– Поставь мой отряд впереди! – заявила багалыку Бэргэну воительница Модун, когда он только думал, кто за кем двинется в строю.

– Нет, – отрезал отец, недовольный своенравием дочери. – Твоим удальцам дорога за наторелыми бойцами. Для победы храбрости мало.

План сражения Бэргэн тщательно рассчитал с воеводами дружин. Последний свой лагерь перед нападением противник, несомненно, должен был расположить на просторном аласе у озера Аймачного. Там армии остановиться удобнее всего. Недалеко, однако не столь близко, чтобы стать мишенями стрел с вышины. К тому же рядом за осиновой рощей хороший луг для пастьбы коней. К северо-западу сырая, но не болотистая марь с кучковато разбросанной порослью густого мелкого тальника. Его лозы еще не огрубели и тоже годятся для корма.

Спрятаться врагу негде, засад не учинить – дозорным Элен с Пятнистой горы Аймачное и прилегающая к озеру округа видны как на ладони. Любые движения отследит зоркий караул. К ограждающей долину гряде утесов можно подойти только через широкое ровное поле перед изрезанным оврагами березовым подлеском и полянами у крутых подножий. С берега Большой Реки поле закрыто еловой перемычкой и одиноко торчащими скалами. С противоположной стороны возвышаются голые сопки. По выгодности тылов и расположения эленцам не найти лучше места для битвы, чем это поле. Да и неприятелю выбирать не придется, деваться все равно некуда.

Рано утром, сразу же после военных обрядов у Матери Листвени, ратники Элен рассредоточатся по намеченным точкам и вход в долину снова закроется. Если, конечно, захватчики, прикрываясь щитами, со светцев не начнут высаживать ворота заостренным бревном. Защитники не единожды проверили расстановку на месте. Отряды распределились по заповеди ытыка.

Основание у простого и мудрого снаряда – мутовки, изначально придуманной горшечницами для взбалтывания глины, волнистое. В волнах нехитрый секрет. Что-то зависит от их частоты, сглаженности или угловатости, но волнистость сильнее других форм выталкивает и уплотняет слои жидкого вещества. Ытык, как мировое древо, закрепляет вокруг себя глину с водой – плоть Земли. Ытык – Сюр, что связывает мысль, слово и дело. Так говорят Хозяйки Круга.

В военном случае ряды, собранные в боевом порядке круговыми колоннами от краев к центру, взаимодействуя, сменяют друг друга. В передней линии «волн» глубиной в восемь рядов пустится пехота, в основном оленные люди. Олени, животные спокойного таежного мира, умеют без остановок подниматься на почти отвесные горы, но к бою их не приспособишь. За пешими поскачет легкая, стремительная в перемещениях конница с луками и копьями. Следом для решающего удара двинется тяжеловооруженная. Опытных ботуров-всадников багалык велел разместить с боков.

Каждый ратник знал, где встанет и когда начнет наступать. Каждый изучил в окрестностях овраги, ямки, валуны, кочки, кусты и деревья. Отступать и бежать противники смогут лишь назад или по реке, если успеют к тому времени сколотить плоты. Но на берегу их будет с нетерпением ждать конная дружина. Она же, если где-то в войске случится разрыв, заполнит его свежими рядами.

Молодой отряд воительницы Модун, обойдя озеро Аймачное и марь с закраины по левую руку, встретит завоевателей из засады в еловом леске. Большую, но прижатую с трех сторон армию можно, умеючи, наголову разбить… Ну, а если не получится по намеченному – Илбис тому судья.

В случае, если враги все-таки ворвутся в Элен, там их тоже сумеют встретить. Есть и среди не военных людей мастера не впустую махать топором и косой, отборные лучники, охотники на зверя… пусть даже у этого зверя человеческий облик.

В жизни охотников поджидают три больших испытания. Два всем знакомы и обязательны: первый поход на большую охоту и первое знакомство с лесным стариком в его негостеприимной берлоге. А третье испытание выпадает охотнику не всегда. Лишь когда родной земле угрожает опасность.

– Поговорить с тобой хочу наедине, багалык, – подошел к Бэргэну человек по имени Сюрюк.

Так же, как вороной Быгдая Хараска слыл в Элен лучшим скакуном среди лошадей, Сюрюк почитался лучшим бегуном. Даже с лошадьми состязался в беге на короткие расстояния и не одного коня обогнал на праздниках Новой весны. Но однажды в медвежьей облаве зверю удалось вырваться из берлоги и напасть на ближнего охотника. Им оказался Сюрюк. Разъяренный лесной дед основательно помял знаменитого бегуна.

Раненый выздоровел, а сломанная левая рука срослась неправильно. Пришлось отказаться от состязаний. Машущая в беге шуйца стала подводить, сбивала с намеченного пути. Костоправ Абрыр предложил руку вдругорядь сокрушить и срастить как положено. Сюрюк не согласился. А этой осенью явился к жрецу: «Ломай! Чую, бегать быстро и правильно мне сгодится не только на праздниках». Теперь с рукой было все в порядке.

О чем, отойдя в сторону, беседовали Сюрюк с багалыком, никто не слышал. Видели только, что Бэргэн усмехнулся и кивнул, шлепнув бегуна ладонью по плечу.

В небе затеплился лик Чолбоны, и Долгунча начала петь военный тойук. Дивно пела, как умела только она, большая девушка с большим голосом. Вынимая сердце и печень… Люди плакали. Не зря говорят, что Дева Слова, богиня сражения Элбиса покровительствует певцам. Потом семеро спутников Долгунчи, с которыми пять весен не виделась, а с ними Дьоллох, играли на хомусах. На всех красовались памятные серебряные пояса с рисунчатыми оберегами, когда-то полученные в подарок за хорошую игру на празднике Новой весны. На поясах висели мечи в ножнах.

Наверное, во вражеском стане слышали тойук и песнь хомусов. Может, чужим воинам казалось, что это сон. Дозорные видели, что уставшие после перехода враги спят.

Шаманы отправили по Большой Реке плот с горящим костром и тушей двухтравного черного тельца. К полудню огненная жертва должна достигнуть третьего яруса неба, где уже бьет табык кровавого бога войны и строит ряды призрачная рать.

Едва восход выстрелил над восточной грядой первыми жалами с пылающим опереньем, на восьмигранной поляне у Матери Листвени зажглись восемь высоких костров. Дружина сложила в круг оружие и доспехи. Восемь шаманов в полном убранстве, что сражались со звездами, тихо застучали в бубны. Принялись вселять духов кровопролития в отточенные острия и лезвия, духов бесстрашия в крепкие рукояти.

Жрецы молились Белому Творцу. Просили Илбиса об удаче, Дэсегея о помощи любимым детям, рожденным с поводьями за спиной. Окуривали ратное снаряжение священным дымом, брызгали жертвенное топленое масло в восемь сторон… О победе никто не говорил. Прямое и горячее слово, начиненное единым желанием слишком многих людей, могло привлечь враждебных духов. О том, что боги и духи все слышат, дала знать Матерь Листвень: по могучему ее стволу забегали вверх-вниз яркие огоньки величиною с яйцо чирка, и нежная хвоя тревожно затрепетала.

Стоя на возвышенности, багалыки и Хозяйки Круга оглядели армию. Пестрое войско видавших виды и молодых ратоборцев было как река, левое течение которой плыло во вчера, а правое – в завтра.

Кого только не привело сюда Перекрестье живых путей! Как бывало в Эрги-Эн, смешались люди саха, тонготы, ньгамендри, луорабе, одуллары, великаны шаялы, хориту с черным узором на лицах… Приготовились с честью встретить врага на поле боя – месте странных торжищ, где люди меняются стрелами, оставляя их друг у друга в телах. Словно проверяют, чье железо лучше и мастеровитее кузнецы.

Гибкие и прыгучие, тонготские сонинги славятся как отменные стрелки и способны выдержать немыслимые напряжения. У луков ньгамендри верхние рога высоки и заострены кольями. Подвернется враг близко, и лучники не оплошают. А у луорабе особые копья с режущей кромкой для рубки стланика. Таким копьем воин может двумя движениями разрезать всю одежду на человеке, не коснувшись кожи. Одуллары стреляют самыми крупными стрелами с убойными четырехгранными жалами и легко пробивают навылет броню. Желтоглазые барлоры прекрасные наездники и пополнили конные ряды, а их предводитель попросился в пехоту. Сказал, что собака его приучена к бою и валит коней, как дрова… О шаялах что говорить! Им и здоровенные палицы ни к чему – голыми руками разметут бесов. В древки свирепых копий хориту, друзей шаялов, втравлена коричневая железистая глина, клинки мечей выдержаны в кипящем масле до цвета сосновой коры. Одежда выкрашена кровавой охрой, будто окунута в багровый сок жизни.

…Кровь! Изначальный ключ рода, кровь течет в человеке с исконных пор и открывает врата миров. Из нее сквозь лучистые грани живого Сюра взмывают ввысь солнечные поводья, пронизывая воздух Орто незримыми лучами. В ней, пылкой и красной, цвета раскаленного железа, вкуса соленой меди, со звуками шепчущихся волн Большой Реки, живет пращурная память и любовь к Земле.

Вытянулись и зазвенели ростки двух берез, растущих из одного корня на открытом веретье в изголовье могилы Силиса и Эдэринки, откуда был виден их родной аймак. Грозно зашумела сдвоенная крона братьев-кедров Кугаса и Дуолана. Зеленые былинки крохотными клинками встопорщились на старом кургане ботуров, погибших в сражении с гилэтами.

На Камне Предков проснулись пляшущие человечки. Шаман в ветвисторогом уборе вознес круг охристого бубна над головой. Утренние лучи осветили круг, и он засиял, как глиняный лик обожженного солнца. Ярко-красный хоровод праотцев медленно начал осуохай войны. Их славные имена вспомнят сегодня. Звездные глаза древних героев будут наблюдать за битвой с Круга Воителя.

Не у одного молниеносного сбудется нынче пророчество последнего испытания в священной пещере. Хозяйки Круга подадут знак, и забьются громовые табыки. И те, в чьих сердцах стонет горе Земли, воочию увидят Ёлю, которая не гуляет по безлюдью.

* * *

Ясная заря прочила погожий день, когда Вторая Хозяйка сказала:

– Добро.

Третья Хозяйка взмахнула белым ровдужным платом. На Пятнистой горе и по правую руку на утесе у Большой Реки забили военные табыки. Третий, доставленный и натянутый на Каменном Пальце самим главным жрецом, загремел на всю долину и шире.

Табыки громыхали нарастающей грозой, отчаянно колотились в небесную твердь: «Слышите, боги?!» Потоки звуков неслись из одного края неба в другой.

Это был созыв на великую битву, еще не сама она, а в неприятельском стане уже началась паника! Дозорные Элен с удивлением взирали сверху, как враги, не успев облачиться в доспехи, кинулись кто куда… Но не воинственный гром был тому виной.

Стреноженные животные паслись ночью на лугу. Маловатый, он не вместил весь армейский табун, поэтому противники опрометчиво пустили на марь остальных лошадей без пут, дабы ноги в кочках не пообломали.

Грохотом табыков не устрашить боевых скакунов, привычны они и к громким звукам сражения. Но как было не испугаться чьих-то клыков, что внезапно заляскали не где-нибудь, а за спиной?! Кони бросились наутек. Напрасно вражьи вояки ловили безудержных, теряя на бегу едва вздетое снаряженье.

Подростки стучали в натянутые кожи разными по величине колотушками. Хорошо усвоили знаки почтенных старух. Третья Хозяйка плавно повела платом из стороны в сторону. Табык на Пятнистой горе зарокотал ровным, не шумным приливом, и приглушилось эхо. Стало слышно, как гремят и стрекочут облавные трещотки, привязанные к хвостам обезумевших коней. Часть табуна не далась в руки хозяевам, унеслась далеко. Клацающий у крупов ужас гнал животных в чащи Великого леса… А по полю с быстротою спущенной тетивы летел не то человек, не то вихрь. За ним галопом мчались два всадника. Молнии-стрелы, визжа, вжикали мимо! Вихрь-человек взвился к подножию горы с воротами. Они приоткрылись на миг и захлопнулись.

– Ай да бегун, – ухмыльнулся в усы багалык Бэргэн. – Поймают ли бывшие конники к завтрему скакунов? Тяжко им будет… Не зря говорят: пешему с всадником не по пути!

Не обмануло бегуна Сюрюка умудренное в состязаньях чутье. Пригодилось умение летучих ног побеждать лошадиную прыть. Безупречно сросшаяся рука не посрамила джогур костоправа Абрыра. Как нельзя вовремя явилась на ум Сюрюку сумасбродная выходка озорных близнецов Силиса, о которой знала вся Элен, и поселенцы не раз вспоминали с улыбкой. Впору пришлась проделка с трещотками.

Мелькнул белый плат, табыки зазвучали еще тише. Выжидающе замерло построенное ытыком войско. Но вот кверху поднялась серая пыль и загрязнила небо. Шагали, бежали, скакали на конях враги…

Они надвигались не одной широкой линией, а поясом в несколько глубоких колонн, сплоченных бок о бок и ссуженных в последних рядах. Нога шла в ногу, плечо прикасалось к плечу. Уверенно выступали шеренги. Было заметно, что здесь искушенные в битвах бойцы скопились в главном ядре и хвосте. Войско остановилось чуть дальше полета стрелы.

– Эй, молниеносные! – выкрикнул заносчивый голос. – Сегодня порвутся поводья на ваших вертлюжных хребтах!

– Поклонись трем моим теням, не имеющий ни одной на Орто! – насмешливо ответил Быгдай.

Бой всегда вскипает из уничижительной ругани, как из искр кремня вспыхивает пламень костра. Так и вскипает брань…

– Выпущу тебе кишки – пусть сожрут их твои вечно голодные тени!

– Где ваши резвые мерины, горемычные витязи?

– Жареные куски мяса на древках наших стрел!!!

– Живым оставлю, впрягу в ярмо, любимым бычком будешь – гордись!

– Сам телок с готовым на морде зигзагом-клеймом!

– Станет силой моей твоя сладкая печень!..

– Йокуды-саха! Йокудам – Ёлю! – кричали чужаки.

Разогрелись луженые глотки, щеки исхлестало жгучей крапивою слов. Истек бранный лай, и вновь загремели табыки. От дикого шума едва не треснуло пешее небо!

Воины саха, исступленно выкликая имена прославленных предков, превозносили их подвиги. Одуллары пронзительным свистом будили души прадедов в Стране теней. Тонготские сонинги во все горло орали хвалебную геройскую песнь. Луорабе приплясывали, что есть мочи извлекая из носа и живота зловещий рык моря. Показывая врагам непристойные жесты, покатывались от хохота шаялы и хориту. Ньгамендри ревели и рявкали, как родичи их медведи. Волками выли барлоры…

Валы общего гвалта разрубил зычный глас багалыка Бэргэна:

– Уруй!

За мгновением оглушительной тишины, раскроив пыльный воздух пластами, раздался троекратный вопль, дружный и страшный по силе своей и угрозе:

– Уруй! Уруй!! Уруй!!!

…И осою зажужжала, дав сигнал, стрела Бэргэна! Навострились луки, копья грозно головы склонили, и мечи загорячились – возжелали обнажиться! С тетивой срастались пальцы; сеть, сплетенная из древков, всколыхнулась в поднебесье! Черным градом полосатым исчеркали стрелы воздух, и потемки опустились над заклокотавшим полем. Осыпа́лся сумрак щедро деревянной и железной, под пятой хрустящей прорвой…

Сонинги, бойцы тонготов, резвоногие, как рыси, заплетали из движений прихотливые узоры. Изворачивались гибко, на лету хватали стрелы и, срядив невозмутимо, посылали их обратно! Одуллары, луорабе, что привычны глаз казарки примечать в летящей стае, дреколье свое метали в чужеродные зеницы.

Воздух украшая пыльный, капли висли в нем живые бусами морского камня; красно-пурпурные маки расцветали на одеждах воинов, на землю павших, – различимые приметы для Ёлю подслеповатой. Распалялся понемногу глаз ее, всегда голодный, сквозь зазоры меж щитами к ратникам манила стрелы, и у некоторых веки вечной дремою смыкались. Раненым Ёлю моргала, пальцем тыкала костлявым в тех, чьи раны были шире от тупых, объемных срезней, в тех, чьи раны были глубже от граненых узких копий. Ударяясь о железо, жала оперенной смерти высекали искр созвездья или вкрадчиво входили в плоть со словом заговорным и шаманскою отравой, убивающей мгновенно. Начались людей потери у врагов и у эленцев…

Перестрелка может длиться варку мяса. Может дольше. Но не день же, и помалу люди в бег переходили, исподволь стремясь друг к другу. К ряду ряд сдвигался ближе, к центру и немного вправо, потому что мощь десницы больше левой и вернее. Так ытык приподнимает кёрчэх к пышной середине и к себе упорно тянет круг за кругом, слой за слоем из глубин просторной мисы.

Ратоборцы наступали и щиты смыкали тесно, локтем к локтю прикасались, чувствуя в сплоченье силу, выдержку собратьев рядом и уверенную твердость в бой ведущих багалыков. Те: – Илин! – кричали громко, что «Вперед!» обозначает, увлекая всех навстречу недругу и ближней битве во главе колонн глубоких.

Подровнялись втулки копий в линиях рядов передних. Строй как вкопанный пред строем замер вдруг на расстоянье девяти ручных размахов… Вновь: «Илин!», и с криком громким, заглушившим бой табыков, стук сердец, что трепетали в ненависти и надежде, рать вперед помчалась храбро! Каждый бросился эленец на прорыв чужой шеренги, каждый норовил противник в ряд защитников вломиться…

Ох, как злила, удручала иноземца-воеводу вынужденная пехота! Четверть боевых лошадок незадачливых армейцев, ошалев от шума-треска, подгоняющего сзади, до сих пор по тропам дальним в дебрях путаных бежала.

…И, треща, ломались копья, и, звеня от нетерпенья, меч, а с ним батас военный праздновали день свободы, выскользнув из скучных ножен! Быстрые кривые сабли, чьи клинки не уступали болотам в могучей силе, лезвием хвалились тонким в легких для руки ударах! Палицы верзил шаялов черепа вокруг крушили с хряскающим смачным звуком. Как шпеньки, башки злосчастных враз с навершиями шлемов заколачивались в плечи! Воины из красной меди – хориту в одежде ржавой, – наколов врагов на копья, поднимали над собою и купались в соке жизни!

Тут и конницы крылатой время нужное настало. Ринулась она лавиной, водопадом, круговертью, под копытами сминая всех, кого оставил Илбис благосклонностью высокой… Прочь откинуты поводья, смело вскачь несутся кони, сея панику и хаос!

Легких всадников колчаны за спиною не томились. На скаку их теребили руки лучников проворных, стрелы дергая бессчетно, намозоленные пальцы на тетивах танцевали смерти резвый осуохай! А когда мечи взмахнули, клич «Уруй!», Орто во славу, повторился троекратно!..

И пошли гулять по вражьим головам, рукам и спинам боевых батасов уйма и лихих мечей ватага! Резво жег противник пятки, хоть и трудно было пешим, нынче вдруг отгарцевавшим, полагаться на удачу да на собственную скорость. Их наездники топтали, рысью несшиеся сзади, взбелененные побегом невезучих безлошадных! Те вояки, с кем недавно, в котелках деля похлебку, говорили, как поделят табуны в Элен и девок, сверху вниз теперь глядели на своих собратьев пеших!..

Не отступишься от боя, с двух сторон в тиски зажатый. Либо возвращайся в битву, либо смерть прими с позором. Кончилась дорога многих – гиблая тропа Кудук-Ла, что в тупик всегда приводит… Повернулись остальные снова ликом к ярой сече.

На дыбы вставая, кони со шлепком глухим сшибались грудь о грудь с хрипучим ржаньем – будто хлопали не близко исполинские ладони… Крупный пес породы волчьей, желтоглазый, как хозяин, смерчем дымчатым метался в тучах красных брызг и пыли. Из-под ног взмывал он тенью и сигал коням на шеи! Мешкал верховой покуда, в миг один неуловимый живо вспарывал клыками пес трепещущую шкуру, и взрывал струей шипучей сок багровый и горячий! Удивительно: ни разу до яремных вен охотник грудью острия не встретил, избежал копыт и сабель.

Багалык Хорсун вреза́лся в разобщенные отряды с верным болотом в деснице, с преданным батасом в левой. Вражьи головы летели с ужасом живым в глазищах и уже безмолвным криком, перерубленным у глоток!

Неожиданно Аргыса молчаливо окружили люди-нелюди, в чьих лицах омертвели мысль и чувства, свойственные человеку. Их глаза давно замерзли, ими двигали не Сюры, а навязанная воля зла и ярости кромешной. Шлем у одного свалился; лысым странный был воитель, и на темени алела вмятина, с какой не смог бы человек ни дня продюжить, а не то чтобы сражаться…

«Вот они какие – бесы», – понял багалык смятенный. Подмечал он в то же время всякое вокруг движенье. Всплыл в мозгу отцовский голос: «Разве это так уж много – поместить всего лишь землю, небо и стрелу во взгляде?»

И не дал Хорсун чертякам торжеством скупым отметить замороженные лица! На дыбы Аргыс взвихрился. Как на добром сенокосе, слаженно взялось оружье бить по кругу нападавших, с плеч обоих справа влево, и добавились прорехи на телах плешивых бесов! Конь прорвал кольцо и прыгнул высоко в кипучий воздух. Тотчас напролом с наскока, развернувшись разъяренно, в окруженье навалился. Колошматили копыта нелюдей, бегущих молча, и людей обычных, с криком кинувшихся врассыпную… Упивался славной схваткой конь, обученный для боя, красный, как огонь и солнце, цвета крови и сраженья!

Громыхая, подоспело латной конницы железо, вклинилось с концов обоих в разнесенные оравы. Чужаки замолотили булавами, топорами, искривленными дугою, пиками с резным закраем, что в телах оставить жаждут рваные косые раны… К неприятелю спешили столь же грузные отряды – на копье поддеть кольчугу, выбить из седла на землю, пусть враги уже не встанут в слишком плотных и бурливых, сумасшедших волнах битвы!

Сталкиваясь с буйной силой, замертво валились люди. Каждый шаг тут был отважен, и на каждом оставались не познавшие победы… Зацепившихся за стремя волокли куда-то кони, и повсюду вырастали груды битого железа, горы раненых и трупов. Незаметно все смешалось, строев спутанные крылья бушевали в общей куче, в грандиозной рукопашной, как в мунгхе осенней рыба. Взблескивая в дымном солнце чешуей брони тяжелой и короткими лучами – перьями клинков разящих, в бешеном кутце кишели люди, кони… кони, люди… Поле превратилось в мису, где на всем его пространстве в месиве сплошном, невнятном, круг ытыка завертелся супротивными слоями. Где-то мало, где-то густо, не понять, кто отступает, кто бросается в атаку или держит оборону… Мощно грохали табыки! Непрестанный стук и рокот, треск мечей, булав удары, стон последний, крик предсмертный уносило в горы эхо…

Души мертвых, не свободных от лежащей мирно плоти, наверху неслись бессильно пламенными облаками… А на них летала кругом над измученной землею царственная дочь Элбиса – дух сраженья, дева Слова! Как она была прекрасна!.. С развевающейся гривой смоляных волос и дыма, с исступленными глазами, так и мечущими искры! Губы алые, как рана, зубы снежные, а руки – ярко-красные по локоть! С хохотом и гулкой песнью мчалась страшная невеста, что единственной женою всем героям стать мечтает!

Это был великий праздник – свадьба дикая Элбисы!

* * *

Солнце поднялось высоко – красное с желтыми пятнами, точно днище медного ведра из-под крови. Рукопашная порядком измотала обе армии. Казалось, та и другая колеблются на краю разгрома. Сплоченные ряды давно превратились в неопрятные кучи. Если с гор смотреть, напоминали раздавленные муравейники.

Потери лобовых атак обескровили передовую эленскую пехоту. Лучников и копьеносцев подкрепила легкая конница, но для половины ее, утраченной в перестрелках и прямых столкновениях, время уже летело в прозрачную небесную коновязь. От тяжелого конного войска вместе с воспоминаниями осталась примерно шестая доля… В толпы защитников, громя и круша, вламывался куда лучше сбереженный бронированный отряд врагов, сохранивший наступательное преимущество.

Несмотря на то что неприятель понес больший урон, силы были неравными. Противник превосходил в числе и медленно, но верно брал верх. Враги продавливали и раздирали линию обороны у ведущего к воротам пологого склона, продвигаясь к нему с неуклонным упорством. Бойцы, истощенные настойчивым натиском, держались из последних сил и с мига на миг ожидали решительного удара. Горячая кровь обжигала ратников внутри и снаружи, напоминая им о стремлении любого создания выжить. Тела же, запущенные в сечу, как самострелы, влитые в нее, словно штормовые волны в валы, выкладывали все свое воинское мастерство и терпение до завершающих жизнь корчей.

Крутился ытык войны. Из стычек лепилась битва, из маленьких смертей вырастала большая; преходящее становилось вечным и плавно перетекало одно в другое.

Рукоять сабли, вырванная из груди ратоборца, еще содрогалась в руке, а во вражьем горле уже гудело, покачиваясь, древко только что просвистевшего копья молодого тонгота. Над тонготом же занес меч пришелец. Прыткий парень, присев, увернулся вбок и левой рукою умудрился сильно дернуть ногу противника вверх. Тот подался назад и, не сумев удержать рокового замаха, врубил меч в собственное колено! Но раненый вряд ли почувствовал боль, да и раненым уже не был, потому как шею его от уха до уха перерезало лезвие болота пролетевшего мимо всадника. И всадник немедля рухнул на скаку с переломанной от брошенной палицы спиной. Здоровенному воину, что ринулся за своей палицей, умирающий ботур, на земле лежа, успел приподнять снизу кольчугу на животе и проткнуть печень батасом. Враг нагнулся, да так больше и не встал. Батас и палица, безмятежные отныне, упокоились рядом…

На дороге в подступах к откосу сосредоточилась основная часть битвы. Чьи-то головы, мешаясь под ногами, скатывались с уклона. В центре крепкого еще остатка вражеского строя живой скалою возвышался сумрачный великан шаял с огромными булавами в обеих руках. Пегий битюг, похожий на заросший отавою холм, был под стать хозяину и угрюмо ворочал кровяными глазищами, тряся косматой гривой. Верзила тяжко шевелил булавами, готовясь к штурму ворот.

С нечеловеческим бешенством сражалась вокруг него свита, состоящая из опытных вояк и людей-нелюдей с оцепенелыми лицами. Свои раскаленные шлемы эти кровожадные существа выбросили. Жару они, видимо, все-таки ощущали, или пот затекал им в глаза, мешая смотреть. Обнаженные головы с ужасными розовыми проломами приводили в оторопь видавших виды ботуров. Мальчишки на горах, тщательно прицеливаясь, метали камни в нагие башки и шаяльский шлем. Камни гулко стучали о железо шлема, рикошетили и язвили нелюдей, а великан только вздрагивал и мычал.

Хаотическое сражение будто начало понемногу сворачивать полы рубища, но тут конный отряд воительницы Модун ворвался с тыла. В воздухе засияли голубоватые дуги новых мечей. Завеса сплошного сверкающего вихря загородила дорогу к воротам. Молниеносные всадники неожиданно выныривали в оравах врагов, рубили, кололи, разносили вдребезги, распуская людские клубки по равнине путаными рваными нитями.

Враги поддались свежему натиску. Отдельные ожесточенные схватки вновь рассеялись и раскатились по всей ширине поля безудержными ворохами невероятного бурелома. Но скученные в середине отряды, взятые «модунцами» в полукольцо, держались крепко и не думали трогаться с места. Видно, во что бы то ни стало вознамерились кинуть своего дылду и нелюдей на таран ворот.

Пятерке молодых ботуров удалось пробиться к рядам окружения шаяла. Первый удалец чуть застопорился, ошеломленный видом лысых воителей с одинаково лютыми лицами. Миг растерянности стоил парню жизни – великанская булава дотянулась поверх младенчески голых голов и с треском хватила его по лбу. Второй ратник из-за спины павшего товарища успел прострелить верзиле стрелой кисть правой руки.

Человек-гора выпустил вниз обе булавы. Громадными шишками скользнули они по лохматым бокам коняги. Скосив глаза к переносице, шаял надсадно взревел и выдернул стрелу. Пока он это проделывал, юный стрелок лишился десницы. Третий ботур захлебывался на земле в луже крови, своей и четвертого, разваленного надвое с плеча. Пятый безуспешно пытался сдержать сразу и внутренности взрезанного поперек живота, и вставшую дыбом лошадь…

Яростный женский крик заставил великана вздрогнуть и оглянуться удивленно. Лысый рядом с ним посунулся в молниеносном выпаде – ан кто-то оказался стремительнее: сабля лысого рассекла пустоту. В следующий миг безголовое тулово осело по-домашнему мягко, точно на лежанку, всю лютость утеряв, а гладкий шар головы сверзился под копыта шаяльскому битюгу. Конь сердито переступил ногами, и розовый череп раскокался со звуком громко треснувшей скорлупы. Ореховый треск потонул в исполосованном воплями и стонами воздухе. Ражие служаки бурдюками валились по обе стороны женщины в доспехах воина, с зигзагом-отметиной на щеке. Вооруженная одновременно мечом и копьем, она кружилась среди тертых армейцев, разя напропалую и не впусте. Не одному из бывалых, прежде чем пасть, пришла на ум мысль о кровавой Элбисе – вечной невесте, духе битвы людей саха. Да и впрямь! Разгневанное лицо воительницы было враз безумно, прекрасно и страшно. Меч ее не знал промашки, копье гвоздило не вхолостую.

Отвечая нападающему бойцу болотом, она зацепила копьем чью-то руку в железном браслете и с дикою силой выдернула ее из сустава, а нападающий в тот же миг свис с коня с расколотой головой. Женщина наскакивала, наступала, била наотмашь – молниеносно, свирепо, без умолку крича!

Чудной человек неподалеку, в высоко взлетающей накидке из разноцветных косиц, в черно-белом наряде с побрякушками, действовал столь же диковинным, как сам, оружием. С каждым взмахом посоха с тяжелым набалдашником черепные кости нелюдей вторгались в чуть прикрытый кожею мозг. Посох колесом вертелся в руках странного человека – то лупцевал верхушкой, то колол копьем-копытцем, навостренным внизу. На опоясках древка плясали танец смерти вырезные красные человечки, бубенцы пели звенящую песнь…

– Откуда ты здесь взялся, ньгамендри?! – прокричала воительница, очутившись обок.

– Из Элен, как и ты! – засмеялся тот, не забывая крутить своей убийственной снастью. – Все невоенные вышли… увидишь!

Сабля взвилась над ним, и мелькнуло равнодушно-злобное лицо. Шаман вьюном вынесся из-под клинка в последний миг. Кривое лезвие лишь царапнуло щит на животе – лик медного идола с ушами-ладошками по краям. Идол брезгливо шевельнул губами – видно, выругался на языке ньгамендри…

Грудь лысого тотчас пронзило копье женщины. Спасенный единоборец, смешливо сверкнув жгуче-черными очами, нашел время поклониться:

– Благодарю.

Поклон шамана обернулся проворным вывертом. Очередной вражий меч сразил напрасное ничто. Маховая тяга повлекла неприятеля за собой, и уже на земле заточенное копытце посоха отыскало его тщетно зажмуренные глаза.

Ручейки и потоки врагов, что завершили схватки в отдалении или удрали от них, старались влиться в основное войско, несмотря на то что побоище в середке частым роздыхом не баловало. Всюду вблизи велись непрерывные бои.

В борьбе за дорогу к Элен тяжелая конница изрядно убавила и потрепала «модунцев». Ботуры с еще не зажившими молниями на лицах метались в свалке, как кроны молодого соснового леса в свирепом урагане. На глазах воительницы таял заботливо выпестованный ею отряд. Один за другим гибли ребята, и рану за раной принимало сердце Модун. Палящими жалами впивались в него драгоценные отныне имена…

Она подготовила их к смерти. Она убила их молодость, их жизнь – самый великий дар Творца!.. Слезы взрывали Модун. В коротком перерыве она подбежала к раненому парнишке. Он судорожно сжимал батасы в руках. Но помощь была уже не нужна: ноги юного воина била предсмертная дрожь. Из-под тонкой, щегольски плетенной шапки вывалились собранные в пучок девчачьи косы.

– Мэника! – вскрикнула Модун. Еле признала свою лучшую мастерицу танцевать с боевыми ножами… Лицо девушки покрывали грязь и кровавые брызги. Недвижные глаза широко распахнулись, словно увидели в небе что-то чудесное. Казалось, вот-вот воскликнет: «Глянь-ка, а вон там!..»

Не воскликнет. Вокруг кос растекалась лужица темной крови. Ладони разжались, черни батасов выпали из них… Модун опустилась возле тела Мэники на колени, закрыла ее удивленные глаза и застыла в скорби. Девочка, не познавшая в жизни ничего лучше радости танца с ножами и тайного поцелуя жениха, была мертва… А она, наставница, ни синяка не получила! Искушенная боем, хотя до этого по-настоящему не ведала битвы, она легкомысленно и преступно желала прихода врага…

Модун смотрела, как ботуры, пользуясь передышкой, торопливо подбирают погибших и складывают их до времени в кучи, чтобы не затоптать. Смотрела – и не видела. Будто потеряла рассудок и память и никого не узнавала. Ни мертвых, ни живых. Воительнице мерещилось, что она находится не на Орто. В другом, незнакомом мире, сплошь окрашенном красным цветом. Все вокруг было в крови… в крови! В крови – будто самой Земле вскрыли горло… Соратники обходили женщину молча, глаза отводя. Не забирали Мэнику.

От запаха перекаленной с солью меди на Модун нахлынула тошнота. Едкий пот и слезы пополам с грязью струились по лицу. Воительница скинула шлем. Горячая голова жадно вобрала дуновение легкого ветра. Сейчас бы, не думая ни о чем, сунуть ее в холодную воду. Нет, в ледяную, чтобы заломило виски и зубы… А виски ломило и без того. Мысли скакали безумно, точно разодранные клочья боя, что пылал мгновения назад. Прав был багалык – война не для женщин!

Как повиниться перед родичами маленькой храброй Мэники? Как сказать матери, что нет у нее больше дочери и никогда не будет внуков? А другим, всем родителям убитых, как сказать?!

В горестном порыве Модун прижала голову девушки к груди. Прошептала имя. Вслух, громче, громче:

– Нет смерти. Есть вечные Круги. Прости…

И дальше – дорогие имена ушедших сегодня к Кругу Воителя, звезд слишком ярких, чтобы долго гореть на Земле. Вина за виной, боль за болью, а с ними застарелые раны, которые никогда не зарубцуются, – Кугас и Дуолан.

Модун нечаянно проговорила имя сына и смолкла. Она знала – Болот жив. Ежедневно, не по разу с затаенным дыханием осматривала стрелу, вбитую сыном в северо-восточную балку. Разговаривала с ним мысленно: «Ты – далеко. Если плохое случится с тобой, я не смогу помочь. Но я почувствую твою смерть. Я последую за нею с провожатыми из войска врагов. Илбис не соскучится со мной в битве».

Ни капли крови не было на стреле.

Ах, Болот!.. Где ты, воин Болот, какую преследуешь цель? Как бы ты пригодился здесь с твоим-то наследным ратным умением! Где невеста твоя Илинэ? Где Чиргэл и Чэбдик, близнецы-озорники, могучие ботуры, чьи кулаки играючи валят бычков, намеченных на мясо к празднику? Где молодой кузнец Атын, которого начали было называть великим мастером?..

Женщина подняла голову. Она видела все и всех. Живых и мертвых. Не потеряла рассудок и память. И не потеряет, если даст излиться на врагов как можно больше своей нескончаемой боли и горечи.

Снова забил табык.

Лицо погибшей побледнело под слоем грязи. Модун погрузила пальцы в остывшую на земле лужицу крови и провела красные полосы по своим щекам. Кровь Мэники останется в сражении с Модун, чтобы отомстить за себя.

Натянув шапку на голову юной воительницы, чей путь завершился, женщина подняла ее, легкую, на руки. Удобно поместила в безжизненной груде между телами двух ребят. Мертвые подождут конца боя.

Светло-серый конь вздохнул над ухом, напоминая хозяйке о себе.

– Нет смерти, – шепнула она ему. – Есть вечные Круги. Скоро станет еще жарче. Надо идти… убивать. Илбису не будет скучно.

* * *

– Вперед – илин! – кричали эленцы.

– Илин – вперед! – гудело, вторя, гортанное эхо.

Поросшие лесом скалы мохнатыми ступенями громоздились к небу. Кони-утесы на горе жрецов вспахивали воздух гранитными копытами. Горы дрожали, грозно гудел Каменный Палец. Чьи-то громовые шаги бухали по круговым грядам долины… Или то были звуки табыков?

На подъеме у ворот возвышались Хозяйки Круга. Им было хорошо видно всё поле, все стычки и люди. И не только люди. Старые горшечницы знали, что за жизнь на Орто бьется сегодня само сущее.

Потряхивая спутанной гривой, окруженный вражеским скопищем, медленно приближался к склону пегий битюг. Пасмурный великан уставился в ворота. Левой рукою он покачивал булаву, правая, простреленная, мирно покоилась на колене.

«Пора», – бросила Вторая Хозяйка. Третья кивнула: «Пора».

Почтенные старухи спустились с откоса и, как в дымное жерло, окунулись в гущу битвы.

Хозяйки сражались, не имея иного оружия, кроме своих жилистых, сухих тел, ибо так же отлично, как ведали в способах лепки горшков, они смыслили в приемах военного хапсагая. А эта борьба стоила двадцатки мечей и сабель!

Любую работу горшечницы привыкли выполнять на совесть, без лишнего шума и суеты. Стремительно и непринужденно вылепливали они одно смертоносное движение за другим, знание и рукомесло пробивали тропу в сонмище вооруженных до зубов вояк. Мечи молниями вспыхивали над седыми головами, ни волоска не срезая. Сабли втуне стригли порожний воздух. Вторая Хозяйка скакала и приседала, словно в разудалой пляске, Третья вертелась волчком. В метельном коловращении из чьих-то ладоней вылетали обухи топоров, и дзинькали копья, втыкаясь в землю округ.

Перед шаялом старухи предстали прямые и невозмутимые, как две вросшие в землю древние коновязи. Будто не сами к нему принеслись в головокружительном вертуне, а незыблемой твердынею отродясь тут стояли.

Приказ и воинское повиновение крепко приморозили взгляд великана к воротам. Хозяйки досадной помехой застили цель. Встрепенувшись, он моргнул, очнулся и озадаченно нахмурил мохнатые брови.

– Мы будем драться с тобой, – спокойно известила Вторая на его языке.

Другой бы, наверное, захохотал, а тугодум молча сидел на битюге, в великом изумлении отвалив челюсть. Драка с сумасшедшими старухами в поручение не входила. С усилием провернулись под жарким шлемом нерасторопные мысли. Захлопнув, наконец, крупнозубое жевало, шаял хмыкнул скорее растерянно, чем насмешливо:

– Что, больше некому?

Не снизойдя до ответа, Третья молвила:

– Нас двое, вас двое – ты и булава. Левой рукой ты, обученный воин, владеешь не хуже правой. За нами – опыт, у тебя – молодость. Мы думаем, все честно.

Великан задумчиво пожевал губами и согласился:

– Честно.

Рявкнул на лысых, что подбирались к Хозяйкам сзади, и коварные отступили. Слез с коня, громыхая доспехом.

Недаром отрядник Быгдай назвал шаяла ходячей крепостью! Толстые латы его и шлем переливались на солнце, отлитые из знатного железа. Голова булавы вблизи оказалась величиною с бадью для тара, увесистее кузнечной кувалды – саму смерть ковать! Вид у парня был страховитый, вот только в глубине темных глаз мутно плескалась тоска.

Клинки покуда оставили воздух в покое. Расчистился небольшой круг с величественно застывшими в середке Хозяйками. Враги принялись было насмехаться и утихли, столь несокрушимой силою духа веяло от почтенных старух. Толпа раздалась податливо и безгласно. Машистыми гребками раздвигая людские притоки, к нежданному ристалищу пробирались соплеменники великана, его нынешние противники. За их широкими спинами, точно красные лисьи хвосты, петляли сторожкие хориту.

Подумав немного, великан опустил булаву на землю, неторопливо снял шлем и расстегнул броню. Сложил снаряжение на просторное седло. Встал, плечи расправив, грузный, громоздкий, на две головы выше совсем не приземистых горшечниц. Засаленная ровдужная рубаха лопалась на его просторной груди. Влажная от пота косица ерошилась на затылке кустистой метелкой. Расставив ноги, человек-гора приподнял булаву и вздохнул:

– Ну, валяйте.

Никому прежде не приходилось видеть столь необычной борьбы! Точно две дерзкие рыси насмелились напасть на недоспавшего медведя.

Шаял двигался умело и резво для эдакой туши, но с какой-то одичалой стыдливостью, а старухи явно берегли его раненую руку. Но с каждым мгновеньем тусклые глаза верзилы разгорались интересом и неверием… Выпад за выпадом ужесточалась сшибка. Затеялся-таки сердитый бой!

Наторелые в состязательных игрищах воины и те не узрели вкрадчивой уловки, с какой Третья Хозяйка завладела шуйцею парня вместе с булавой, и, скрутив с быстротою ветра, вывернула в локте за спину. Захват был мгновенный, как всегда в хапсагае, и для шаяла мучительный. Молодец взрычал, согнулся от острой боли, лицо налилось багровой натугой. Не упуская орудия, попробовал вырваться, сбросить с хребта западню. Не получилось – обидная живая ловушка захлопнулась прочно.

А спереди еще одна бабка облапила, сдавила в страстном объятье – ни выдохнуть, ни вздохнуть! В глаза пала ночь, посыпались звезды… а может, слезы… ох! Разве бывают у женщин, да еще престарелых, такие свирепые руки?! Локоть трещал и разламывался в каленых тисках, ладонь разжалась, вовсе заворотилась к лопаткам. Булава грянула оземь. Весело подпрыгивая, шишкастым мячом покатилась по кругу, сметая близких зрителей.

Шаял резко наклонил голову и вздернул седалище. Старуха, боровшая шею, замоталась из стороны в сторону, как полупустой мешок. Та, что истязала руку, взлетела на обширную спину воина и на миг раскинулась вольно, будто на лежанке, аж кто-то в толпе не сдержался и громко заржал. Старушечьи ступни заболтались, потеряв опору. А боец, с риском выбить наружу сустав многострадального локтя, отчаянным рывком прянул вправо. И разжался болючий замок! Высвободилась злосчастная рука. Великан подхватился, ребром ослабленной длани вдарил по печени вскочившей на ноги старухи. Не до почтенья к сединам и прочих приличий – война так война! Самому бы остаться живу… Хозяйка успела изогнуться, втянуть без того впалый живот. Вскользь пришелся удар.

Но коли так, и горшечницы взлютовались! Вторая оказалась позади, развернулась и хватила махину пяткой по пузу. Глухо крякнув, шаял подломился в пояснице и на крене грянул встречь, отражая новый наскок. Третья же не собиралась давать передышку. Как начала дубасить по чему попало! Удары частили, словно крупный град по крыше коровника.

Шаял еле поднялся, пошатываясь, – колени подгибались, нога запиналась за ногу. Однако вновь ринулся с утробным ревом. Растопырил ручищи, попытался сграбастать вертких старух. Удалось на ходу булаву подхватить. Уже боли не замечая, сжал рукоять продырявленной десницей. Вторая Хозяйка неожиданно поскользнулась, и взметнулся чудовищный шар…

Не долетела булава. Опять выпала, да жестко проехалась по телу владельца. Ухнула к его стопам в пяди от правого торбаза. Оборотистая старуха вывинтилась из-под ног. Великан нагнулся за булавой, и… Третья прыгнула ему на плечи! Почудилось, что из ноздрей верзилы шибанул огонь – кровь в носу взорвалась. Шаял покачался, готовый рухнуть, и это в конце концов произошло. Третья Хозяйка на отлете соскочила с плеч…

Пламенные струи крови, точно дразнящие языки, взбудоражили толпу. Круг мгновенно исчез. Смешались, замельтешили зрители. Крик эха хлестнул от утеса к утесу, умножаясь и затихая. Вверх вымахнули отдохнувшие острия, продолжая прерванную косьбу. Стежками легли мешкотные… Резвились шаялы и хориту.

* * *

Спокойным, размеренным шагом шел к северу пегий битюг. Он знал: когда кончатся сопки, хозяин повернет его обратно по горной тропе, к юго-востоку Великого леса. Домой.

Злая обида на родичей толкнула бойца на гиблую дорогу. Жил с шаялами в роду матери, – те обзывали «хитрым тонготом, чья совесть спит в лисьей норе». Служил сонингом в кочевье, откуда происходил род отца, – там дразнили «глупым шаялом» и «чучуной», как к дикому человеку и относились.

«То-то родители не вынесли такой жизни, – думал воин, – то-то померли рано, оставили сиротой». Сколько помнил себя, всегда было так: тонготы не могли простить ему родства с шаялами, шаялы – с тонготами. Терпеть не могли друг друга родные человеку-горе племена. А осенью словно соринки в глаза парню попали – почудилось, сам мир настроился против него. Голос лукавый кликнул, принялся звать-обещать…

Выкинув ненужную теперь булаву, левой рукою, все еще ноющей в локте, великан тер воспаленные веки и озирался с удивлением. Над озером Аймачным, в осиновой роще и болотистой мари, в еловой перемычке перед Большой Рекой и на ее берегу, снизу и доверху ярилась битва. Пестрыми хлопьями падали белые, черные, пестрые перья. В небе сражались белые стерхи и черные вороны, коршуны, ястребы и орлы. Волчица с темным ремнем на хребте, с пастью, забитой выдранной шерстью врага, брала на измор злобных чужих переярков. Под сопкой серый с пежинами жеребец прокусывал шеи пришлых лошадей, долбил копытами крупы и брюха. Вожак нынче спустился с гор и дрался за жизнь своего косяка. Стаи, стада, косяки бились с подобными себе. Гнали ущербных духом захватчиков, что явились с мертвых путей вслед за врагами-людьми. Жалили клювы – по глазам стрелы, пронзали рога – по сердцам копья, резали клыки – по глоткам батасы!

Вдалеке от людских глаз буйно горели вкруг восемь холодных черных костров. Вороными гривами клубились над ними струи студеного дыма. Между кострами мерились силами шаманы. Дух здесь преобладал над заговоренной плотью, оклик по имени был зовом смерти. С хриплым визгом носились, налетая друг на друга, туманные сгустки Дьалынг. Морозные облачка вдохов и выдохов осыпались на землю хрустким инеем. Огонь диких глаз леденил кровь и прожигал бубны в стылой полутьме. Крохотные луки-амулеты заряжались стрелами, вынутыми из ушей.

Наезжие колдуны разделись догола, хвалясь внутренней защитою тел, что сильнее внешних оберегов. Молодой одуллар в обычной одежде охотника, как щитом, прикрывался телом неживого старца в чародейском одеянии. Живыми голубыми углями мерцали каменные глазки мертвеца. Волшебник саха, с головы до ног утыканный ножами, приплясывая, выдергивал их из своего тела и метал в противников. Острия батасов, вогнанных в животы по рукояти, торчали из спин. В разные стороны вращались шаманы, по двое-трое нанизанные на древки копий.

Беглым взглядом окинув эту колдовскую резню, потрясенный шаял поспешил прочь. Слыша страшный рев и рык, не приметил сокрытого за дымом второго шаманского побоища. Там задавали друг другу жару звери волшебной силы. Собака с крысиным хвостом и змея с волчьей мордой преследовали клыкастого лося в лягушачьей коже. Двухголовая ящерица с разбегу напоролась в невидимую глыбу и расшиблась вдребезги. Пухово-кольчужный клубок катался по-над землей – то сцепились чешуйчатая росомаха и пернатая рысь. Бодаясь с рогатым медведем, многоногий бык разбивал копытами искрящийся дерн…

Шумела и волновалась листва. Вздрагивали корни деревьев. Чем неистовее стучали в горах табыки, тем сильнее становился в лесу дурманный запах смолы. Хлестали врагов тальниковые прутья. Топорща шипы и колючки, стелились под ноги боярышник и шиповник. На лугу цеплял лапы мышиный горошек – рогатый вьюнок. Осот резал лодыжки. Тысячелистник, чихотная травка, обсыпал горькой пыльцой. Мутник болиголов прыскал в носы ядовитым соком…

Вслед пегому битюгу крался черный дым. Испуганный верховой поскакал хлынью. Все быстрее отдалялся от войны шаял, слабея от плача. Одна за другой вытекали со слезами соринки, и зрение прояснялось.

Перед тем как свернуть на сопку, он обернулся и в последний раз глянул на ратный лес. Печальные холмы погибших зверей и птиц выросли возле кустов. Издалека слышались звуки табыков и крик, похожий на нескончаемый запредельный ропот. По вымороженной злыми кострами земле, точно змеи из гнезда, разбегалась сеть узорных трещин. Деревья дрожали, теряя хвою и листья, полегли истоптанные травы, и красная роса проступала на измятых цветах.

Бывший воин не сумел сдержать стона. Душе великана было тяжко и больно. Куда больнее, чем телу недавно, когда его сокрушали почтенные старухи.

* * *

…Хлопья розовой пены сорвались с конских губ перед тем, как из глотки выплеснулась багровая волна. Жертва пала, безумно кося выпученными глазами, и увлекла лысого седока за собой. Серый пес наступил лапой на его вогнутое темя и мягко перемахнул через голову коня. Скользя под брюхами, пластаясь под копытами, матерый резчик шей взмывал кверху и, полоснув клыками, валил лошадей силою прыжка и веса.

Оскаленная волчья морда и кровавый подгрудок пса возникали перед глазами витязей, как истинное лицо смерти. Внезапное видение повергало в ужас и тех, кого, казалось, ничем нельзя устрашить. Враги с безудержными воплями выпрыгивали из седел, путались в стременах, и небо с землею менялись для них местами. Из пелены продернутой алыми струйками пыли вздергивались судорожные ноги издыхающих скакунов. Где-то внизу, в месиве крови и грязи, возились придушенные их телами хозяева. А неутомимый собачий воин мчался дальше, походя взрезая сухожилия лошадиных лодыжек.

Следом за псом бежал барлор. Яркие глаза его взблескивали, будто брызги золотой жилы в ржавом камне. Хищно раздувая ноздри, щеря белозубый рот, барлор перескакивал через разбросанные трупы и на бегу вступал в мгновенные стычки, всегда неудачные для противников. Он был неуловим, невредим и кипуч. О таких везунчиках в его народе говорят: «Волчьим молоком напоенные». Между поединками барлор рычал от досады, что все не может догнать прыткую собаку, которая давно сорвалась с поводка.

Услышав в передышке гортанный клекот, он поднял голову и остановился. Над полем летели два беркута. Птицы отливали на солнце железным глянцем возмужалой мощи, словно их покрывало не оперенье, а броня. Орел снизился, круто развернулся правым крылом долу и дружелюбно свистнул, приветствуя. Барлору почудилось – полнеба заняли могучие крылья! Орлица, видно, опасаясь досужей стрелы, сделала тревожный круг.

Желтоглазый воин засмеялся, помахал рукой: летите выше, небесные ратники, не то впрямь пристрелят! А беркут, прежде чем устремиться ввысь, пронесся мимо и коротко клекотнул кому-то еще.

Барлор оглянулся и замер… Окаменел, казалось ему, на целую вечность, лишь губы прошептали имя, которое в течение долгих весен привыкли повторять ночами. Не верил себе, хотя с волнением думал о встрече и ждал. Разумеется, позднее, потом и не здесь, если…

Олджуна стояла совсем близко, приставив ко лбу ладонь, и без всякой боязни смотрела на птиц. Растрепанный узел кос развязался на затылке и лег на плечо, как только что просмоленное вервие. Красивый рот улыбался. В глазах сияло небо, плыли легкие облака и орлы. «Простили», – убедился барлор.

Пальцы помнили на ощупь льющуюся тяжесть ее волос, губы хранили память о податливой мягкости губ – ягод спелого шиповника… Она изменилась. Была не той прихотливой девчонкой, непостоянной в нраве, полной обид и загадок. В зрелой женской красоте новой Олджуны проявилась властная сила и в то же время тихая нежность, что так не вязалась с боевым батасом в руках…

Прерванный бой на миг потерял остроту. Притупился, померк, заглох. «Чужая женщина, – подумал барлор тоскливо. – Не моя».

Проводив беркутов к горам Элен любящим взором, Олджуна вернулась глазами на землю. Одарила радостной бездумной улыбкой… и отпрянула, прикусив губу.

– Барро?!

Никогда не жалел он так сильно, что не знает языка ее племени.

– Да, это я, – сказал, торопясь. – Я – барро Янгвард, человек волчьего ветра. Пришел сражаться. Спасать свое гнездо Хокколидел и Землю… А еще я пришел за тобой, Олджуна, потому что все время, пока не видел тебя, не знал новой весны.

Его смущение и вызов отражались на лице женщины. Она молча качала головой. Подбежала собака, подлезла под левую руку барлора, ластясь. Он привычно почесал пса за ухом.

– Волк, – слабо улыбнулась Олджуна.

Янгвард поспешно кивнул:

– Я увезу тебя в Хокколидел…

– Меня нынче спасла волчица.

– Увезу, даже если ты – чужая.

– Та самая волчица, помнишь? С темным ремнем на спине.

Если она улыбается, значит, согласна. Ничто на свете… никто не способен осчастливить его больше!

Неприязненный холод обдал Янгварда: он почувствовал недобрый взгляд. К ним крупными шагами шел дюжий старик, по виду кузнец. Черные с проседью волосы, схваченные вкруговую ремешком, сердито взметались над плечами. Кузнец хозяйски возложил на плечо Олджуны мозолистую длань и что-то желчное с напором процедил сквозь зубы.

Она вздрогнула, порывистым движением скинула его руку и презрительно вымолвила в ответ резкое слово. Повернулась, мельком глянув на желтоглазого человека с собакой. Горечь, гнев и печаль стыли в темных глазах. Не было в них ни любви, ни тихой нежности. Примерещились Янгварду…

Пес встряхнулся, напомнил смятенному хозяину о продолжении битвы. Рыкнул на него с грозным раскатом: что стоишь столбом, проснись!

Барлор очнулся и выкрикнул вдогон уходящим:

– Я – Янгвард, что значит Упрямый! Клянусь Златоглазой волчицей, я увезу тебя в свое гнездо!

Кузнец злобно зыркнул из-за плеча. Олджуна не оглянулась.

– Увезу, пусть даже ты – чужая!

…Начались новые витки ытыка, что смешивали в мисе поля кровь, ярость и боль.

* * *

Незримые духи просочились сквозь камень гор, толщи вод, воздушные пласты и обрушились на врагов. Погружаясь в вязкие потоки, замедлялись на взмахе занесенные клинки, руки немели в насыщенных ненавистью ветрах. Бесплотные хранители коновязей, мглистые хозяева дворов и юрт поднялись вокруг Элен мерцающей защитной завесой.

Кузнецы слышали рядом шумное тройное сопенье и топот гигантских копыт мастера Кудая. А порою видели и его самого. Кудрявые вихри расплетенной косы клубились над его головой. Все три туманных лица были лицами героев. Призрачный молот дробил метельный воздух. В шквалах страстей и пыли, словно дырья, раздерганные дымными пальцами Элбисы, мелькали судорожно разинутые в крике рты пришельцев. Кудай помогал ковать победу.

Битва снова растеклась по полю, участились передышки. Люди подвигались к перелескам. Утомленным бойцам казалось, что там можно укрыться от прямых нападений и отбиваться среди деревьев как будто полегче.

Заслоном в дороге к воротам вровень встали два высоких седых воина – Хорсун и Сандал.

Хорсун отправил Аргыса домой. Стрела угодила коню в правую переднюю голень. Ну, хоть без яда, и сухожилие не пострадало. Как ни упирался гнедой, увели его мальчишки.

Пешему несподручно было вначале, потом привык. В порывистой пляске боя не заскучали ноги, сопровождая звонкую песнь меча и ножа.

К тайному удивлению Хорсуна, главный жрец в своих кожаных латах, накинутых поверх тонкой ровдужной рубахи, воевал умело и хладнокровно. Если б не болот в руке, можно было подумать, что в длинной молитве кладет поклоны богам. А едва ли не каждый выпад-поклон рушил плоть и пускал кровь. На лице Сандала, который всегда противился жертвоприношению, краснел и подрагивал старый рубец.

…Чуть выдавалось время, жрец прикрывал усталые веки, и в боевых всполохах перед ним всплывали знаки и слова – те, что опишут сегодняшний день. Только бы не упустить ничего, не потерять словесную нить. Если, конечно, минует Ёлю.

Поблизости, к торжеству Илбиса, озаренные орошали землю кровью противников.

– Прости, Белый Творец, – бубнил травник Отосут, больше обороняясь, чем нападая.

– Акх-х! – глухо крякал, круша чьи-то кости, костоправ Абрыр…

В пестрой сшибке над Сандалом задрыгал ногами вражий скакун. Не особо проворный жрец еле вынырнул из-под копыт.

– Прости! – со слезами в голосе завопил Отосут лошади, и наконечник его копья вошел в ее грудь по самое древко.

Резвый всадник успел спрыгнуть и злобно пнул свалившееся замертво животное. Жилистый и коренастый, рослому Сандалу по плечо, он собрался вышвырнуть меч в живот соперника… Но почему-то встал.

Оба они, главный жрец и чужак, судя по богатому латному облачению тоже один из главных, уставились друг на друга. Сандал не сводил глаз с лица иноземца, его крупного носа с черной метиной на конце, а враг вперил мелкие глазки в шрам на щеке жреца. Память в мыслях обоих прокрутилась назад быстрее проблеска молнии и застопорилась там, где хозяйский сынок выстрелил в кухонного мальчишку из отцовского лука…

– Валах! – воскликнул, наконец, изумленный Сандал. – Валах Носатый!

И тотчас усомнился. Носач казался на вид вдвое моложе его, а ведь были почти ровесниками… Но тот вскричал:

– Гилэт! Вот где ты скрывался!

Рубец на щеке Сандала крупно задергался и полыхнул огнем. Верхняя губа Валаха, оснащенная тонкими усиками, задрожала и приподнялась, здоровенный нос налился кровью. Скрестив мечи, давние знакомцы начали медленный танец. Равенство сил подтверждала напруженная неподвижность клинков.

– Еще в детстве я заклеймил твое лицо, – просипел Валах. – На колени, раб… Ниц перед хозяином, беглый пес!

– Когда-то ты боялся неволи, – усмехнулся Сандал. – Меня обменял за свободу… А что запросил ты за свою душу у бесов?

– Захочу – обменяю тебя на нее! – взвизгнул мандр, взбелененный насмешкой. – Озаренные рабы нынче в особой цене!

– Бесы остались внакладе, подарив тебе молодость за столь никчемную душу.

– Да, старец, да! – ухмыльнулся Валах. – Уж ты-то точно опоздал продать три свои!

Сандал не к месту заинтересовался:

– Можешь ли ты при отсутствии души подлинно радоваться бытию?

– Я рад, по крайней мере, тому, что оно подарило мне эту встречу и возможность наказать раба за побег!

С этими словами орудие Валаха одолело меч жреца. Молодость взяла верх. Длинный тяжелый клинок метнулся вперед со слаженной силой удара и веса.

В какую-то долю мига два человека бросились к Сандалу с разных сторон и загородили его собой. Меч насквозь пробил сердце первого защитника, унося на острие предсмертный ток жизни… пронзил грудь другого… и, на полногтя не достигнув цели, остановился.

Дикий рык над головой Сандала заглушил все звуки вокруг! Такой рык на пределе ярости мог исторгнуть раненый зверь…

Но кричал человек, и он не был ранен. Через мгновение Валах, захлебываясь кровавой пеной, низвергся с перерубленной глоткой к стопам рычащего Хорсуна.

Сандал выбрался из-под тел младших озаренных. Дыхание застряло в горле, колючий вздох будто когтями оцарапал легкие. Вложив тяжкий выдох в мощь рывка, жрец обеими руками выдрал меч из груди мертвого травника и еще живого костоправа. Еле сил хватило это сделать, и ноги отказали – свалился ничком. Спасая его жизнь, погибли лучшие, самые молодые жрецы. Новая вина навалилась на старое сердце, не тронутое клинком. Полыхнуло костром лютой боли, прожгло землю сквозь латы, ребра и плоть.

– Учитель… – прошелестел Абрыр.

Сандал шевельнулся. Превозмогая боль, оттолкнулся ногами от тела Валаха, перевалился на спину и заставил себя сесть.

Отосут лежал, ласково глядя в небо, смиренный и кроткий, как обычно, только в этот раз его кротость была смирением смерти. А костоправ морщил в натуге лицо, силясь что-то сказать, но вместо слов изо рта толчками вырывалась красная жизнь. Сандал нагнулся ухом к губам Абрыра. Тот едва слышно выдавил:

– Любил ли ты меня, учитель?

– Да, – Сандал положил ладонь на руку умирающего и тихо сжал ее. – Такого замечательного костоправа, как ты, я раньше никогда не встречал.

– А человека? – Абрыр взволнованно приподнялся на локте, и кровь хлынула из него ручьем. – Человека… ты… любил во мне?..

– Отчего же – любил? Я люблю тебя теперь и всегда буду любить…

– Я сомневался, – прохрипел костоправ и с облегчением привалился головой к голове Отосута.

Сандал не закрыл погибшим глаза. Он даже не вздрогнул, когда шальная стрела, просвистев под мочкой уха, сорвала лоскуток кожи и на плечо закапала кровь. Жреца и весь мир заполнил оглушительный грохот сердца.

Вынырнула из вороха битвы и где-то наверху вздыбилась лошадь. Сандал не слышал безумного конского всхрапа. Не слышал людских воплей и бесконечного Хорсунова крика, переставшего быть одиноким. Не видел, как Хорсун бешеным зверем прыгнул с места выше холки вражьего скакуна и страшным пинком выбил саблю из пальцев витязя в золотом шлеме. Кипенно-белая дуга, рисуя в воздухе сверкающие лучами кривые кресты, улетела в небо. Сабля упала далеко и не скоро. Прощальный звон ее отдался в камне стража-утеса.

…После очевидцы рассказывали: вторым прыжком Хорсун сшиб врага. Конь погнал и потащил за собой наездника, которому удалось на ходу выпутаться из стремян и вскочить на ноги. Это был молодой полководец, главный багалык армии завоевателей. Обезоруженный, он съежился, вздел локти и с жутким воем заслонил голову в нарядном уборе, словно предчувствуя, что сейчас произойдет…

Голова осталась на месте, но золотой шлем покатился по вздернутым плечам, согнутым коленям, дальше и дальше от владельца, поднятого за волосы могучей рукой. Закрутив на кулак тугую косицу, Хорсун легким взмахом меча отсек ее у самого затылка. Точно такая же иссиня-черная косица, в три кулака длиной, долгие весны висела в доме на колышке правого западного столба…

Никто не преследовал чужого багалыка, когда он, прикрыв трясущимися руками бескосый затылок, скуля и подвывая, мчался к еловой перемычке между полем и берегом Большой Реки. Никто из слуг не сопровождал его. Никто из тех, кто видел посрамленного воина, не знал, что подобный позор он однажды уже пережил.