Атын ползал в слякоти бугристой колеи, оставленной полозьями, ощупывая каждый камешек. В выбросе из дверей он упустил Сата. Последними словами бранил себя за то, что не догадался отдать Болоту свой меч. Хотя как было догадаться, когда и мысль не успела мелькнуть…

Надтреснутый вой унесшегося Котла все еще стоял в ушах. В звездно-лиловом воздухе смердело переваренной двигателем Небытью. Замороченные ливнем ветра неуверенно возобновили вихревые стычки. Взрыхленные тучи распышнелись, будто зады сплетниц на лавке. Глянув в небо, Атын в ужасе вскинул к лицу грязные руки: на месте солнца висел изжелта-кровавый колоб. Ох, вот оно – вселенское зло, о котором говорил Странник! Скоро оно сметет Землю щелчком, как на ходу стряхивают надоедливую букашку. Наступит на павшую Орто и будет долго-долго, к торжеству демонов Джайан, плющить стопою несчастий и бед…

Атын закричал, в бессилии лупя кулаками по грязи. Его услышали в пещере Скалы Удаганки. Илинэ перепрыгнула через застывший песчано-щебнистый ручей.

– Соннук погиб. Ты слышишь? – Девушка сдерживалась изо всех сил, а голос плакал. – Соннук погиб!

В Сюре Атына дрогнула туго натянутая нить. Дрогнула… и оборвалась, как струна на кырымпе.

«Твоего двойника больше нет», – облегченно шепнула память – та часть осенней памяти, которая не могла забыть злобный уход Соннука.

«Твоего брата больше нет! – застонала память нынешняя. – А скоро не будет никого».

Руки, что снова бездумно начали было просеивать грязь сквозь пальцы, поникли. К чему искать гранник, если Землю уже не спасти?

– Котел раздавил Сата, – сказал Атын грязным босым ногам Илинэ.

– А это что? – Она поднесла к его лицу мутно блеснувший камень. – Рядом лежал.

Атын встал с колен, замирая сердцем. С трудом подавил сразу два глупых, стыдных желания: прижать Илинэ к груди и разрыдаться… или наоборот – разрыдаться и прижать Илинэ к груди. Поискал глазами, где бы промыть Сата. Язык бормотал сам по себе:

– Нет воды, чистой воды нет, воды нет нигде…

Оба были чумазые, изможденные, промокшие насквозь. Оба тихо заплакали, клонясь голова к голове. На щеках забелели очищенные дорожки.

– Эй! – крикнул Нурговуль. Сидя у валуна, тонгот напрасно ждал, когда эти двое очнутся. – Эй, сюда кто-то идет!

Они не слышали. В их ушах плыли тихие скорбные звуки – печальная песнь говорящих хомусов и тонко звенящих кырымп. На ладонях, подставленных одна под другую, сияли омытые слезами грани волшебного камня.

– Не видите, что ли, люди идут! – надрывался Нурговуль.

Они не видели. В их закрытых глазах рушилось сине-белое, лучисто-золотое небо Элен и кружилась пестрая Орто. Так в створках раковины, вырванной ветром из берегового утеса, в миг ее падения предстает огромный радужный мир, зримый лишь ласточкам, что вьют в расщелинах гнезда…

Они опомнились от бликов на веках. Медленно танцуя в ладони Илинэ, Сата запел.

«…камень живой и может плакать. Он умеет смеяться и петь, представьте себе – он поет! Если становится легким – это к радости, а к удаче в нем загораются звезды», – голосом Эмчиты заговорила память в Атыне.

– Илинэ! – позвал откуда-то детский голосок.

Она оглянулась. Атын поспешил отскочить. В пещере лежал погибший брат, половина его Сюра… часть сердца… а он – он забыл обо всем!

От края обугленного леса к ним бежала очень грязная девочка. За нею еле поспевал грязный горбатый паренек. Илинэ едва узнала Айану и Дьоллоха. Показались старейшина Хорсун с конем, матушка Лахса, Манихай… Урана, Олджуна, воительница Модун, багалык Бэргэн… Тимир, Сандал и воины.

А за миг до того, как она угадала, кто есть кто среди этих грязнуль, Илинэ почувствовала, что ветреный воздух вокруг насыщается мягким лучистым теплом. Тепло струилось из ее рук. В них, просвеченных изнутри волшебным камнем, трепетал огонек. Маленький, не больше лепестка лилии, белый и нежный.

Люди остановились. Почти уже дойдя до пещеры, обернулся и замер Атын. Илинэ стояла на поляне с огнем в ладонях!

* * *

Хорсуну померещился насмешливый вызов в глазах девчонки. Вот и открылась перед всеми ее подлинная, подлая суть! Разве обычные люди могут, не обжигаясь, держать огонь в руках? Разве хвалится кто-то перед другими, да столь дерзко, опасным умением?!

Вспомнился далекий день, детская потасовка у озера Травянистого, когда впервые увидел Илинэ. Внимательные глаза смотрели невинно, доверчиво… Аж сердце ожгло, размяк, будто в дождь тетива… Заворожила, околдовала! Не распознал в лживых глазищах затаенного зла! То же было и при отравлении воинов в Эрги-Эн, и после, после… Так и не выпытали у нее имя оборотня, что удрал от багалыка с тропы у холма, выметя веткою след. Кто, кроме этой мерзавки, мог выкрасть меч Быгдая из Двенадцатистолбовой во время медвежьего пира? Кто сбежал к врагам и прикатил в Элен в Бесовском Котле с неизвестными целями? Всегда выходила сухой из воды!

Как самому себе объяснить, почему до сих пор терпел, почему не выяснил все? Чей промысл раз за разом отводил от черной колдуньи руку возмездия? Что она теперь задумала – мир погубить?!

Выдернув батас из ножен, Хорсун в бешенстве шагнул вперед:

– Убить тебя мало, бесовка!

– Мое дитя! – завопила Лахса. Рысью прыгнула на плечо, впилась ногтями в шею!..

– Моя птаха! – хрипло вскричал жрец.

Схватил руку Хорсуна, стиснувшую черень батаса, осекся, скользнул взглядом в землю.

– Твоя дочь, – пробормотал устало.

Олджуна испустила судорожный вздох:

– Это правда! Я знала, я тоже собиралась сказать, – она заторопилась, – я хочу признаться, Хорсун, повиниться во всем, даже если не время сейчас, даже если ты не простишь… Не Илинэ, а я отравила воинов на торжищах! Я убила орленка. А еще… я оговорила тебя перед Тимиром!

Хорсун не слышал. Страшная возвратная сила памяти и чувств потрясла его. Сгреб Сандала за ворот дохи:

– Что городишь, старый пустобрех?!

К Хорсуну вскинулись измученные глаза. На багровой щеке задергался рваный шрам. Жрец просипел в лицо:

– В год Осени Бури Нарьяна родила дочь… Не мертвого мальчика. Живую девочку. Илинэ – твоя дочь, старейшина.

Взгляд Илинэ был устремлен к востоку, далеко-далеко. Может, в другое время, может, в другие миры. Огонь в руках становился ярче и шире. Искристое сияние сквозным плащом окутывало ее, сверкающим нимбом переливалось над головой. Капли пламени вспыхивали вокруг огненно-белыми цветами.

Не отрываясь, смотрел Хорсун на свою дочь. Огненно-белый цветок раскрывал лепестки в его сердце.

…Осенью приснилась юная девушка с восьмилучистым камнем в ладонях. Ее глаза-звезды почудились тогда глазами Нарьяны. У Илинэ были те же. Как не заметил, не понял раньше? «У тебя наша девочка», – сказала сегодня жена…

Хорсун знал: Нарьяна прятала от него свой джогур. Она умела вызывать огонь – об этом говорил ее отец Кубагай. Значит, Илинэ унаследовала дар своей матери.

Пламя было бездымным, от него шли ласковый свет и тепло. Оно сияло частицей солнца, но не слепило нисколько. По мере того как крепчал на поляне у Скалы Удаганки солнечный огонь, в пешем небе все больше раздувался и трясся ядовитый желток ложного светила. Бело-золотой огонь насквозь пронизывал отвратный колоб, пробирал его до темной глубины с веществом воплощенного зла.

Только что готовый уничтожить опасную колдунью, Хорсун уверился: его дочь – одна из избранных. Отныне глухой ко всем наговорам и толкам, он, вместе с виной перед дочерью и покойной женой за свою слепоту, впервые ощущал отцовскую гордость.

Не зря хитроумный Сандал поручил ребенка добрым людям. Они воспитали чудесного человека. Жрец солгал о мертворожденном сыне во имя того, что Хорсун теперь видел перед собой, – во имя спасения Орто. У багалыка, вечно занятого дружиной, с его неровным нравом, девочка могла вырасти совсем другой. Кто знает, с какой бы стороны раскрылся ее невероятный джогур? Провидение, подославшее багалыку Олджуну в приемные дочери, ясно выявило, что он не сумел стать бедняжке хорошим отцом. Все сошлось и случилось именно так, а не иначе благодаря мудрой дальновидности Сандала…

Вот почему старый скрытник старался оградить Илинэ от всплесков неправедного Хорсунова гнева! На многое открыло глаза и невольно вырвавшееся у жреца слово, чудно́е в его обычно язвительных устах. Птаха… Ведь так он назвал ее – «моя птаха»?.. Выходит, Сандал всегда незаметно пестовал дочь багалыка! Предпочитал сносить от него высокомерие, неприятие, грубость… Столько весен терпения ради Илинэ… Жрец подарил девочке красивое имя. Еще будет время возблагодарить Сандала и Лахсу за все… Наверное, будет.

…С немым обожанием смотрела Лахса на свое дитя. На дочь Хорсуна. Вспоминала, как нянчилась с маленькой кудрявой Нарьяной. А ведь не раз приходила в голову мысль, что Илинэ на нее похожа. Почему же Сандал так поступил? Почему соврал, что она – ребенок неведомых кочевников, якобы подкинутый в бурю к нему на порог? Не оттого ли, что предвидел сегодняшний день?

Никому не известно, что бы случилось с Илинэ, расти она без матери… Неисповедим бог-загадка! Как бы то ни было, в год Осени Бури Дилга изменил жизнь Лахсы так странно, так мучительно… и так счастливо! Ох, не отнимет же старейшина Хорсун дитя у матери лишь потому, что не под ее сердцем оно было выношено? Если бы вдруг для жизни Илинэ стало необходимо сердце Лахсы, она отдала бы его без раздумий.

…Затаив дыхание, смотрел на свою птаху Сандал. На дочь Хорсуна и дитя Лахсы. Благословлял джогур Илинэ. Девочке удалось призвать божественный огонь. Священный огонь Белого Творца жрец не спутал бы ни с каким другим. Чистое, сущее пламя, хранимое изначально со времен создания мира, горело в общей молельной юрте в горном селенье, где прошли отроческие годы жизни Сандала – Гилэта-Санды. Кольцом такого огня окружила себя Нарьяна в пещере Скалы Удаганки, когда Илинэ появилась на свет. Жена Хорсуна, наверное, не догадывалась, что была преемницей утерянных знаний. Только алахчинские жрицы – солнечные удаганки – умели возжигать небесный огонь.

В домме, что принадлежал верховному Ньике, часто встречался знак-глаз. Тамгой Бога богов определила его Айана, дочь Силиса, обладательница «читающего» джогура. Жрицы поставили его оберегом в послании на заповедной чаше. Печать в двух каплях, вытекая друг из друга, образуют всевидящее око… Сандал по наитию позаимствовал его у алахчинов для начертания звука-ключа к Имени Создателя. К Имени Танг-Ра, что означает «Солнце-любовь». То же наитие подсказало когда-то имя для новорожденной девочки. Илинэ – настоящее имя Большой Реки. На языке народа саха это значит «восток», «река» и «вперед»… А на языке алахчинов?

Жрец вздрогнул. Как там было, в послании? «Придет Взрывающее Землю. Сквозь Небесный огонь – Камень на него! Ключ огня – имя девятой ступени. Спасение мира – в удаган. Ее имя – главный путь Перекрестья»…

И высветилась в мыслях, закружилась чаша с солнцем в боках! Все встало на свои места. Под Взрывающим Землю жрицы имели в виду ледяной колоб, вырубленный демонической силой из глыбы ненависти и зла. Небесный огонь исходит из прозрачного камня, сияющего в руках Илинэ. Ключ огня – имя девятой ступени – забытое название последнего витка девятиободного Круга Разума.

Девятый виток… Ступень сердца. Люди называют ее то Божественным смыслом, то Совершенством великих… А это есть и была Солнце-любовь! Солнце в душе человека, открывающее врата доброго мира. Имя удаган – удаганки, которой предначертано спасти мир, – Илинэ. Ведь главный путь Перекрестья – Пресеченья живых дорог – бежит, как река, с востока во все части света и снова вперед на восток по ходу солнца!

Сандал понял, что проницательная Айана тоже разгадала секрет алахчинского послания. Сложив руки в молитвенном жесте, смотрела она на свою подружку.

…В великом изумлении взметя на лоб брови, смотрел на сестренку Дьоллох. То, что Илинэ оказалась дочерью Хорсуна, потрясло певца куда меньше ее умения зажигать огонь голыми руками.

…Атын потерянно смотрел на Илинэ, но видел не ее, а девушку неслыханной красоты. Видел, как в юной незнакомке, точно лилия из бутона, нарождается женщина – нежная, близкая и неземная… непостижимая стихия огня и любви. Какие еще загадки таятся в Илинэ, которую он знал столько, сколько помнил себя?..

Светлея лицами, с благоговением смотрели на нее Манихай, Урана, Олджуна, Модун и остальные.

* * *

Болот танцевал со смертью. У смерти были ненависть и меч – лучший из всех мечей на свете. У ботура – наследное ремесло и ненависть.

«Ненависть!» – кричала, подзуживая, смерть.

«Любовь, – знал ботур. – Моя любовь к тем, кому ты, Ёлю, угрожаешь».

Белоглазый размахивал клинком, не подпуская воина к себе. Крепко держал меч, привычный повиноваться орудующей руке и готовый теперь растрескаться головой-рукоятью. Меч тщился помочь своему хозяину хотя бы тем, что, ломая себя, при каждом ударе опускался или поднимался чуть больше, чем того требовал выпад.

А чужая рука улещала, поглаживала рукоять, сулила славные битвы, полные сладкой ярости и багрового ликования. «Тебе не придется скучать в ножнах, ржаветь в ожидании боя, если исполнишь жребий, – нашептывала вражья рука. – Разве не подлинная радость – убить мастера-воина, пусть даже этот воин – твой прежний владелец? Разве сам ты не достоин такого счастья?»

Рука была равнодушной и неумелой. Она была чуждой мечу. Она не знала весен кропотливой учебы и не взрослела вместе с мальчишкой, в котором текла кровь воинов-предков. Не знала и не хотела знать огня, живущего в сердце орудия. Этот огонь был выше всех жребиев, выше страха забвенья и ржави. Как бы ни хотел меч вести вечный бой, горючее пламя полыхало внутри, накаляя булат палящей болью и отчаянием. Если бы меч, направленный против друга, не испытывал мук, он не имел бы права называться настоящим мечом, а тем более – носить высокое имя. Умей он плакать, кипучие капли оплавленной сердцевины ожгли бы ненавистную длань. Меч яростно крушил подряд все вещи, что случайно попадались под острие, иначе сердце его не выдержало бы и взорвалось. Он тупился, искрил и щербился, ссаживая на пол замысловатые махины и железных великанов. Меч-Человек жил неугасимой надеждой на руку человека по имени Меч.

…Вместо того чтобы свернуть к северной дороге, Котел несся прямиком к Дирингу и, на полном ходу взлетев над берегом, шлепнулся в озеро. Оно, кажется, высохло.

Внизу чавкнуло и затрещало, точно ломались ребра гигантских чудовищ. Полозья-опоры плюхнулись в месиво чьей-то вываренной плоти, провалились дальше в зыбучую жижу под иссушенной коркой донного ила. Тройную крышу снесло, перемычки между домовинами лопнули, скособочилось железное чрево. Огромное Зерцало сорвало с крепей, и под его напором рухнула внутренняя стена. Из стены вывалилась серебристая пластина – прибор, приводящий устройство к действию. Забегали, замигали разноцветные бусины, что-то щелкнуло и включилось.

Все грани Зерцала разбились. Кроме одной – той, что стояла посередине. В ней-то и отразились последние мгновения перед взрывом в Долине Смерти.

* * *

Лица людей на поляне у Матери Листвени в тревоге повернулись к небу над Дирингом. Тучи нависли там низко, опустились как будто еще… На их высвеченном с исподу закрае что-то смутно обозначилось. Что-то вроде наскального рисунка. Он проступал все яснее и четче, и наконец, словно в грандиозной пластине каменной воды, открылось странное и страшное зрелище.

– Брешь! Брешь в таежных вратах, – послышалось вокруг.

– Это Элен! – возвестил мальчишеский голос.

Так и было – могучее волшебство отразило долину в покровах туч. Но не нынешнюю, весеннюю и цветущую, а такую, какой она, может быть, станет позже… когда на ней не останется ничего живого.

Горы исчезли. Завалы древнего бурелома взяли отраженную Элен в зловещее окружение. Клочья желтого тумана плавали в пасмурном небе. Посреди долины маковкой вниз повисло огромное сухое древо. Темная вершина его напоминала слипшийся комок крыс, кишащих в суковатом гнезде. Судорожно извивались, высвобождаясь из плена, охвостья голых ветвей. На четырех жилистых ветках путалась гнилая сеть, украшенная безобразными побрякушками. Похоже, это были провяленные дочерна человечьи пальцы и языки. Корни, продравшиеся из лишайных струпьев дерна, точь-в-точь повторяли хвостатые ветви кроны. У подножия валялся иссохший клубок осеннего перекати-поля. В его хаотичном скелете еле угадывались узлы замшелых дорог.

Воды Диринга бурлили, как смола в котелке. Голодные черные языки облизывали груды костей, наваленные на берегах. Изъязвленная, пустынная земля, затянутая горячечной коркой, выпячивалась тлеющими наплывами, зияла прелыми пролежнями, вскрывалась чирьями болотных лывиц на местах рыбных озер…

Эленцы стонали и плакали, кто-то пустил в небо стрелу. Отражение скривилось, скомкалось, словно невидимый титан содрал и смял его в свирепых ладонях.

…А на горе жрецов Атын кричал кучке людей, также застывших перед страшным видением на тучах:

– Это не Элен, это – Долина Смерти! Не верьте Зерцалу Котла, оно показывает время назад! Гиблой долины больше нет, она взорвана!

И ярко высветилось новое зрелище – отражение того, что в это время творилось в самом Котле.

* * *

Полозья продавили слой ила и гнили. Самодвига стукнулась о твердое дно и встала ровно. Мощный рывок, вначале столкнув противников, разнес их в разные стороны. Странник споткнулся о ногу лежащего железного великана, врезался головой в стену и не заметил, как десница его опустела. Он не мог понять, почему меч вырвался из ладони и оказался в руке воина. Да и не понять было существу со змеею в сердце той могучей силы, что воспламеняет живые души божеством высшего смысла.

Демон недолго пребывал в растерянности. Ноготь большого пальца его левой руки стремительно вырос и превратился в такое же, как у ботура, орудие. Внешне меч-двойник ничем не отличался от настоящего, но вместо сердечника в нем стыл расчетливый кусок холодного разума.

Болот и меч-Человек с облегчением вздохнули. Оба не видели чести в стычке с безоружным, хоть и демоном.

На пределе свирепости схлестнулись клинки. В какой-то миг Болот увидел мишень в черной груди белоглазого. Цель в середине столба, чучела в рванине на краю Поля Скорби у сплоченных братьев-кедров. Цель, в течение весен ожидания и упорного труда исколотую их с матушкой стрелами, искромсанную копьями и остриями мечей!

Молниеносный пинок вышиб орудие из ладони Дэллика. Лютый меч-двойник, взмыв в открытое небо, потух и растворился в воздухе. В черную грудь с размаху саданул кулак левой руки воина, не хуже правого кулака наметанный в сокрушении мешков с песком на задворках юрты Модун. Не дав демону отлететь от удара, рука успела стиснуть вражье горло. В упоении взвился счастливый меч-Человек…

Ботуру показалось, будто он слышит, как в теле Странника суетятся, крутятся и стучат обрывки мгновений… валятся, засыпают… топчутся медленнее, медленнее… очень медленно. А еще почудилось, что разбитые в кровь пальцы окунулись в ледяной кипяток.

Дэллик вонзил когти в душащий его кулак. Бельма остановились на краю орбит и стреляли в воина морозными иглами. Собрав в легких остатки воздуха, демон расхохотался и выдохнул:

– Возможно, я и погибну… нынче, но мой астероид завершит за меня эту игру… Гибели вам не избежать!

Лицо Странника то появлялось, то пропадало. В раззявленном рту за рядами клыков, брызжа студеным пламенем, извивался раздвоенный язык. Раздутые ноздри покрылись куржаком. В них возились белые могильные черви. Запахло тлетворной слизью, гнилью, падалью…

Что-то блеснуло под ногой ботура. Тонкий луч золотистого света занялся на полу, как огонек в плошке, – луч отразился в глядельце Илинэ! Скользнул вверх, коснулся шрама-молнии на щеке Болота, точно теплой ладошкой, и заставил его обернуться.

Зоркий взгляд воина обежал изгрызенную Котлом дорогу от Диринга до горы жрецов, взметнулся сквозь горелые перелески и развалины утесов к поляне у Скалы Удаганки. Вот откуда исходил теплый луч. Там, на залитом солнцем островке, стояли, глядя на Болота, люди, которых он любил.

Восьмилучистый огонь пылал в ладонях Илинэ. Солнце горело в ее глазах, в глазах матушки, деда, Хорсуна, Быгдая, Айаны, Атына… ах, как похож был на брата погибший Соннук!..

Луч ослепительной догадки вспыхнул в голове ботура! Он вспомнил слова Соннука. Носок воинского торбаза поддел и поднял стоймя сияющую пластинку. Глядельце запылало в выгнутой середке, притягивая к себе солнце, повернулось так, что преломленный луч пал на черное от потеков Небыти брюхо железного великана.

Странник лихорадочно задергался и упал на колени. Зловонная утроба издала громкие шипящие звуки, а следом душераздирающий крик. Болот уже не чувствовал пальцев, но пылкое сердце погнало кровь к обмороженной руке и вернуло ей вместе с болью горячую силу. Он крепче сдавил кулак…

Запоздалым эхом откликнулся на бесовский вопль с Диринга безысходный стон Атына. Он один знал, что сейчас произойдет.

С дребезжаньем прокрутилось в голове Дэллика и, звонко щелкнув, вернулось время. Воин ослабил хватку, когда меч с восторженным свистом обрушился на демона, рассекая его от плеча до седалища. Густым фонтаном хлынула черная кровь, киша гадами и червями. Странник развалился на две половины. Обе они – правая с содрогающейся башкой, левая с выпавшей из развала груди мордой рогатого аспида – поползли друг к другу. Болот схватил за волосы и подтянул кверху одну половину, наступил ногой на вторую…

Бусины на брюхе железного великана засветились, как ягоды красной смородины солнечным днем. Поплыли дымные струйки, мелькнул язык огня. Клубы жирного черного дыма заволокли Котел, сухую озерную впадину и берега. Видение на потемневших тучах угасло.

Лишь теперь люди поняли все и вновь застонали на поляне Матери Листвени, навзрыд заплакали на горе жрецов.

– Матушка! – не выдержал Болот. – Илинэ!

Он их уже не видел. Орто стремительно сужалась в глазах. Мир стал маленьким, размером с Илинэ. Болот забыл о том, что на левый кулак его намотаны волосы Странника, а в правом исходит тоскующим жаром меч-Человек. Воин заставил себя стоять не шевелясь. Только растрепанные вихры над головой колыхались победным огнем.

Сбылось пророчество последнего на Посвящении испытания. Гулкой дробью забилось сердце… или предки застучали ножнами в щиты? Руки вспомнили доверчивую легкость Илинэ. Болот успел подумать, что будет помнить свой нежный мир до последнего мига жизни… который уже наступил.

Словно треснутое наполовину корявое полено в очаге, горел синим пламенем демон. Смрадом жженых нечистот и падали несло от него. В древних, выбеленных стужей ненависти глазах пылали красные угли. Из ушей и носа брызгали голубые и алые искры, из раззявленного рта выбивался прерывистый вой. Куски кожи скручивались лохматыми ремнями, когти свивались пламенными стружками. Истекая черным ядом, аспид слился с червями и гадами и разлился кипящей лужей.

…На ослабшие руки старого отца падала, проваливаясь в темень, Модун. Она не увидела, как вымахнул к небу чудовищный костер. Не услышала взрыва ужасающей силы, который снизу доверху потряс дымный воздух долины. Не ощутила под ногами трепета истомленной земли. Вместо всего этого Модун почувствовала, что оперенье стрелы из сыновнего колчана ярко вспыхнуло. Но падение в черную пропасть беспамятства не дало осмыслить, где загорелась стрела – на северо-восточной балке родной юрты или в ее истерзанном сердце.

* * *

Толщи лилового марева на горе внезапно расступились и начали делиться на поперечные слои. Одна за другой вставали и раздвигались перед Илинэ, струясь огненным светом, стены не проливающейся воды. В воздухе выстроился восьмигранный коридор. Восьмую пластину воссоздала седьмая, седьмую – шестая, шестую – пятая… Возник громадный Сата!

В лучистых гранях показалась долина Элен. Повторилась издалека и вблизи, сверху и снизу, сзади и спереди. Взорам предстали аймаки, горные гряды, леса, речки и озера; небо, тучи и замершие в поцелуе звезды; речные скалы, Большая Река и левый берег Эрги-Эн; Матерь Листвень и чаша-поляна с множеством множеств людей и зверей; гора жрецов, сам огненный коридор и девушка в сияющем нимбе.

Большое и малое обозначилось вкупе и розно, озаряясь высоким огнем объединенного духа. Великий лес восставал из ростка, росток – из Великого леса, Большая Река катилась из капли, а из Большой Реки вытекала капля. Из сущего рождалась любовь и сущее из любви. Благодаря ей, для нее, во имя ее жил мир людей и цвела зеленая Орто. Ни в одной грани Сата не было желтого колоба. Волшебный камень не отражал ничего злого из-за присущего ему свойства увеличивать чувства того, в чьих руках он находился…

Но дьявольский колоб никуда не исчез! Он продолжал висеть в небе, источая желчь и пагубные лучи. В нем шипела мучительная ненависть, бурлили преступные страсти и пузырилась пена греха. Клокотало лихо, содеянное людьми против Божьего и святого, живого и сущего. Смердело коварство, что питает немыслимые в человеке прихоти и пороки. Булькали лукавые соблазны, которые помогают демонам искушать, чтобы, искушая, искушать снова… Овеществленное зло гноилось и пучилось алчными порами. С хищным нетерпением взбухало оно в ожидании взрыва.

Едкая охристая капля брызнула у ног Илинэ. В земле разъело дымящуюся ямку. Девушка отшатнулась и едва не выронила волшебный камень. Айана и Олджуна подставили под ее руки свои ладони! Огненный коридор заполнился людьми. В их легкие хлынул чистый воздух. Солнечный ток крови побежал по сердечным венам к рукам, сложенным одной просторной горстью, и над головами взметнулись к небу лучи-поводья!

– Домм-ини-домм! Домм-ини! – хрустальными голосами запел Сата.

Коридор развернулся ярким хороводом и двинулся слева направо. Солнечный осуохай помчался быстрее… быстрее… еще быстрее, и перед Илинэ распахнулась Вселенная! Какая же она была величественная – ни кёсами, ни ночлегами не измерить! А тем паче человеческими глазами, зрящими не дальше полета стрелы…

Дрожа всеми мышцами, жилками в россыпи прозрачных звуков, оттенков, запахов, воздушная плоть насыщалась горним духом. Илинэ ощущала свою связь с каждой творящей и рождающей частицей мира. Была каплей росы и морем, песчинкой и сушей поднебесья, пядью и простором Земли, мигом и вечностью… Видела толпы людей и всякого в них человека, детей в стариках и мудрость в детях, крылья на плечах у многих, и во всех – почти во всех… небесный огонь! Немеркнущий огнь – изначальный свет, горящий в душах, как солнце в боках глиняных чаш.

– Домм-ини-домм! Домм-ини! – звенел волшебный камень.

Желтый колоб затрясся, будто шмат жирного студня, и со страшным воем-свистом ринулся вниз…

Необъятное зло неслось чудовищным торосом, средоточием запредельного холода вымороженной адской тверди, махиной раскаленного пекла, промозглым куском Жабын – вывернутого закрая Преисподней, где в плотоядных бочагах тлеют кости черных шаманов. Зло казалось несокрушимым и соперничало размером с Орто! Гнилостные полыньи извергали волны тлетворного смрада, мороза и зноя.

Навстречу выплеснулись из ущелий ослепшие шквалы, влача за собою алые ручьи кипящего грунта. Над землей завертелся взболтанный бесовской мутовкой пунцовый пепел. Горячие земные соки, точно молоко из треснувшего горшка, потекли из скважин. Красный пар курился из них…

Дрогнув вместе с сумрачной, исхлестанной ураганами Орто, в четырех ее сторонах и четырех между ними все живое подняло к небу глаза и увидело в облаках девушку в сияющем ореоле. Безграничной верой взмыло навстречу посланнице света неугасимое пламя любящих душ. Яростно затрепетали над Илинэ солнечные поводья! Из Сата вырвался мощный поток лучей, заряженный вселенским огнем. Бело-золотой костер вознесся выше самых высоких утесов, выше Каменного Пальца, и ворвался в рыхлую громаду, нависшую над землей больной темно-желтой тучей.

– Домм-ини-домм! Домм-ини!..

Свет бил, как множество множеств горных ключей, освобожденных под ударами копыт небесного табуна! Свет стрелял упругими струями белопенного кумыса, настоянного на молоке крылатой кобылицы. Свет реял предвестником Новой весны в звездных крылах Смотрящего Эксэкю. Разбуженные восемь очей его метали ослепительный пламень…

Увяла, сдулась, истаяла желтушная туча! Жалкий кровянисто-смоляной сгусток, сокращаясь и крючась, пополз было к краю пешего неба – нырнуть, затаиться в бахромчатых кромках, – и взорвался, не дотянув. Запекшиеся клочья грязной слизи высохли, искрошились и сгорели в лучезарном огне без следа.

Округлый, бело-золотой, как свежевыструганная коновязь, столп света слетел из открытых врат ярусов на вершину Матери Листвени. Слился с летящими поводьями людей на восьмигранной поляне и светом Вселенной.

Взошло солнце! Оно засверкало сквозь ветви, отразилось в глазах, озарило лица улыбками.

Великое древо опоясали разноцветные сполохи, по могучему стволу заструились текучие молнии. Живые пути развернулись из свитка у корней и побежали по Кругу Земли. Жизнь, время, мечты и мысли двинулись вместе с солнцем…

– Небесный огонь! – проверещал дед Кытанах, вытянув из корзины шею, похожую на голенище заскорузлого детского торбазка. – Я вижу небесный огонь! Пусть не глазами, а головой, но вижу… – Он с изумлением поднес ладонь к лицу. – Я вижу и чувствую его тепло в руке!

В морщинистой ладошке и впрямь горел бойкий живой огонек!

– Дайте мне руки! – взголосил неугомонный старец. – Перед уходом я поделюсь с вами своим маленьким солнцем!

Отовсюду к всеобщему любимцу потянулись сложенные горстями ладони, и вскоре поляна нарядно запестрела светлячками огней.

– Сколько ни отдавай, небесного огня не убудет, – весело балагурил Кытанах, растянув в молодой улыбке рот, полнехонький новых зубов. – Этот огонь неисчерпаем. Чистая суть его щедра и бесконечна… Берите, берите, чтобы запомнить, как я всех вас любил!

Внезапно он простер вперед обе руки, будто встречая кого-то:

– Мохсогол?! Ты здесь, напарник? И дружище Билэр?.. Жена моя, ты! Совсем молодая… красивая, как березка… такой ты была век назад! Значит, вы – живы?.. Эй, куда уходите без меня? Забыли, что я теперь неходячий?!

С этими словами взволнованный, беспредельно счастливый Кытанах вывалился из корзины на руки Хозяек Круга, и дыхание его прервалось.