В небе гаснущим сердечным стуком рассыпалась последняя дробь табыков. Изредка в перелесках еще вспыхивали мелкие стычки, но бой затих. Влача раненых, враги мрачно возвращались в свой лагерь.

К береговому ельнику с топором в руках бежала встрепанная Лахса. За нею шкандыбал Манихай. На бегу супруги громко бранились.

– Дура-баба! – орал муж между стонами и одышкой. – Кто зовет тебя в эту бойню?!

– Сам дурак! – неистово кричала в ответ раскрасневшаяся жена. – Дурак и трус! Оглянись, бойня кончилась! А если кто нападет – так у меня есть топор и целых восемь зубов впереди! Я разорву глотку этим тварям!!!

– Дьоллох придет, – едва не плакал Манихай, прихрамывая и держась за спину. – Вот увидишь, придет!

– Зачем ты за мной поперся? – злилась Лахса. – Утром же встать не мог!

Заметив, что мужу и впрямь плохо, женщина перешла на шаг и понизила голос:

– Все поле обрыскала. Дьоллоха там нет.

– Поищем, только не беги так…

Обойдя первые елки и лужайку с трупами врагов, чета приблизилась к угрюмо темнеющему лесу. Манихай сторожко оглянулся, вобрал голову в плечи и остерег:

– Не кричи… Как бы вправду не нарваться.

А недаром женщина сюда торопилась! Будто материнское наитие подсказало. Вышли из-за пышного ивового куста и в десятке шагов узрели сына. Дьоллох лежал под елью на мху вниз лицом, поодаль сидели Айана, Эмчита и пес Берё. Обеспамятевшая Лахса их не заметила. Выронив топор обухом себе на палец ноги, завопила:

– Сынок!

В четыре мощных прыжка очутилась подле Дьоллоха и свалилась, как подрубленная. Мысли медлительного Манихая не успели перескочить от опасности к горю, а колени – подломиться. Углядел, что сын раздраженно дернулся и, кажется, вполне жив. Примостился у ног рыдающей жены. Кивнув девчонке и знахарке, спросил шепотом:

– Что с ним?

Айана рассказала.

Дьоллох дрался, как герой. Зарубил, наверное, двоих… А может, двадцатку… Но вот третий враг, или какой-то неизвестный по счету, попал в грудь батасом. Слава Дэсегею, хоть не сильно ткнул, издалека и походя, а то ведь прикончил бы! Дьоллох, падая, рванул ворот. Укладка-то с хомусом возьми и вывались из пазухи. Из полости вшитой. Прямо под копыта угодила… Лошадь раздавила хомус, да не по разу прошлась. Другие кони и люди тоже топтали, пока Дьоллох не пришел в себя. Погнутый инструмент пополам развалился в руках. Язычок вовсе посеялся где-то…

– Хорошо, что я Дьоллоха увидела. – Айана стрельнула в парня виноватыми глазами. – Бежала мимо совершенно случайно, гляжу – он, не он…

Встретились Эмчита с собакой. Кое-как, где ползком, где волоком оттащили ушибленного в ельник.

– Вот, – показала Айана разбитый хомус. Искореженные половинки повисли в пальцах печально, как мертвые крылышки. – Все, что осталось.

Плечи Дьоллоха затряслись. Разве они способны понять?! Его певучий, говорящий хомус принял страшный удар и не вынес, зная лишь негу и холу. Взмахнул теплым, согретым грудью друга крылом и вылетел, как птаха из клетушки, в кровавую лужу, в скверну и грязь… Не просто нужную вещицу, не обычную снасть певца-игруна потерял Дьоллох. Он потерял в битве лучшего товарища, без которого жизни не мыслил!

– Хомус, можно сказать, спас Дьоллоха, – подала голос знахарка. – Нож в укладку вонзился. А мог – в сердце… Грудь поболит, конечно, и спине изрядно досталось. Но не беда. Ушиб я растерла с мазями. Снадобья нынче с собой ношу – Эмчита похлопала по переметной суме на боку собаки. – Дня через три пройдет.

Еще с началом рассказа смолкли рыдания Лахсы. Женщина села, погладила сына по горбу.

– Ох, обошлось… Я-то уж плохое подумала.

Берё насторожил уши и глухо заворчал. Дьоллох поднял голову. Лицо его было мокро от слез.

– Чуешь стороннего, четырехглазый? – встревожилась Эмчита.

Пес уставился в ивовый куст, сморщил нос и обнажил клыки. Знахарка придержала за суму.

– Стой, – замотала поводок на левую руку. – Стой смирно… К ноге, кому говорю!

Берё продолжал рычать.

– Дура-баба, – с сердцем прошипел Манихай жене. – Топор где кинула?!

Все, и Дьоллох тоже, встали. Сын пошатнулся, Лахса подставила плечо. С другой стороны его обняла Айана. Манихай, тихо стеная и толкаясь, вылез вперед и задвинул супругу за спину.

– Где твой меч, певец? – приглушенно спросила Эмчита.

Щеки парня залил румянец:

– На поле…

Не воин – он и есть не воин! Горюя о любимой снасти, парень позабыл об оружии.

Пес залаял, начал одышливо рваться с поводка.

– Зарубят, глупый, – пробормотала знахарка и напряженно прислушалась к хрусту веток под чьими-то ногами. – Прекрати брехать, мешаешь мне…

Остальные оцепенели. Человек вышел из-за куста. Берё как будто что-то понял, умолк и тоже застыл с натянутым поводком.

Враг был молод, высок ростом и капризными чертами лица напомнил Дьоллоху Кинтея. Короткие пряди, точно черные змейки, вились вдоль висков и падали на глаза. Плотно сжатые губы перекосила злобная усмешка. Узорчатые латы и золотая нагрудная пластина с изображением хищной птицы выдавали в пришлеце человека высокого происхождения и воина высшего ранга. Но оружия при нем почему-то не оказалось. Сквозь негустую завесь волос просачивался безумный, не знающий жалости взор. Чужеземец всматривался в представших перед ним людей так жутко, что их пробрала холодная дрожь. Не упуская никого из виду, он быстро нагнулся и поднял опрометчиво оброненный Лахсой топор.

Воин стоял – сильный, жестокий, плечи вразмах, широко расставив ноги и поигрывая топором. Охватывал эленцев внимательным хозяйским взглядом. Наслаждался их испугом и не спешил. Некуда было ему торопиться.

«Неплохо, – размышлял воин, оттягивая мгновения. – Славный подарочек перед бесславным концом. Порублю на кусочки ненавистных жителей ненавистной долины. На мелкие кусочки! Размажу плоть йокудов – обеих старух, старика и горбуна – от куста до ели. С собаки живьем шкуру спущу… А девчонку покуда оставлю. Некрасивая, но забавная. С родинкой на лбу… Глазенки как бусинки…»

В голове Айаны распухал ужас. Понятно, что произойдет, когда страшный воин убьет всех. Ей не сбежать.

«Сейчас крикну, – накалялась Лахса. – Сейчас крикну. Сейчас…»

«Сейчас крикнет, – с тоской думал о жене Манихай, – и этот сразу набросится. Кричи не кричи – народ не услышит. Все-таки далеко от поля. Далеко…»

«Все из-за меня! – винился Дьоллох. – Из-за меня, себялюбивого болвана! Как смел приравнять к жизням людей гибель маленькой вещицы! Пусть даже лучшей на свете…»

«Надо, чтобы кто-то его отвлек, – хладнокровно рассчитывала Эмчита. – Но достанет ли у меня сил? Я слишком стара…»

Мужчина что-то молвил на гортанном чужом языке, и слепая знахарка встрепенулась. Высокий, надменный голос глубоко потряс ее. «Не вздумай сбежать – догоню. Тогда смерть покажется тебе счастьем… ведьма!» – эхом памяти откликнулся в голове тот же голос.

Словно кипяток плеснул в незажившую рану. Стало больно дышать. Раздвинулась и зашевелилась привычная темнота. Заволновалась туманная дымка, пестрыми пятнами замелькали полузабытые весны… Эмчита испытала те же ощущения, как тогда, когда лежала на куче соснового лапника в повозке гилэтов, что бежали из Йокумены, и вслушивалась в их незнакомый разговор. Когда она была совсем молодой и зрячей, слова воочию отражались в воздухе, как древние рисунки на скалах, и становились внятными… Заныла, наливаясь горячей кровью, давным-давно иссохшая грудь. У тела своя память. Оно вспомнило блаженную тяжесть, знакомую женщинам, выносившим под сердцем дитя.

Ратаэш!.. Воин в восьмипластинчатом шлеме с золотой окаемкой и перьями коршуна в трубке навершия. Он носил имя этой птицы на языке гилэтов. Гельдияр. Человек, чью ничтожную жизнь спас джогур женщины в бремени, похищенной в Элен. Сын лекаря Арагора, предавший свой народ ради низменных корыстей. Ради службы Черному богу и белоглазой змее в человечьем обличье – демону Дэллику, который ослепляет людей соблазнами… и по-настоящему.

Но голос Гельдияра молод. Как бы мог старик прийти сюда воевать? Ведь он ее ровесник или даже чуть старше!

«Крадущий из вечности время». Кажется, так сказал о Страннике Арагор. Чему удивляться? Люди стареют, если они – люди. Тем же, кто отдал душу дьяволу, старость не грозит. В этом Дэллик, искусный во лжи, не солгал…

Воспоминания Эмчиты прервал Дьоллох. Сбросив с себя руки матери и Айаны, парень сделал едва заметный шаг вперед. Вскинув голову, обратился к чужеземцу:

– Много ли чести убивать мирных людей? Они ни в чем перед тобой не виноваты. Я – не ратник и никогда не хотел им быть, но сегодня я уложил одного из ваших… Или двоих. Тебе есть за кого мстить. Давай же сразимся! А их отпусти, если ты – истинный воин.

Пока родные и девушка переживали новую оторопь, певец спокойно обернулся к Эмчите:

– Переведи. Я знаю, ты можешь.

Качнув головой, она усмехнулась невольно. «…Если ты – истинный воин». Дьоллох нечаянно попал в точку. Гилэты всегда полагали себя истинным народом.

– Я буду мучить вас долго, йокуды, – зловеще осклабился чужак. – Очень долго. Вы проклянете день, когда появились на свет.

Этого Эмчита также не стала переводить.

…Ах, Дьоллох, дурной мальчишка! Манихай видел: взбудораженная Лахса на взводе. Выступление Дьоллоха отчаянным страхом и яростью отозвалось в ней. Женщину била мелкая дрожь, и что-то тихонько стучало в ее теле. То ли сердце, то ли восемь зубов, которыми она собиралась рвать глотки врагам… Чуя нестерпимое желание жены с воплями кинуться на воина, Манихай лихорадочно прикидывал, что можно сделать, и, забываясь, тонко постанывал.

А что сделаешь? Смерть, видать, неминуема… Вот что: надо ринуться всем вместе с собакой. Кто-нибудь да выживет.

Мимолетная задумка Манихая совпала с мыслью Берё. Испустив прерывистый, почти человечий вздох, пес еще туже натянул повод. Но тут Эмчита шепотом велела главе несдержанной семейки:

– Отвлеки воина.

– Как? – растерялся тот.

– Не знаю, – нетерпеливо двинула она губами. – Отвлеки.

Знахарка что-то затеяла. Не зря говорили – колдунья.

«Ну же, помоги ей!» – трудил Манихай ошалелую голову, всем телом чувствуя, как истекает драгоценное время. Попытка рассмеяться не удалась. Не вышло и улыбнуться. Сплясать, что ли?..

И Манихай запел.

Воин удивился и подступил ближе. Слепая старуха в ужасе скрылась за горбуном. Люди испугались сильнее. Это понравилось чужаку. Как и то, что человек поет. Еще не видел, чтобы перед ликом смерти вели себя столь чудно́. Голос у старика был довольно приятный. Песня, верно, о девушках… Что ж, пусть поет. Может, раззадорит и раздирающая сердце дьявольская злоба расслабит когти, даст вволю потешиться с девчонкой, прежде чем захочется вкусить ее жизни.

– Пой, пой, йокуд, – позволил гилэт благосклонно. – Я уважаю отважных врагов. Я убью тебя последним.

Манихай пел песню Дьоллоха. Сын сочинил ее совсем недавно.

Слезы струились по щекам отца. Слова причиняли неизъяснимую муку. Казалось, их ловкий склад ускоряет бег времени. Кончится песня, и приспеет миг, когда Дьоллох перестанет мечтать о девушках, а Лахса плакать об Илинэ и Атыне.

Отзвучало последнее слово. Не вылетел бы теперь за песней безысходный вой, что щекочет горло. Манихай крепко захлопнул рот.

Знахарка отодвинула Дьоллоха. За спиною она держала то, что успела вынуть из сумы Берё, пока Манихай исполнял ее веление.

– Эй, бескосый ратаэш! – позвала звенящим от натуги голосом. Эмчита не предполагала, как недалека от истины, называя его бескосым.

Воин отшатнулся, сдавленно вскрикнул… и раскрученная праща о семи хвостах, с вплетенными в них булыжинами, с убийственной силой шибанула в лицо! Выпущенный из руки топор улетел за куст… Эмчита всегда безошибочно стреляла в неосторожных гусей, если они подавали голос.

Манихай, сам от себя не ожидая этакой прыти, побежал к кусту. Эмчита приблизилась к поверженному ратаэшу и по клокотанью в горле поняла, что свет Орто спешит распрощаться с предателем.

– Я спасла тебя когда-то, а теперь – убила, – устало сказала слепая.

– Кюннэйя… – просипел Гельдияр. Он вспомнил. Он сообразил, кто стоит перед ним.

Над головой пришельца, не глядя на него, но обеими руками сжимая наготове топор, бурно дышал Манихай. На лбу врага зияла страшная рана. Она напоминала беззубый, харкающий кровью рот. В сплошную багровую вмятину превратилась вся левая половина лица, а око правой перевернулось в глазнице вверх дном.

– Ведьма, – с ненавистью выжал из горла ослепший ратаэш. – Зачем ты… зашила… мой живот? Я ушел бы тогда свободным… А теперь… мне страшно…

В кипящем хрипе слышалась тоска, беспредельная, как вечность.

– Мне стра-ашно!!! – выхлестнул из глубины тела утробный рев, и когти дьявольской злобы разодрали черное сердце.

* * *

Эмчита подняла руку. Плоть и косточки пальцев ощутили прикосновение луча. Небо еще не остыло. Берё снова залаял, но в этот раз весело. Знахарка отпустила поводок, и пес умчался навстречу кому-то. Хорсун и Нивани притащили на военных носилках – щитах и копьях – Сандала. Он был без сознания. Опустив жреца на землю, шаман вытер пот рукавом.

– Насилу вас отыскали.

– Нас тут всех топором собирались посечь, а воинов никогда не дождешься! – напустилась на старейшину Лахса.

Мельком глянув на тело вражьего воеводы, Хорсун спросил Дьоллоха:

– Ты его прикончил?

– Не я, – смутился парень. – Эмчита, пращой…

Хорсун удивленно вздернул бровь. Манихай с Лахсой, перебивая друг друга, принялись о чем-то рассказывать. Одновременно спрашивали, что случилось с Сандалом, много ли погибших, сколько против «наших» побито пришельцев, быть завтра окончанию войны или уже победа?

Слепая, не двигаясь, стояла наособь с задумчивым скорбным лицом.

– Эмчита, – кликнул Нивани, – тут выяснить надо, нельзя ли Сандалу помочь. Я не сумел.

– Ранили? – обронила она.

– Нет, сердце не выдержало. Но дышит, живой.

– Если ты не смог, то и я вряд ли.

Знахарка подошла и поводила над головой Сандала зрящей рукой. Вздохнула:

– Сюр его сорвется ночью или завтра утром…

Собираясь еще что-то добавить, она вдруг замолчала и села. Приблизила к лицу жреца дрогнувшую ладонь. Нежное свечение джогура скользнуло по коже руки, тронуло пальцы щекотным теплом… и слепая узнала тонкий луч, похожий на те, что испускают светлячки.

Она сама изъяла этот дар Кудая у плода в своем лоне.

Давно. Очень давно.

…А джогур сам вернулся обратно.

Словно стегнутая кнутом, отдернулась рука и бездвижно опала на колено. Эмчита вскрикнула и окаменела. Не в силах была превозмочь мощного прилива ощущений и чувств. Ринулись из корней сердца, ярко высветлились молодые весны. Отдалились внешние звуки, встревоженные голоса людей; из закутков прошлого доносился лишь один голос – принадлежащий Дэллику. Эмчита смертельно боялась услышать его вновь. Старалась не вспоминать демона, который искромсал ее жизнь, залил свет беспроглядной смолой вечных потемок, искалечил, осиротил… А тут будто штормом из глуби вынесло, шквальной волной вышвырнуло на берег памяти страшные слова. «Ты не знаешь, что он обладает одним из мощнейших джогуров на вашей Срединной земле. Джогуром летописца. Так сошлось: твой дар, наследственность мужа, Перекрестье живых путей – не чуждое магии место, где вы с ним жили… У вашей долины Элен самый странный дух-покровитель из тех, кого я знаю, никогда не согласный ни с собой, ни с кем… Мне нужен этот ребенок… Повзрослев, твое дитя начнет записывать все, что когда-либо случится с сыном Черного бога, в великих скрижалях».

Едва дитя появилось на свет, Кюннэйя-Эмчита больше не слышала, не знала о нем. То есть думала, что не знает. А он – вот, лежит перед нею в беспамятстве, хворый сердцем, старый человек… Жили в одной долине почти бок о бок столько времени. Еле выносили друг друга. Жрец терпеть не мог знахарку, знахарка терпеть не могла жреца…

Эмчита сжала в ладонях бледное запястье сына. Кровь в его венах текла медленно, ток Сюра отзывался прерывистой трелью. Память, подхваченная вещими пальцами слепой, безудержной пращой понеслась назад.

Зрячие руки увидели мальчика по имени Гилэт. Он с утра до вечера носился в огромной каменной кухне. Совсем еще кроха, драил, мыл, чистил, приглядывал за капризным хозяйским чадом и снова чистил, мыл, драил… Руки Эмчиты высмотрели, как маловёсный господин, выкрав лук у отца, забрался на крышу и выстрелил в кухонного служку. Мальчик чуть не умер, долго болел, и лицо его навсегда осталось изувеченным. Потом обоих мальчишек поймал дикарь-кочевник и господин отдал ему Гилэта…

Когда Эмчита искала сына по городам и весям, он тоже исходил множество дорог. В память слепой с тихим шорохом пересыпались полные одиночества и напастей весны маленького бродяжки. Наверное, их пути не однажды пересекались. Ей вдруг припомнился городок, где она побиралась несколько месяцев, и крик торговки рыбой: «Он украл сома! Мальчишка со шрамом на лице украл сома!»

Эмчита подняла голову к небу. Из-под иссохшего века, не ведающего слез, выкатилась капля крови и потекла по щеке.

Мальчика не раз пытались забить до смерти, ломали ему ребра, сокрушили руку, которую мать теперь держала в ладонях… Он выжил. Упорно разыскивал старика с куцей бородкой, считая его своим дедом. Не знал, что верховный жрец, который предложил остаться в горном селенье озаренных, и есть тот самый человек. Став жрецом, бывший лекарь армии гилэтов Арагор взял себе другое имя: Ньика – Кающийся…

Слепая горячо возблагодарила верховного в мыслях. Он воспитал и обучил лекарской науке ее горемычное дитя. Посвятил в озаренные, открыл Имя Бога. Отрок получил имя Санда – Такой-же-как-все. Перед смертью Ньика благословил молодого жреца в далекий путь. Жаль, что ничего не рассказал питомцу. Должно быть, стыдился. Было чего стыдиться Арагору-Ньике, замаливать что…

Годы спустя Санда принял имя Сандал – Лучезарный. Почти в одно время с Эмчитой сын явился в Элен.

Как же долго живет ребенок в мужчине!.. Зрячие пальцы матери ласкали и гладили худую, жилистую руку своего старого мальчика. Зрячее сердце принимало в себя обиды его и вину. Незрячие глаза кровью плакали о бедной на любовь и нежность, изломанной жизни сына.

Кто-то коснулся плеча. Голос Нивани мягко сказал:

– Не опоздать бы, Эмчита.

– Не опоздаем, – разомкнула она уста и подскочила внезапно, словно земля возгорелась под нею. Воскликнула радостно: – Так вот почему я живу до сих пор – чтобы сыну продлить дыхание!

Люди затаенно молчали. Их огорошили кровавые слезы слепой. Не все тотчас же осмыслили то, что она молвила.

– Нет времени объяснять, – заторопилась знахарка, то укладывая поудобнее руки Сандала, то хватаясь за поводок Берё. – Нести далеко, к Матери Листвени… Я вложила в пращу почти все силы, нужна подмога… Скорее, скорее, солнце движется к вечеру!

Она чуть помедлила:

– И не смотрите на меня так, я все чувствую. Сандал – мой сын. Я только что поняла это.

Эмчита не помнила, как пересекли поле и вошли в ворота. Шагала рядом с носилками, держась за безвольную руку сына. Не слышала, как меняются носильщики, отрешенно отвечала на чьи-то вопросы. Подтверждала бездумно:

– Да, Сандал – мой сын.

– Мой сын.

– Да…

Хорсун спросил приглушенно:

– Его отец – гилэт?

Эмчита очнулась и опешила:

– С чего ты взял?

Старейшина стушевался:

– Носатый человек, когда они дрались, назвал Сандала гилэтом. Разговор был чужой, но я понял…

– Ты убил носатого Валаха.

– Откуда знаешь?

Слово цеплялось за слово, весна за весну. Весь остальной путь Эмчита с безмерным облегчением вспоминала вслух то, что было ее жизнью. Будто тяжкие камни – целая гора молчания – спадали с измаянных плеч: молчание Кюннэйи, жены знаменитого шамана Сарэла; Кюннэйи – похищенной гилэтами и родившей сына в стране мандров; Кюннэйи – ослепленной Дэлликом и превратившейся в лечею Эмчиту. Потом она рассказывала отрывки истории Сандала, выловленные из его памяти вещими пальцами.

– У твоего сына большой джогур, – сказал Нивани. – Он написал великую Книгу.

– Еще не всю, – звонко подхватила Айана, – но обязательно допишет!

Лишь тут знахарка поняла, что позади и рядом с нею идут, кроме Хорсуна, другие.

…Она протянула к ветвям зовущие руки.

– О, животворная листвень! – запела зыбким от усталости голосом. – Под моховым одеялом спят детки твои – семена. Баюкаешь их корнями, поешь им нежные песни, прочь отгоняешь грозу… Я принесла к тебе сына. Дитя мое умирает… Молю, спаси-сохрани!

Волны смолистого запаха окутали старую женщину. Наплывы корней выступили на земле под Сандалом, дрогнули и засветились.

– Слаба я, исчахло тело, души мои истомились, без помощи не вдохнуть мне в сына любви и жизни, Богом дарованной силы – Сюра небесный огонь!

Ветви чуть скрипнули в повороте и, увлекаемые воздушным течением, с тихим шелестом поплыли к открытым ладоням. В мудрые пальцы и ветхие вены, к утомленному сердцу хлынул мощный вал древесного Сюра. Упругий ток жизни затанцевал в каждой кровинке, каждой частице плоти. Эмчита чувствовала себя весенней завязью, гудящим колоколом, полнокровной рекой… Дышалось легко и вольно, словно в душу дул ласковый ветер. Сквозь просвеченные солнцем ладони к Сандалу устремился горячий материнский Сюр, подкрепленный силой Матери Листвени.

Сноровистые пальцы поймали над головой жреца незримые лучи и завязали узел-туомтуу в том месте, где витье их расплелось и померкло. Остатки тонких волн истекли наружу, растворились в воздухе пляшущей солнечной пылью. Руки слепой убедились, что небесные поводья сына восстановлены и струятся непрерывной нитью, как расплавленное серебро.

Эмчита погладила теплую лиственничную кору и прислонилась к стволу. Тихо скользнула по нему вниз. Лицо Сандала порозовело, грудь вздымалась спокойно и ровно.

– Спи, мой мальчик, – шепнула Эмчита. – Когда ты проснешься, меня уже не будет на Орто. Но ты узнаешь, что я тебя нашла. Теперь ты все узнаешь…

Берё ткнулся в ее ладонь. Четырехглазая морда пса горестно вытянулась.

– Не вздумай выть, – предупредила хозяйка и подозвала Нивани.

Шаман присел рядом, нагнулся.

– На холме-близнеце, что у кузнечного выселка, прежде росли злато-корни, – проговорила она. – В последние весны их не было. А все-таки иногда проверяй – вдруг да появятся. Это единственное растение, которое убивает семя Ёлю. Злато-корень излечивает Сковывающую болезнь. Времени нет объяснять, как готовят снадобье. Сам потом разберешься, если посчастливится найти чудесный куст… У меня дома на верхней полке поищи горшочек с готовым противоядием. Чую – нынче оно должно пригодиться… И возьми к себе старого Берё.

Нивани смотрел замершими глазами. Понял, что капля жизни женщины остывает. Люди кругом притихли.

– Благодарю Тебя, Белый Творец, – сказала Эмчита, чуть дрогнув лепестками век. – Я счастлива.

На губах ее блуждающим светцем мелькнула нежная улыбка, и воздушная душа выпорхнула из тела, как голубка из ладони.