало в трепку стихий и обожглось на пожарах… А и не понадобилось бы петь дольше! На празднике споют-сыграют новые песни.

Люди побежали с горы – печь, варить, встряхивать запыленные наряды, у кого они сохранились.

С затаенной тоской прослушал песнь Дьоллох, плача про себя о своем говорящем друге. Не для ратных сражений предназначен был храбрый булатный клинок хомуса, а вот поди ж ты – сокрушился в бою под копытами коней…

Удрученный, певец оглянулся на оклик Тимира и от горечи едва не вспылил.

– Возьми, – протянул тот маленькую кожаную укладку. – Атыну нес. Думал, пусть сам отдаст тебе. Но Олджуна сказала – Атын отдыхает еще. А ты, смотрю, страдаешь.

Открыв узорную крышечку, Дьоллох не сумел сдержать восторга и вскрикнул: в укладке лежал хомус редчайшей искусности и красоты!

– Атын давно его сделал, – пояснил Тимир. – Хотел подарить, а тут Илинэ потерялась, потом сам уехал внезапно…

Дьоллох готов был, как мальчишка, поймавший за хвост глухаря на току, вопить и плясать от счастья! Тронул «птичку», и ожила. Серебристый звук поплыл в утреннем воздухе, сильный и очень нежный.

– Домой пойду, – вздохнул кузнец. – Урана там одна. С Соннуком… сыном нашим прощается.

Певец ничего не слышал. В подушечках дрожащих пальцев закололо от желания слиться с хомусом губами, руками, всем телом. О, как же Дьоллох соскучился! Не терпелось опробовать песнь, она так и рвалась с дыханием.

Нет, вначале надо побыть с хомусом вдвоем. А лучше втроем – поделиться певучим счастьем с Айаной.

Забыв поблагодарить Тимира, Дьоллох бросился вниз по тропе.

* * *

Долгунча спускалась в долину, подобрав подол длинного белого платья с колокольцами на груди. Издалека звенели…

Девушка приближалась к Хорсуну, красивая и большая, как березовая коновязь. Пепельный Дайир, которого он вел на поводу, ткнулся мордой в плечо. Дайира и коней близнецов Силиса под утро после смены дозора у Пятнистой горы пригнал Быгдай.

Закраснев лицом, Хорсун посторонился. На румяных щеках Долгунчи заиграли ямочки.

– Узнала нынче добрые новости, старейшина. Оказывается, Илинэ – твоя дочь…

– Дочь, – отозвался он смущенным эхом, по-новому осмысливая это слово, молвленное собственными устами.

– Она-то знает?

Он пожал плечом.

– Праздник сегодня, – сообщила Долгунча, помедлив. – Родился жеребенок Новой весны.

Хорсун комкал в руках поводья Дайира. Не знал, что сказать.

– Хорошо, – дрогнул, наконец, молнией-шрамом.

– После праздника я уезжаю.

– Почему?! – вырвалось у него.

– Хочу проведать родное селенье, – улыбнулась она. – Потом вернусь в Элен.

– Хорошо, – выдохнул Хорсун, мучаясь в косноязычье.

Долгунча тихо засмеялась, коснулась рукой холки Дайира и скрылась из глаз. Хорсун не посмел оглянуться. Мягкий грудной голос, звон колокольцев звучали в ушах.

Но встреча с красавицей северянкой была ничто по сравнению с тем, что ожидало Хорсуна впереди. Чего он желал и отчаянно боялся. Он не зря взял с собой лошадь Атына. В подмогу – для начала разговора. «Вот, – скажет парню, – Дайира твоего привел». Атын, конечно, обрадуется, поблагодарит… А дальше? О чем говорить с Илинэ и как с ней говорить?

Повернув к Скале Удаганки, Хорсун замешкался, удивленный. Сильные звуки хомуса хлобыстнули в небо, словно кровь из отворенного горла. Большая, густая, полная огня музыка зазвенела вокруг. Хорсун застопорился у поляны и успел прижать к плечу морду взволнованной лошади, не дал ей заржать и рвануться. Попятились с Дайиром, отступили тихонько…

Ввысь взвивался литой голос хомуса. В сочной и жаркой глубине звуков летали гибкие пальцы. Светилось блаженное лицо, корявым деревцем вытягивалось увечное тело.

Дьоллох пел время, извлеченное памятью Сандала из Коновязи Времен. Хорсун видел пламенные кости словес, солнечные поводья Сюра и огненную плоть олонхо. Слышал, как мощным потоком и легкими ручейками струится в сказании музыка-кровь. Песнь дышала кроткой нежностью и мудростью Нарьяны. Катилась пылкой материнской любовью Лахсы, прыскала стыдливой добротой Манихая… Излучалась жертвенным джогуром Эмчиты и чудесным жребием Сандала… Песнь текла спокойным равновесием Силиса и Эдэринки… Взрывалась страстными ожиданиями Тимира, точилась терпеливыми надеждами Ураны… Изливалась горячим упорством Модун. Песнь любовалась этими людьми, изумлялась и сочувствовала, спорила и восхищалась… Она гордилась Хорсуном!..

Олонхо звенело и ширилось, то сжимая звуки, то отпуская их вольно. Взмывало к небу и низвергалось с гор, бежало на цыпочках по хрупким мосткам, било наотмашь, хохотало вдрызг, плакало, водя тугой струнной жилкой по сердцу…

Доммы пели любовь и жизнь, которая никогда не кончится, покуда люди живут на Орто. Они пели прошлое и будущее.

Хорсун вышел к краю горы. Перед ним расстилалась родная долина Элен – трудолюбивая, мастеровая землица Великого леса, семечко на груди Вселенной. А в очарованных глазах все еще стояло видение, захлестнувшее душу болезненно острым восторгом.

Там, на окрыленной песнью поляне, Хорсун увидел Илинэ и Атына. Сплетя руки, закрыв глаза, они покачивались в каком-то трепетном забытьи, отрешенные от всего. Айана сидела на валуне, обняв колени. Дьоллох пел, стоя у скалы…

Время извне продолжало перемещаться по кругу. Любой его миг был связан с остальными, но бесконечное движение бытия мягко обтекало этих четверых, словно боясь разбудить. Время щадило их дивный сон – предчувствие, предощущение, предвосхищение чего-то великого, необъятно прекрасного, присущего юности в высшей точке счастья.

А над поляной, осиянная утренним светом, возвышалась Скала Удаганки. Вчерашние вихри вырубили и убрали с нее все лишнее, складчатое, слоистое, обтесали и выгладили огрубелый камень. Древний лик исчез… Вместо него светло и открыто улыбнулось навстречу Хорсуну новое, юное лицо скалы.

Лицо его дочери.