Долгунча приближалась к Хорсуну, приподняв над головой распущенные волосы, красивая и большая, как коновязь с боковыми развилками.

– Я не видел, как умерла моя жена, – говорил он, пятясь. – Не видел нашего сына. Нарьяна родила его мертвым. Так сказал жрец… Я был на охоте, когда это случилось. Но именно потому, что не видел их смерти, они со мной, и они живы!..

Девушка наступала на него с молчаливой настойчивостью и улыбалась. Хорсун знал: еще один шаг – и он покорится. На румяных щеках Долгунчи играли ямочки, от тела исходил тонкий притягательный запах.

Неожиданно подумалось: а ведь он любит эту настырную девицу. Любит с тех пор, как впервые увидел и услышал ее хомус, умеющий передать все: смену дня и ночи, времена года, радость и гнев… Любовь и страсть.

Будто доказывая себе самому, Хорсун повторил:

– Они живы! Почему ты не хочешь понять?! Пусть Нарьяны и сына нет на Орто, я люблю только их, я привык к ним, таким, какие они есть, и мне… хорошо! Это глупость – думать, что я… Ты мне не нужна! Мне никто не ну…

Долгунча подняла укоризненные глаза, и Хорсун обмер. Глаза сияли звездами, двумя Северными Чашами, освещающими его скорбный путь. Как мог он спутать рослую северянку с Нарьяной!

Бесконечно виноватый перед женой в мыслях, протянул к ней руки и зажмурился. Сейчас упадет черный ливень… Растерянный и счастливый, обнял Нарьяну. Прижал к груди осторожно, нежно, сцепив пальцы за ее спиной. О, как хорошо, что он умер! Не было, не было, не было весен разлуки…

Она подождала, пока его затуманенные счастьем глаза не прояснились, и вздохнула:

– Отпусти меня, Хорсун.

От ласкового голоса жены он едва не сошел с ума.

– Мне тяжело видеть тебя в вечной печали, – продолжала Нарьяна. – Ты – живой человек. Ты – старейшина. У тебя Элен. У тебя наша девочка.

– Какая девочка? – спросил он бездумно, целуя родное лицо. – Что за девочка? О чем ты?

Зачем ему быть живым? Ничто на свете не могло быть важнее этих объятий.

– Иди.

Не черный ливень отрезал его от Нарьяны. Сама выскользнула из рук.

Прокричав в пустоту дорогое имя, Хорсун отчаянно зарыдал и так, рыдая, стуча кулаками по земле, проснулся.

Нарьяна ушла навсегда. Больше не будет во снах черного ливня. Хорсун перевернулся на спину, открыл глаза и тихо заплакал в небо.

* * *

Когда недреманный мир возвратился к слуху и зрению, Хорсун увидел вверху рубища лиловых туч. Попробовал встать и не смог. Потянуло разом все мышцы, аж вместе со стоном снова выбило слезы. В гудящей голове рвались клочки мятых мыслей, и не было ни одной, которая объяснила бы, что с ним произошло и что происходит вокруг.

Оказалось, он уснул на обрывистом берегу Диринга. Привычные земные очертания и краски пропали из глаз. Орто чудилась бескровной, холодной, была вся в рудных, голубоватых и лиловых оттенках, словно ее небрежно, не стесывая острых углов, вырубили из глыб льда.

Может, все еще блажнилось? Но вспомнились победа над врагами, Бесовский Котел, видения в небе, и причуды зрения перестали удивлять. Вот только запамятовал, когда взошел по тайной тропке к могиле жены и как очутился здесь.

Брошенным в воду обмякшим луком ощущал себя Хорсун. Он не знал, сколько времени пролетело с тех пор, как его занесло сюда неведомым ветром. Тело понемногу расслабилось, и спокойное дыхание восстановилось. Он ощупал руки, пошевелил ногами. Вроде бы цел. Заставил себя сесть. Голову понесло вкруг, зрение вновь заиграло в прятки.

…На могиле он увидел пряморогого лося. Ведь так было? И это был зверь, о котором говорил Быгдай. Тот самый, убитый в год Осени Бури. Откуда взялся опять – не дух, не привидение, в прежней плоти? Так же, как тогда, косматилась грива на высоченном загорбке, колыхалась длинная подшейная серьга и горели маленькие зеленоватые глазки. Лось, несомненно, ждал Хорсуна. Готовясь к бою, яростно топтал кучу березовых веток… И вдруг появилось круглое мерцающее облачко, подплыло, клубясь, к голове пряморогого. А он точно взбесился. Прыгнул, подцепил облачко рогом и заметался, руша кусты и деревья. Что-то ярко вспыхнуло, треснуло, мрак шибанул в глаза. Хорсун успел подумать, что ослеп или, скорее всего, умер. Он перестал видеть, слышать, чувствовать и, кажется, даже дышать… После чего привиделся сон.

«Ты – живой человек, – сказала Нарьяна. – Ты – старейшина. У тебя Элен. У тебя наша девочка».

Со стыдом вспомнились веселые ямочки на щеках Долгунчи. О какой девочке упомянула жена? Охолонил себя: потом подумаешь, потом… Дорог был каждый миг, время ли размышлять о прошедших мгновениях? Надо идти, собрать людей, решить Малым сходом, что делать. Двигаться, думать, жить!

Хорсун поднялся и не дал себе роздыху, шагнул раз, другой… Сумел дойти до ближнего березняка. Тронулся б дальше, но тут раздался оглушающий звук, как если бы множество множеств кнутов щелкнули враз, и тотчас жахнули девять двадцаток ветров. Смешанные вихри обдали жгучими струями стужи и потоками палящего жара. Глотая промозгло-знойный воздух вмиг иссохшим горлом, Хорсун из-под руки глянул вверх и без сил привалился к стоящей рядом березе.

Он не успел. Холодные пальцы звезд издали последний щелчок. Юргэл и Чолбона поцеловались.

Над горной грядой полыхнуло угольно-красное зарево. Гора жрецов мощно содрогнулась. Гигантским сполохом взорвался над ней ворох ветвистых молний, и на Великий лес обрушился многорядный грохот. Примерно оттуда, где находилась Скала Удаганки, в небо с невероятной скоростью устремилась, бешено извиваясь, багровая змея. На голове ее волчком крутился бугристый колоб величиною с луну, вылепленный изо льда и снега. Хвост змеи окружала свита черных смерчей.

А над соседней с Дирингом березовой рощей сумасшедшими качелями замоталась длинная тень. Ее ничего не отбрасывало, она жила в воздухе сама по себе, раскачивалась и раздувала бока пузырями, не плоская, как обычные тени, а раскормленная, полнотелая, похожая на громадную гусеницу в перетяжках. Рискуя лопнуть, тень тянулась к Дирингу, к Хорсуну, как ему вдруг показалось, и выла так жутко, точно внутри нее истязали кого-то бесы.

Ярые ветра и вихлястая тень разозлили всегда гневливые волны Диринга. Озеро взревело с хрипом и визгом. Тяжкая вода вымахнула из недр бурливым валом, словно лапа с когтями из пены, и ударила в пешее небо. Когти полоснули по хвосту багровой змеи, та колесом завертелась, брызжа шипящими искрами.

Грузно подпрыгивал на колесе ледяной колоб. Он вспух, раздался и уже перерос луну. Исступленно вращаясь, змея разглаживала его и подбрасывала высоко, будто в мяч играла… И все наверху исчезло в красном мареве, кроме этого студеного колоба. Слепящими лезвиями исходило из морозной глуби его пагубное излучение. Капли горящей смолы летели в смертоносных ветрах и опаляли кроны деревьев.

Хорсун поспешил отстраниться от березы – дерево пало с почти человеческим воплем, вывернув корни с дерном, как огромную волосатую ступню. Кругом в неумолчном треске и стоне крушилась и горела тайга. Вспыхивали сушняк и хвоя, дымились мох и кусты.

Все мысли Хорсуна разбежались, оставив одно: «Ты – живой человек. Ты – старейшина. У тебя Элен, люди. Иди». Между тем не то что ступить, устоять на ногах не было мочи. В теле разливалась душная слабость, дурнотой выворачивало нутро. Он сел и оперся о поваленную березу. Еле переводя дух в метельных порывах, услышал снизу нарастающий гул. Через миг гром стал подобен бою двадцатки табыков, пошитых из шкур Водяных быков. Орто садануло изнутри и сотрясло снаружи, вздыбило в судороге и корчах. Подземные толчки и удары взрезали в зыбком дерне горячие трещины.

Странно измененное зрение Хорсуна будто воспарило над долиной. Все виделось ясно как на ладони. Среди пыльной пурги, под деревами, согнутыми, точно трава на ветру, возле шатких юрт метались сраженные ужасом люди, звери и птицы. Над землей неслись кучи лесного хлама, песка и камней. Штормовая буря прихватывала на лету беспомощную живую плоть, катила по дворам и аласам, швыряла из стороны в сторону, била о холмы и подножия гор. Гибельные лучи ледяного колоба в свирепой облаве гнали сущее в объятия смерти.

Диринг выбросил на берег горящие культи коряг, и голубые огни понеслись по гребням взъерошенных волн! В них замелькала рыба – мшистые щуки, ослепшие караси. Неведомо как оказались в озере и речные окуни, чьи красные плавники пылали. Кишащее рыбье варево, словно пестрые рысьи шапки, всплыло вверх брюшками.

Дыша зловонным паром, озеро начало проваливаться, раздвигать бурлящие створы. Низинные пучины открыли костистое дно в издырявленной шкуре гнилого ила, ощетиненное острыми краями впадин, жерлами пропастей, объятых жарким туманом… Из разверзнутой бездны вырвалось огромное чешуйчатое тело!

– Мохолуо, – просипел Хорсун, не в силах стронуться с места.

Хрипя с легочным свистом, несчастное чудовище неуклюже зашлепало к берегу на обожженных ластах. На полпути с жалостным рыком разинуло ороговелую пасть, не теснее дверей в Двенадцатистолбовой юрте, и вывалило обваренный язык. В клокочущей глотке нежно-розовой пеной вскипали легкие…

Вскинув змеиную шею, гигантская ящерица рухнула в чавкнувшую хлябь и засучила ластами. Длинная морда дернулась, блеснул перламутр брюшной чешуи. Ошпаренные глазищи белели, как оловянные мисы… Околела… Не попусту Олджуна спрашивала о Мохолуо. Знать, видеть довелось эту жуть.

Сквозь свистящий вой ветров Хорсун с изумлением прислушался к частому стуку – неужто какой-то хладнокровный дятел выбивает на лесине дробь? Обыденное потрясало нынче больше невозможного. Не тотчас сообразил, что в собственной его груди колотится всполошенное сердце.

– Прощай, Диринг, бесовская уха, – пробормотал он, в последний раз оглянувшись на погибшее озеро. К небу из дна, прямиком к ледяному колобу, поднималось сернистое облако. А этот сваленный на тучи ком уже не был ледяным. Цвет его из холодного голубого перешел в желтый со спутанными узлами багровых сгустков и нитей. Словно бельмо выпятилось над нижним небесным веком… Стало еще тяжелее дышать.

– Иди, – приказал себе Хорсун.

Ослабшие ноги артачились, отказывались нести.

– Иди, старейшина Элен! – зарычал он и, стиснув зубы, пополз.

Древесный мусор в иных местах почему-то воспламенялся от движения руки. Одежда на локтях и коленях порвалась, подол рубахи обгорел. В сыром въедчивом чаде с писком и стрекотом суетились, выскакивая из дымных нор, оглохшие грызуны. Царапали плечи, бегали по спине, цеплялись острыми коготками за лохмотья и кожу. Из красной земляной щели выскочил заяц и запрыгал, вереща и вскидывая прожаренные до мяса задние лапы. Длинными скользящими прыжками промчалась волчица с темным ремнем по хребту. Мимо проскакал заполошный табунок… Земля гудела, дрожала мелко и зябко, как испуганная женщина, что увидела под утро страшный сон.

Хорсун нащупывал спасительный живой путь изодранными в кровь, обожженными ладонями. Человек упрямо полз туда, куда устремились звери.

Лошадиные копыта споткнулись о расщепленную осину. Конь с берестяной перевязью на голени шатнулся, но не свалился. Заржал радостно и опустился рядом.

– Аргыс!

Хорсун вновь удивился простому: кто-то в этом хаосе и светопреставлении подумал о нем. Кто-то взнуздал гнедого товарища, приторочил седло и отправил искать хозяина… Вот спасибо доброму человеку!

Ухватившись за рог передней луки, медленно начал вставать. Не сразу заметил, что ветра смолкли и стало тихо. Это была тишина не покоя, а настороженности. Желтый колоб навис над Орто скверной подделкой предзакатного солнца.

Над березовой рощей у холма тусклыми голосами шести голодных людей выла гусеничная тень. Чуткий Аргыс повез друга, далеко обогнув ее.

* * *

– Я опоздал, – горестно сказал Болот. – Теперь эта треклятая железяка нипочем не отворится.

Ответом было затяжное молчание, и воин сообразил: Соннук его не видит. Он ничего не видит. Болот знал брата Атына совсем недолго, но успел понять, какой это человек… был. Лучший из лучших.

Отрешенный от всего, ботур плакал над телом погибшего, когда за спиной послышался чей-то вскрик. Рядом с Болотом упала на колени взлохмаченная девушка, вся в пыли и грязи.

– Ты?! – до него не сразу дошло, что это Илинэ.

– О, Соннук! – стонала она, не глядя на воина, не слыша его. Говорила с мертвым. – О, Соннук, демон унес Сата! Я не смогла… а ты… Ну почему, почему?!

– А я везде опоздал, – вздохнул Болот о своем. – И здесь, и там, – кивнул он в сторону Самодвиги… Дверь которой открылась!

Молниеносный ботур не посрамил Посвящения. Илинэ увидела только взметенный вихрь… А вихри внезапно умножились. В толщи воздуха ударили жара и дикий холод. Их, видно, калили в торосах и пекле Преисподней, если ледяные иглы не таяли в хлестком зное!

Задыхаясь, Илинэ поволокла тело Соннука в пещеру. Уложила под левой стеной и кинулась обратно: в гомоне драчливых ветров ей почудился человеческий крик.

…Он не был человеческим. Кричал демон.

– У меня получилос-сь! – свистел и шипел из-за двери его ликующий голос. – С-смерть Орто! С-смерть! С-смерть!!!

Илинэ не заметила, как лицо ее загорелось от студеных и горячих пощечин безумных вихрей.

Все кончилось.

Все.

Нос Котла взмыл соплом кверху, запыхтел и раздулся до невероятных размеров. По бокам поднялся десяток таких же, чуть меньше… Колени Илинэ подогнулись: в вышине грохнул раскатистый гром такой силы, что ударной волной вдребезги разнесло соседний утес.

Жерло, в которое снова превратился хобот, выстрелило витым багровым копьем. Вместо наконечника на конце копья круглился холодный ком – его-то в тот миг и увидел Хорсун на берегу Диринга. Морозный ком умчался к горизонту. Следом остальные дула Котла выплюнули вертлюжные стрелы с подолами черного дыма.

Языки грандиозного пожара вылизывали кипящую пенку туч с края неба. Слева, насаженный на огненный шип, крутился ком. Немного погодя он превратился в ледяной колоб – огромный и, несмотря на слепящее сияние, мрачный. Весь он был запятнан смерзшимися полыньями и дуплами, голубоватыми и белыми иззелена. Илинэ поняла, чем начинен колоб, покрытый льдом. Его заполняла желчь зла, лихо и ненависть, увеличенные волшебным свойством Сата умножать особенности того, в чьих руках он находился…

С неба падали хвостатые звезды. Гора жрецов встряхнулась, будто только что искупавшийся зверь, и совершенно бесшумно поехала под ногами – это уши Илинэ отказались слышать. В клубах кремнистой пыли, без грохота-стука, вдоль и поперек раскалывались могучие глыбы. Земля беззвучно сминалась, дробилась, обращалась в песочно-каменное месиво. В руслах, проложенных булыжными ручьями, стремительно и молча тек смоляной сель. В нем грузли и тонули слетевшие с деревьев вершины. Стволы и ветви лущились, как орехи. Молодой лес горел без единого стона и треска. На самом высоком утесе красным золотом пылала воплощенная знаками в камне жизнь Элен. Каменный Палец стоял несокрушимо, головою касаясь неба, гордый и гневный.

Лавина изрядно подточила Скалу Удаганки, но она выдержала. Вышибленный полозьями Самодвиги сторож-валун встал во время землетрясения на прежнее место. Теперь ливни сыпуна обтекали скалу, будто бегучие серебристо-туманные меха. В пещере было спокойно…

Илинэ приметила, как что-то, занесенное грудой песка и камней, шевелится возле Котла, подхватилась и побежала. Шквальный ветер сбил с ног, подтащил к тропе, которая стала зыбучей песочной рекой. Перейти ее вброд было трудно, почти невозможно. Илинэ рискнула, сразу увязла и свалилась. Забарахталась, уплывая вниз, но посчастливилось ухватиться за опрокинутую мостком сосну. Еле вылезла, перебирая ствол руками, босая, – сухой поток принял торбаза в жертву. Рванулась к тому, что все еще слабо двигалось у железных полозьев. Разгребла груду искрошенного плитняка.

– Нурговуль!

– Илинэ! Живая!

– Что в Котле?!

– Я проснулся первый, вижу: Дэллик у Генератора колдует с камнем! Подумал – убил он тебя, раз Сата у него! Я знаю о Сата – Атын рассказал…

Оба кричали, не слыша ни себя, ни друг друга.

– Где он?

– Пока демон возился, я выскочил, успел дверь открыть!

– Атын жив?

– Да ногу я, кажется, сломал!

– А Болот?

– Не сможем пройти! Лучше здесь бурю переждать!

– Как-нибудь доберемся до пещеры, – единственный раз сказала она впопад.

Тонгот ощупывал ногу. Приземлился неловко, выпрыгнув из дверей… Зубцы вновь наглухо защелкнулись за ним. Неведомое творилось внутри.

* * *

– У меня получилос-сь! – шипел-кричал Дэллик. – С-смерть Орто! С-смерть! С-смерть!!!

Атыну казалось, что ему это снится. Гурьба Странников в рогатых венцах и военном снаряжении, размахивая черным оружием, плясала посреди отсека. Кузнец ущипнул себя за руку.

Нет, не снилось. Он спал только что, но проснулся… Белоглазому удалось незаметно погрузить его в сон. Когда? Нурговуль, наверное, тоже дремлет.

Странники продолжали скакать справа налево в бесовском хороводе. Неизвестность терзала Атына. Что случилось, пока приневоленный сон смыкал его веки? Откуда взялась эта куча Дэлликов? Что значит их боевой наряд? Сколько времени прошло?!

Дивный переливчатый свет излился из Генератора… И отчаянный стук сердца отдался в голове кузнеца-шамана от виска до виска! В устройстве, которое он так тщательно подготовил для сбора стихий и выстрела по Долине Смерти, медленно вращался волшебный камень!

Атын закрыл глаза.

Илинэ!.. Если Сата у белоглазого, значит… Не может быть! Неужели, случись с Илинэ самое плохое, сердце бы не подсказало? И звезды… последний щелчок… что стало с Орто?!

Сдерживая в горле острый ком стона и слез, он глянул на Генератор и сосредоточился. Надо внимательно проверить, с чем сумел и успел управиться Дэллик.

Все было сделано правильно: излучение выведено наружу, спусковая пружина навострена. Выходит, Странник сам стрельнул? Куда, чем? Он понятия не имеет о том, как собрать мощь стихий, возбужденных движением звезд. Дэллик не смог бы скатать эту страшную силу по мосту-радуге даже с помощью Сата.

Может, воспользовался другой силой? Какой?.. Или усыпил Атына с целью завладеть его ремеслом? Джогуром? Чего-чего, а почерпнутых из времени знаний и колдовства у Дэллика довольно. Вон какую армию двойников себе соорудил. Кто знает, на что способен этот человек… Ведь он – не человек!

Слава богам, Генератор и мост в порядке. Не поздно скатать ударные волны во взрывное ядро. Путь снаряда к Долине Смерти намечен и заряжен еще вчера… Атын торопливо дернул рычаг средоточия ураганных сил и поспешил убрать руку с прибора.

– Доброе утро, – насмешливо сказал Странник над ухом. – Правда, сейчас далеко не утро… Посмотри в обозреватель, Атын, какое симпатичное солнышко сияет в пешем ярусе! Me, me, adsum, qui feci![5] Уж прости мою школьную латынь, просто иногда приходится кстати. Жаль, что ты не слышал музыкальную канонаду, с которой оно устремилось в небо. Полет шмеля!

Он весело щелкнул пальцами.

– Оцени мое изобретение! Я вспомнил, как заряжать боеприпас с помощью кристалла и последнего щелчка звездных пальцев. Но вместо силы стихий взял сгусток собственной энергии – из собственного сердца! Поместил в ядро почти всю свою коллекцию прелестнейших человеческих грешков… Как говорится, от Ромула до наших дней! Для науки ничего не жалко. В прошлый раз у меня славно вышло, потом помешали… Сегодня все будет тип-топ! Но я, как ты знаешь, не особо силен в ядерной физике, а тем паче в шаманстве, и только запустил заряд вверх. Дальнейшая работка предстоит тебе. Вычислишь дистанцию до моей планеты и траекторию ее боевого назначения. Да-да, до ядра-солнца, на которое ты уставился со столь неподдельным интересом. По заряду надо слегка хлопнуть, подтолкнуть его куда следует. В Небесные горы, где глупые монахи трясутся над большим Сата. Энергии заряженных частиц вполне хватит на то, чтобы Орто залилась кровью по самые уши! Что так побледнел, кузнец-шаман? Тебе нехорошо? Слопал во сне что-нибудь некачественное?

Странник хохотнул.

– Все, все, Атын! Вашей земельке капут, даже если мы не выстрелим и стихии ее не разорвут! Мое солнце взорвется не далее как сегодня. Но уже не в Небесных горах, а в Элен. Материнский пупок Земли – Ал-Кудук – станет фокусом катаклизма. Только не лопни от гордости, патриот, что эпицентром мировой катастрофы почетно избрано Перекрестье таких-сяких путей! Взрыв состоится в этом месте лишь в том случае, если ты категорически откажешься сотрудничать… Срединная почиет не сразу. Она станет умирать долго и мучительно. И начнем с яйца! С Долины Смерти, прототипа Элен. Она готова принять закоснелых в молитвах представителей рода людского… Впереди у нас с тобой – вечность, кузнец-шаман!

Обернувшись, Дэллик позвал:

– Эй, машинист!

– Болот! – вскричал Атын.

– Я здесь! – ответил от дверей… воин с двумя мечами в руках!

– Та-ак, – протянул Странник скучающе, изогнув бровь и переводя взгляд от воина к кузнецу. – Интересное кино. – И распорядился: – В кольцо ботура! Закрыть дверь!

…Прежде чем в Котле затеялась битва, Атын с силой надавил пальцем на заряженную красную бусину. Теперь демону не предотвратить взрыва в стране сумерек.

– Спрашивай новостей о Долине Смерти, Дэллик!

* * *

Хорсун велел воинам обыскать аймаки, найти всех людей и отправить их живыми путями к Горячему Ручью. Отовсюду устремились туда и звери. Собирались у Матери Листвени, не мешая друг другу, стадо к стаду, стая к стае.

Нетяжкий словоохотливый груз несли в корзине на длинных палках двое мальчишек в возрасте Спорящего сознания. Ватага сменных носильщиков сурово шагала рядом. За краем большой тальниковой корзины, как беличий хвост ветродуй, вертелась косица деда Кытанаха.

– Не умру, пока не увижу небесного огня, – говорил старец каждому проходящему. – Хочу увидеть его собственными глазами. Билэр обещал мне, а он не умел лгать.

– Билэр предсказывал, спасемся ли мы? – спросил старца кто-то.

Косица, украшенная серебряной бусиной, уверенно взметнулась вверх.

– Раз старейшина Хорсун велел идти к узлу путей, значит, там спасемся.

– Билэр старейшине Хорсуну предсказал – там спасемся, – передавал народ по цепочке. – Кытанах своими ушами слышал…

Старейшина, оставив людей на попечение Хозяек Круга, торопился с горсткой ботуров к жреческой горе. По развороченному железными полозьями следу пустились вдогон родичи и друзья тех, кто непостижимым образом оказался связан с Котлом.

Непочтительный Быгдай, не обращая внимания на протесты озаренных, разбудил Сандала в юрте Эмчиты, куда его перенесли. Сандал проснулся неожиданно бодрым и полным сил, отрядил жрецов помочь Хозяйкам поддержать дух людей, сам же присоединился к тем, кто спешил в гору.

Одутловатый колоб, извоженный просочившейся изнутри желчью, тяжелил небо. Он теперь напоминал облитый собачьей мочой сугроб и холодно лучился. В перелесках на подъеме чернели горелые проплешины. Пыльная поземка стелилась коварной вервью, норовя захлестнуть ноги. Едва стали подниматься, горизонт потемнел полосами, будто изошел потеками песка и копоти. Крупными плавными взмахами упали жара и холод. Лица попеременно обдавал знойный чад, и покалывали морозные иглы. Вновь вскружились гарь, пепел и скальная крошка. В местах, затронутых пагубным излучением, возгорелись деревья. По тропе жрецов вслед за щебневой рекой хлынул кипящий сель. Кони, оскальзываясь на осыпях, обратились назад. Люди спрыгивали, еле успевая выдернуть ноги из стремян и увернуться от задранных копыт. Ошалевшие животные бросились прочь. Все, кроме Аргыса.

Сжав коленями бока гнедого друга, Хорсун прохрипел:

– Сюда! – и повернул в лысую березовую рощу к вздутому ручью. Едва заметная тропинка за ручьем, что вела к могиле Нарьяны, оказалась еще не порушена. Ботуры отыскали брод, накидали лесин в горячую воду и помогли остальным перебраться.

Светясь узорными опоясками Сандалова домма, на вершине незыблемо возвышался окутанный вихрями Каменный Палец. Котел вроде бы остановился ниже, где-то возле Скалы Удаганки, и всего четверть кёса отделяла путников от него, но с каким же трудом давался каждый шаг! В искристом воздухе реяли и трещали над головами волосы, нестерпимо пекло лица и уши. На теле Дьоллоха начала тлеть рубаха. Он сорвал ее на ходу, обмакнул в воду и накрылся с головой. Другие последовали его примеру. Спасительный ручей продолжал струиться, пусть и обжигал паром.

Манихай, который тащился позади всех, закричал:

– Смотрите, смотрите, шар хвостатый летит!

И впрямь, с середины горы взвился шар, размером чуть меньше колоба и пламенно-красный. Радужный хвост во все стороны брызгал жалами пестрых молний. Люди бросились друг к другу, сбились вместе, закрывая головы. Послышался свист, с каким могла бы пролететь над ними пущенная пращой гора. Колоб беспокойно заколыхался, но пламенный шар унесся вдаль.

Душная взвесь дрожащего воздуха закраснела и заколыхалась кровавым морем. Издалека донесся отрывистый звук, похожий на удар, столь могучий, что земля забилась в судорогах. Несколько лошадей-утесов, обезножев, с грохотом развалились. С других потекли заживо содранные лавины. В ущелья стадами низвергались скальные глыбы. Обвалы гремели по всем грядам. В вышину взмывали деревья. Разогнанный снизу ручей покатился вспять – в гору вверх.

Откуда-то принесло волны едкого зловония, – словно отравное зелье для стрел выплеснулось на красные угли. Рядом с колобом вспух клуб густого черного дыма.

Это был не простой дым: на исходящем с северо-востока стволе вполнеба раскинулась крона громадного древа без листьев. Голые ветви зашевелились, на концах их выпятились змеиные головы. Тени-змеи выбились из растрепанного гнезда вершины и повлеклись, извиваясь, к Матери Листвени. Заполоскались в ветрах раздвоенные языки, высунутые из разинутых пастей… И ударили молнии! Ослепительные прямые мечи, кривые сабли, топоры-зигзаги верхнего воинства располосовали призрачное древо. Бабахнул раскатистый гром – небесные табуны простучали копытами по красной меди ярусов, и над Орто разразилась гроза.

Вживе восстал из снов Хорсуна черный ливень! Ливень, сбитый из мерклых струй мертвой воды, напитанной ржавью и солонцом древних весен!.. Он падал тяжкой топленой смолой и, не растекаясь, уходил в каменный грунт. В сплошном потоке не было капель и пузырьков воздуха, не было жизни. В нем, как в пограничье яви и сна, погрязала человеческая воля.

Хорсун метался по топкой тропе, шарил в стенах ливня вязнущими руками и, отыскивая ослепших, оглохших спутников, сближал их головы. В тесное сплетенье тел, выгнутых наружу спинами наподобие чорона, втиснулась морда понятливого Аргыса… Ливень обтекал живой чорон, присасывался к нему липкими губами и не мог прорваться внутрь, где Сюры людей пробуждали земное дыхание.

* * *

Матерь Листвень раскинула густые ветви просторным шатром. Места хватило укрыться людям и зверям. Птицы и духи Эреке-джереке спрятались в плотно сомкнутой листве.

– Мохсогол, – лепетал, сидя в корзине у подножия дед Кытанах. Восхищенный жизнью и почти счастливый, он слабой ладонью поглаживал головы окруживших его малышей. – Мохсогол, любезный напарник, и ты, верный друг Билэр, чьи уста не ведали лжи! О-о, как тяжела моя дорога к вам и как твердо желание увидеть небесный огонь! В незрячих глазах моих небо и земля пока что черны по-прежнему, и я слышу, как падает черный ливень… Но я жду прозрения. Я дождусь.

Никто не сказал ему, что ливень действительно черный. Лицо Кытанаха светилось кроткой улыбкой, открытой в другие миры. Так улыбаются, проснувшись утром, грудные младенцы, а еще очень добрые, очень старые люди, жизнь которых подходит к концу.

Снаружи остались только шаманы. Но и они не стояли под ливнем. Смоляные языки тщетно облизывали невидимую урасу, под защитой которой они находились. Гладкие, прозрачные покрышки урасы были будто смазаны маслом.

– Попытаемся, – вздохнул говорящий голос духа высшего человека Рыры.

Вынув из-за пазухи смотанный аркан, Рыра завязал на нем узелок и пустил по кругу. Шаманы по очереди брали аркан, завязывали узелки, что-то пришептывая под нос, и отправляли дальше. Крученый кончик достался Хойлу. Заговорщицки блеснули в темноте каменные глазки мертвого шамана. Правнук Хойла, мальчик двенадцати весен, взволнованно сжал аркан пальцами обеих рук, пропущенных в рукава нарядной дохи прадеда исподнизу его костлявых кистей.

Это было первое волшебное действо мальчишки, можно сказать, Посвящение. Он получил наследные силы и знания с сердцем отца, погибшего в битве с черными чародеями, но боялся, что все испортит.

– Ты – преемник лучшего из одулларских шаманов, – мягко подтолкнул его Нивани. – У тебя получится, вот увидишь.

Мальчик завязал последний узелок. Помедлив, застенчиво прошептал над ним:

– Хочу, чтобы кончился ливень.

…И аркан с узелками набух неживой водой, а в сквозном чуме посветлело.

Посветлело на Орто.

* * *

Два булатных меча в гуще черных мечей казались ночными сполохами. Бесплодное побоище измотало Атына и надоело Болоту. Дюжина нерасторопных призраков – белоглазые Дэллики – валились и снова выскакивали один за другим, как пальцы в тонготской перчатке. Маломощные вражьи мечи тыкали невпопад, а сумели-таки покромсать полы рубах парней и порезали кожу рук. Тринадцатый Дэллик, видно, прятался за спинами двойников и был от них неотличим.

Но вот, наконец, воину удалось вырваться из оцепления. Вскочив на плечи стоящего столбом великана, он зачем-то замахал левой рукой и завопил:

– Сгиньте, демоны! Сгиньте!

Маленькая вещица в его ладони сверкала и палила в Странников тонкими лучами-стрелами. Болот еще что-то крикнул, но остальное потонуло в лязге и дребезге злого железа. Атын удивиться не успел, откуда взялось у ботура глядельце Илинэ. Волосы дыбом поднялись, такой пронзительный визг и свист издали сразу все Дэллики! Не переставая визжать, они сбились в кучу, съежились в корчах, на глазах превратились в карликов с детскими лицами… в туманный ворох… исчахли мутной плотью… сгинули! Все, кроме одного, чей рогатый венец и военный наряд осыпались со звоном, а меч растаял в руке куском топленого сала. Невинное глядельце, хранящее отражения светлых лиц, не снесло зрелища нечисти, выскользнуло из пальцев Болота и закатилось куда-то…

Дэллик ринулся к двигателю. Железный великан загремел на пол – оттолкнувшись от него, Болот в невероятном прыжке пролетел через всю домовину. Странника он поймал за волосы у открытой дверцы перегородки. Падая навзничь, демон выкинул ногу змеей. Острые когти прорвали сапог, длинные пальцы проворно забегали по пусковому прибору, нажимая на литые бусины.

Воин закрутил вороньи перья-пряди на кулак у затылка врага и шваркнул его о стену. Пальцы Дэллика втянулись в сапог, и прореха мгновенно закрылась. Демон извивался в крепком захвате, метал глазами не взоры – осколки битого льда… А Болот понял: он опоздал. В который раз опоздал за эти треклятые дни! Бегучими волнами накатили на бусины вспышки мерцающего света.

– Что он сделал? – прорычал Болот.

Спросил Атына, но тот все не мог опомниться, и ответил пленник:

– Быс-стрейш-ший ход на автомате. Через минуту мы с-с вами с-свалим отс-сюда!

Самодвигу встряхнуло, и демон глухо взвыл.

«Ударили скатанные в ядро стихии, – сообразил кузнец, бросаясь к Генератору. – Взорвались Долина Смерти и адское древо Кудук-Ла! Теперь смерчи и ураганы ослабнут». Слава богам, волшебный камень можно вынуть из установки. Пальцы, дрожа, извлекли Сата из устройства, сжалась ладонь…

– Ко мне, Человек!!! – загромыхало вдруг железное чрево Котла.

Болот непонимающе моргнул и растерянно уставился на свои пустые руки. Они тщетно тискали воздух… Воин попятился к Атыну.

Странник медленным шагом двинулся к ним от угла, где неведомо как очутился. В кулаке его плотно сидела рукоять меча-Человека! Меч сверкал больной молнией, выпрямленной под бойком бесовской кувалды.

– Браво, куз-знец-ш-шаман! Тебе удалос-сь уничтож-жить Долину С-смерти! Но ес-сть я, Дэллик! Ес-сть С-самодвига и ядро вселенс-ского з-зла! С-сегодня вз-зорвется з-земелька! Ж-жаль, вам этого уж-же не увидеть, драж-жайш-шие мои друз-зья…

…А все же демон и кузнец недооценили быстроты воина.

Тоненькая стрелка в солнечном кружке вечности на стене не отсчитала и трех мгновений, как Болот подхватил Атына за шкирку, точно щенка, на бегу вздернул плечом рычаг открытия выхода…

Атын не просто вывалился – вылетел вон из Котла! Умудрился ухнуть на землю, не свернув себе шею, и чудом не напоролся на собственный меч.

– Скажи Олджуне, Соннук просил назвать его сына именем Сюрхан! – донесся голос Болота из щели смыкающихся дверных клыков.

Железные мышцы ожили, дернулись, и полозья легко помчали Самодвигу по смазанной ливнем горе.