Над заскорузлым от крови полем кружили черные птицы. Не всех своих мертвых подобрали враги. Лучи прихотливого лунного света взблескивали на ущербных лысинах, застывших оскалах, в сырой ржави глазниц. Было чем поживиться воронам. Звеня от боли, расправлялась по краям перелесков затоптанная сапогами трава. Окровавленное оперенье дротиков и стрел высовывалось из нее, как лапы гусей.
В Элен пахло соленым потом и каленой медью. На восьмигранной поляне у великого древа разгорелись большие костры. Матери, жены, сестры промывали раны воинов в целительных водах Горячего Ручья. Присыпа́ли порезы тонкой золой, перекладывали подорожником и обвязывали берестяными лентами. Колотые увечья затыкали березовой губкой, что останавливает кровь. Женщины постарше готовили мертвых к уходу по Кругу. Умывали, причесывали слипшиеся волосы, облачали в чистую одежду. Свежими сливками смягчали, разглаживали маски гнева и страданий, оттиснутые на лицах.
Горючая прозрачная живица текла по стволу Матери Листвени. Нижние ветви ее поникли. Повяла и осыпалась зеленая хвоя-листва в тех местах, где погибшие подвесили крохотное жертвенное оружие в свое последнее утро. Голосами осиротевших кричало-плакало горное эхо.
Уймы родичей недостало в аймаках. Тесными кругами собрались кровные и близкие. В последний раз называли имена уходящих. Торопились сказать друг другу то хорошее, о чем веснами стеснялись изречь. Прощали обиды, померкшие в общей беде. Время сузилось и, вороно́й вечерней лошадкой скача в неизвестное завтра, открывало секреты и развязывало языки. Бдительная смерть стерегла лишь молчание усопших. Ёлю станет оберегать их тайны долго. До передачи еще лучшему сторожу – забвению.
Вокруг тела плавильщика Кирика безутешно покачивались матушка, сестры и черноглазая Дяба. Волосы у всех были распущены. Казалось, одинаковые темные плащи покрывают плечи скорбящих женщин. Муж Дябы, молотобоец Бытык, порошил землею свою лохматую голову и приговаривал:
– Кирика… убили! Лучшего плавильщика!..
– Убили… лучшего… э-э! Да… э-э-э… Кирика! – вторил старый коваль Балтысыт. С обеих сторон утирали слезы старику плачущие жены.
Старейшина Хорсун обходил поляну, прощаясь с каждым погибшим. Остановился он и возле семьи ясновидца Билэра. Мать шила-вышивала красивую доху и торбаза в подарок к будущей свадьбе сына, а наряд пригодился ему к встрече с Элбисой, невестой всей занебесной рати.
Приметив среди плачущих родственников старца Кытанаха, Хорсун наклонился к нему:
– Мы же отослали тебя в горы. Зачем вернулся?
– Зажился я на Орто, – встрепенулся Кытанах, и лицо его скривилось в коротком рыдании. – Хочу быть похороненным вместе со всеми. Скоро вслед за Билэром отправлюсь к другим высотам, где, верно, вовсю бранят меня, ожидаючи, жена и напарник мой Мохсогол. Доставлю им радость своим явленьем, и станем вечность надоедать друг другу… Но перед тем, как подать согласную руку Ёлю, я увижу небесный огонь. «Завтра ты увидишь в Элен небесный огонь», – сказал мне утром Билэр, когда еще был живой и здоровый. Я спросил его, что это значит. «Любовь всегда побеждает», – только и добавил к загадке упрямый мальчишка… Молча ушел на войну. Говорят, в самом начале битвы погасли его драгоценные глаза, бывшие и моими глазами… Теперь я думаю: неужто омертвелые очи мои действительно что-то сумеют увидеть на Орто? Не верится, хотя Билэр не умел лгать. Он всегда говорил правду, даже глядя внутрь времени назад и вперед и рассказывая о несбыточных чудесах. А чудеса, Хорсун, уже начали происходить со мною! Я забыл, что такое слезы, а нынче – плачу, смотри!
Старик оттопырил на груди влажную рубаху.
– Плачет мой нос, и не думай, что это сопли. Они у меня тоже давно высохли… Это самые настоящие слезы, Хорсун! Дряхлая душа не выдержала наводнения и просочилась сукровицей в пустые колодцы. Слезы идут, идут без конца… и мне становится легче.
– Небесный огонь… Что это такое?
– Раз грянет с неба, значит, он – огонь Белого Творца. Билэр не сказал бы мне плохого, зная, что уходит на вечную войну. А он, конечно, знал… Верь: чистое пламя сожжет все зло на Срединной. Но мы увидим величайший из дней завтра, а сегодня – время плакать о людях, оставивших Орто. Плачь, старейшина Элен. Освободи колодцы души, чтобы она не взорвалась от горя…
Кытанах отвернулся и вытер подолом рубахи мокрый подбородок. Сдвинув брови в раздумье, Хорсун поднял голову к небу. Рогатая луна кралась, как в недавнем сне, и чудилась хищным зверем. Беспорядочное, но различимое глазом и, несомненно, угрожающее движение звезд заставило старейшину вздрогнуть. Демоница Чолбона не потускнела ввечеру, сладострастно изогнулась и почти вплотную приблизилась к семилучистому Юргэлу. Завтра их поцелуй прозвучит во Вселенной, затмив щелчок пальцами… Возможно, последний для Орто звездный щелчок.
В смятении подошел Хорсун к телам Отосута и Абрыра. Дотронулся ладонью до их скрещенных на груди холодных рук. Смиренный травник и брюзгливый костоправ лежали на траве во всем белом, равно спокойные и похожие, словно братья. Лица младших озаренных были осияны светом мира и счастья перед дорогой к Творцу. А еще – нераздельной отныне, без обид и соперничества, любовью к учителю, приведшему на эту дорогу.
Хорсун перевел взгляд на Сандала. Он безмятежно спал. Главного жреца уложили лицом на восток на белую конскую шкуру, умыли лицо и руки, а он и не проснулся. На такой же белой шкуре головою к северу покоилось тело Эмчиты, легкое, как вздох…
В лиственничном колке за поляной шаялы вполголоса пели веселые песни. Уважая чужие обычаи, великаны старались не радоваться громко. В их представлении проводы на Срединной плавно перетекают в праздник. Вечная обитель встречает новичков пиршественным столом. Слезы оставшихся могут испортить ушедшим запредельное торжество…
Время от времени раздавалась заунывная песнь барлоров, полная волчьей тоски. Барро отпевали бойцов, чьи души улетели с ветром-отцом к изначальной матери – Златоглазой волчице. Кочевники тонготы, ньгамендри, одуллары и луорабе, погрузив покойников на священных оленей, окуривали их дымом смертных костров. Воины с черным узором на лицах втирали в кожу мертвых героев красную охру. В красном цвете племя хориту видит жизнь и любовь. Кровь завершивших бег в этом Круге остыла – пусть же разогреется и побежит в следующем, – таково значение погребального обряда «красных».
Жрецы о чем-то тревожно переговаривались, поглядывая на звезды. К утру озаренные проведут обряд освобождения душ. Под Пятнистой горой вырастет открытый восьми ветрам могильный курган. Две двадцатки дней призраки голосов будут витать над высокой насыпью, шепчась на разных языках племен Великого леса.
За спиною речистый Кытанах наставлял Модун:
– Плачь, воительница. Слезы размягчат путь к Кругу Воителя твоим погибшим ребятам. Видишь, и я плачу – носом. Это не то, о чем ты, наверное, подумала, это – взаправдашние слезы, в них подлинная горечь и соль. Умные соки души нашли лазейки и бегут из носа, потому что, сама понимаешь, неоткуда им бежать…
Издалека доносились лошадиные стоны. Горные кобылицы оплакивали сраженного чужаками пегого мужа. Чуть позже настойчивый ветер жизни принес гортанный крик молодого жеребца. «Я не оставлю вас, – кричал будущий вожак вдовому косяку, – я о вас позабочусь!»
Барлор с собакой-волком и парнишкой тонготом, пройдя вниз по ручью, нашли Олджуну. Она одиноко сидела на влажной траве у одного из порожков и разглядывала кровавый хвост рыбы-луны.
Выкупанный пес встряхнулся и обдал тучей брызг. Он запомнил запах незнакомки, которая взволновала хозяина в передышке между боями, но снова ревниво обнюхал протянутые к нему руки. Почуяв в женщине лесное родство, успокоился и разлегся рядом.
Пуча в стыде и робости узкие глазки, тонгот с ходу перевел слова барлора:
– Я люблю тебя.
– Не к месту признание, Барро.
Хвост луны плескался в красной воде. Толмач старательно изобразил опечаленный вздох:
– Времени может не случиться. Я, Янгвард Упрямый из гнезда барро Хокколидел, старший внук Халлердаха Веселого, первенец Умихана Бестрепетного, прошу тебя стать моей женой… Если мы останемся живы.
Олджуна задумчиво произнесла:
– Вот как… Ты – Янгвард. А я считала, что твое имя – Барро.
Вскинув к тонготу безучастное лицо, молвила ровным голосом:
– Ты опоздал. Я любила тебя давно. Теперь – не люблю. У меня есть муж.
Прилежный парнишка скроил за Янгварда упрямую мину:
– Я увезу тебя в Хокколидел, пусть даже ты – чужая и не любишь меня… Я видел: его ты тоже не любишь.
– Придется кое-что объяснить, – усмехнулась Олджуна. – Мой нелюбимый и нелюбящий муж-кузнец не ведает, что я не пуста. Я в бремени от сына кузнеца, о существовании которого он не подозревает… А я не знаю: может, сын его – предатель… Враг. Но все эти незнания неважны. Важно то, что никто, кроме ребенка, мне не нужен.
Тонгот с глубокомысленным видом приставил палец ко лбу:
– Ничего не понял.
Пожав плечом, женщина безмолвно уставилась в ручей.
– Я готов ждать, – мастерски передал парнишка отчаяние Янгварда. – Не имеет значения, кто кому кто. Главное – чтобы ты согласилась. Я обещаю любить дитя так же сильно, как ты. Со временем ты забудешь, что не я – его отец. Ребенок вырастет счастливым отражением моих лучших весен. Я научу его всему, что умею сам. А я, мужчина и воин, много чего умею.
– Настырный барлор, – засмеялась Олджуна. – А если это не мальчик, а девочка?
– Я буду любить ее еще сильнее, – сказал толмач и от избытка восторга, захлестнувшего его юное сердце, пылко добавил от себя: – Если она родится такой же красивой, как мать!
Сердитый рассвет, не успев воспламениться, измаялся, выбираясь из-под грузных туч. Раскормленные дождем и ветром, они тяжело навалились на кромку восточного неба, и хилый костерок отсыревшего солнца еле разгорелся. В свинце и кислых ржавцах занялось неверное утро.
Дозорные на вершине Пятнистой горы заметили за болотистой марью окутанное дымом пятнышко. Оно двигалось стремительными рывками. У озера Аймачного закричали враги, кидая ввысь шапки. Едва караул отправил в Горячий Ручей гонцов с сообщением, как пятнышко возросло до размера кулака… головы… и, наконец, превратилось в трехгорбый змеистый холм, исходящий клубами злобного пара.
Посыльные не добрались еще до первых юрт, а наслышанные о Бесовском Котле люди от края до края Элен уже поняли, что за страшилище неотвратимо надвигается на долину.
Стража ворот в бессилии наблюдала за самодвижущейся тройной горой. Железная гряда мчалась по вчерашнему полю боя с диким ревом и сокрушительной мощью. Воины едва отпрыгнули кто куда, и ворота, которые вчера казались неприступными, разлетелись, как щепки. Между утесами образовалась дыра.
Враги издали победный клич. Спешно седлая коней, поскакали по обочинам новой, проделанной Котлом, дымной дороги… На откосе торопливых пришельцев встретил град стрел, заставил охолонуть и отступить покуда.
…А Котел несся по Элен.
Ни одно создание в Великом лесу не имело таких страшных огненных лап. Ни в одном существе, что радовалось бесхитростной жизни, не могло зародиться такое убийственное превосходство над чьими бы то ни было душами и самим бытием. Нежная земля долины иссыхала и лопалась под тяжкими зубцами железных полозьев. Жестокое бремя, чуждое всякому естеству, вытягивало из почвы соки, оставляя за собою скорбь, прах и тлен.
– Неф-ф-фть, небть, небыть, не быть! – пыхтели-стучали колеса.
В корнях Матери Листвени трепетала пуповина Орто. Живые тропы-пути поднялись дыбом вокруг могучего подножия. Храбрые дороги лепились друг к другу кольцо за кольцом и оцепляли великую лиственницу. В мгновение ока выстроилась высокая земляная крепость.
За Котлом загорались рощи. Люди бежали за ним с оружием наперевес, понимая малость свою и немочь перед грудой взбесившегося железа, перед безумным, вне человеческого понимания, творением.
Пыхая зловонным дыханием, Бесовский Котел миновал лиственничный колок, Горячий Ручей, Крылатую Лощину и затрубил дальше к «своему» месту, хорошо знакомому по Долине Смерти, – к холму у Диринга. Там он остановился. Всадники осадили поодаль взмыленных коней. Ледяной страх сковал тела имеющих кровь. Глаза в глаза вперились друг в друга люди и Самодвига… если можно назвать глазами узкие пробоины в стенах, решетчатые, как стрекозьи зеницы.
На трехгорбой хребтине тяжело вздымались округлые покрышки с множеством витиеватых труб, увитых проволочной паутиной. Поводя подвижным носом, Котел выдыхал шипучий пар из труб и ноздрей. Пар был вязкий и едкий, точно прокисшая рыбья уха, забытая хозяйкой в горшке и найденная ею через седмицу. По стенам стекали дегтярные капли маслянистой желчи. Земля рядом с Самодвигой стала жирной, зернистой и вытравилась ямками, как вскипевший черный творог.
Быгдай и Тимир осадили коней. Позади, на усеченном хвосте Котла, топорщилось прорванное белесое брюхо… которое вдруг встряхнулось. И, взметя грязные лохмотья дыры, из нее выпрыгнул человек!
– Болот! – воскликнул отрядник, прянув назад в изумлении.
Парень оглянулся, махнул рукой:
– Скорее, там близнецы Чиргэл и Чэбдик! Чэбдик ранен… Помогите им выбраться!
Сам же побежал к передней части Самодвиги. Те, кто стоял там, видели, как воин, ветром вылетев из-за угла, сильно стукнул кулаком в дремучую стену и позвал:
– Атын!
В плотной броне приоткрылся клыкастый зев и с визгом выплюнул железную лестницу. Воин взвихрился по ступеням и скрылся в таинственной утробе. Тотчас клыки, войдя паз в паз, снова сомкнулись так плотно, что щель в латах Котла исчезла.
Все произошло очень быстро. Никто из опешивших людей ни вскричать, ни сдвинуться не успел.
Еще до того, как в Котел взлетел воин, во второй домовине отворилась и захлопнулась внутренняя дверь. Вперед скакнула нахохленная ворона. Косолапо переваливаясь с ноги на ногу, вошел карлик и протянул к костру розовые ладошки. Блеклый огонь горел натужно, как в призрачном сосуде, языки вялого пламени словно примерзли к невидимым стенкам. Человечек рассмеялся и убрал руки за спину.
Плененный огонь еле освещал открытый вход и лежанку, укрытую рыже-черной шкурой бабра. Все остальное подернула неровная, дырявая мгла. В ней как будто никого не было, но малыш весело спросил:
– Скучаем, молодые люди?
Тень еле слышно вздохнула девичьим голосом. Из пещеристой мути за костром выкроился Соннук. По просьбе Атына, за которым следили особенно тщательно, он только что передал Илинэ одну вещицу. На всякий случай…
– Свидание у нас, – нашелся парень.
– Сказано же было – больше двух без присмотра не собираться, – ухмыльнулся карлик. Утопленные в складках век капли-глаза заблестели и округлились, он явно задумал какую-то шалость. Но в стылой глубине глаз чернел изначальный мрак. Из гнезд первобытной тьмы источалось древнее зло – безграничное и всепоглощающее.
Младенческая ручка удлинилась, стала заметнее чешуя на кожице. Запястье из быстрой ящерки превратилось в извилистую змею, пальчики простерлись к скамье.
– Иди сюда-а-а… – прошипел малыш. – Иди ко мне-е-е…
Послушная зову, бабровая шкура скаталась в рулон, взмыла вверх и развернулась. Ухоженная шерсть сверкнула искрой и глянцем… Мягко спрыгнул с лежанки оживший зверь.
Длиннорукий поток вобрался назад в пухлое тельце. Довольный карлик почесал бабра за ухом, сложил губки бутоном и дунул в нос. Хищнику не понравилось вольное обращение – усы грозно встопорщил, опустил могучую лапу на детское плечо. Человечек сел на пол и бесстрашно пощекотал пушистое звериное брюхо…
Соннук снова скрылся в тени за неживым огнем. Заливаясь смехом, малыш забавлялся большой меховой игрушкой и, кажется, забыл о людях. Боясь привлечь внимание зверя, они не решились уйти.
– Дай-ка мне ту вещицу обратно, – шепнул Соннук замершей девушке.
Испуганные глаза взметнулись к его смутно белеющему лицу. Ровдужный сверток ткнулся Соннуку в руки. Парень про себя усмехнулся: завернуть успела уже…
В лоскуте, кроме переданной Атыном снасти, обнаружилась маленькая, с ладонь величиной, овальная пластинка. Едва не упала, на лету повезло подхватить.
Ворона встрепенулась, скосила в тень сизый глазок. Люди застыли. Птица помедлила и, не отводя глаза от тени, подлетела к карлику.
– Ну что там еще! – Человечек как раз изловчился оседлать бабра, как коняшку, и не желал отвлекаться.
Ворона каркнула ему в ухо. Малыш стряхнул надоедливую с плеча. Ножка в узорчатом сапожке поднялась с явным намерением пнуть. Оскорбленная вещунья захромала прочь. Карлик раздраженно зевнул – жаль, такую веселую игру испортила глупая доносчица! Но смоляные очи подернулись было туманцем ленивой дремы и опять засверкали. Указал бабру пальчиком в тень:
– Гляди, там добыча!
Илинэ тихо вскрикнула.
– Мальчишку можешь разорвать, – позволил малыш, – а девчонку кусни немножко, пусть скажет, где спрятала Сата! Но больше не трогай.
Оскалив острозубую пасть, бабр не спеша направился в сторону костра. Кытатским шелком струились рыжие и черные полосы шкуры, куда более живые и яркие, чем языки бескровного пламени. Роскошная шерсть переливалась над напрягшимися мышцами. Невесомо касались пола нежные подушечки лап, выпущенные из них когти звенели, как по лезвиям оселки… Раскатистый рык хлобыстнул. Бабр высоко прыгнул с места, распластав текучие лапы.
Левая рука Соннука вспорхнула навстречу. По золотисто-черной морде вдарил дедовский оберег!
Железная формочка для высадки гвоздей, звеня, упала в огонь. Рассеялись чары. Визг зверя мгновенно отдалился, и на копьецах костра повисла прежняя шкура.
Малыш неистово завопил. Злорадное карканье вторило капризному реву. Соннук в два прыжка очутился у двери и выдернул меч Атына, воткнутый в притолоку.
– Ай, как не стыдно! – захныкал притиснутый к полу карлик. – Я же маленький… Я мог быть твоим сынишкой… Всего-то год исполнился мне на Орто! Неужто сердце у тебя из камня, безжалостный ты человек?!
Пальцы Илинэ пристывали к замороженным языкам огня. Где же гвоздильня? Человечек плакал детским голосом:
– Матушка, помоги! Матушка-а-а-а!
Какая могла быть матушка у старца? А знал коварный гаденыш, кого звать! Соннук мешкал. Ворона тяжко вскружилась к потолку, примерилась. Сей миг обрушит на голову долото-клюв…
– Убей его, дура!!! – не выдержал, заверещал карлик.
Не стерпел меч! Яростный жар опалил сердцевину, каленную в чистом горне. Честный меч не видел ребенка – он видел беса. Острие не колеблясь пронзило ложное ребячье тельце со всей силой заклятия девятого в роду кузнеца.
Лицо карлика мгновенно изменилось. Румяные щечки треснули глубокими морщинами, выжелченные злобой бельма выкатились из глазниц, капли черной смолы вскипели на запавших висках. Дитя в мгновение ока обернулось уродливым вопящим старцем.
Обожженная морозом рука Илинэ вырвала гвоздильню из лап огненной стужи. Ворона только и успела, что увечное крыло расправить, целясь вылететь в дверь. Наследный оберег подшиб черную падальщицу. Бесовка каркнула обреченно и, суча лапками, опрокинулась на маленького хозяина.
Плоть их рушилась на глазах, разваливалась на части, распадалась на куски и косточки… крупицы… песчинки… И ничего не осталось.
Услышав принесенную кем-то весть, что Атын находится в Котле, Урана и Лахса одновременно простонали:
– Сынок!..
– Илинэ, должно быть, тоже там, – сказала Олджуна.
Имя дочери прозвучало для Лахсы как призыв. Вырвалась из рук мужа, вне себя помчалась из елани по лугу. Вдогон, хватаясь то за спину, то за голову, побежал Манихай. Дьоллох перегнал отца, однако поймать прыткую матушку было сложно. Буйным колобом, беспамятно и слепо катилась Лахса к Дирингу, куда влекло ее сердце.
Котел стоял недвижим – три глухих, непроницаемых яйца в скорлупе из железа. Мужчины пытались взломать опоясок между возами и не сумели, не поцарапали даже. Гладкое, литое, хотя и нетвердое на ощупь вещество перемычек не поддавалось ножам. Тугие стенки прогибались внутрь и вновь расправлялись. Ноздри дымохода и трубы перестали выдыхать пар и дым, зубчатые опоры скалились мертво, точно челюсти черепа гигантской ящерицы. Котел не рокотал и не шевелился. Впрямь, что ли, умер?..
Лахса забыла о страхе и, не чувствуя боли, обдирала кулаки о шершавое железо. Не заметила, пока колотилась в беспробудные пластины, как отворилась дверь. Словно зевнула зубастая пасть и обронила что-то на землю…
Илинэ спрыгнула!
Счастливая Лахса бросилась к дочери с бурным плачем. Обняла, не веря, обнюхивая, ощупывая в новых боязнях – не поранена ли, не хвора ли Илинэ?
– Со мною все хорошо, – пробормотала дочь, мягко отстраняя Лахсу, – погоди, матушка, потом… потом. – Растерянные глаза перебегали с лица на лицо лихорадочно, будто никого не узнавали.
– Пойдем, – потащила девушку Лахса. Она тоже чувствовала и вела себя странно. Женщине казалось, что маленькая дочка заблудилась в лесу, но вот вышла к людям, и надо скорее вести домой, успокоить ненаглядную, накормить. Подумывала уже, что вкусненького сготовить, и сердилась – вот встала столбом, не утянешь!
– Пойдем же!
– Нет, я должна…
Илинэ наконец слабо улыбнулась всем – матушке, Манихаю, Дьоллоху, Айане… Олджуне, Уране, Тимиру, Модун… еще кому-то, еще… Жалость остро засела в груди, не давая вздохнуть. Медленно возвращалась, стучала в кончики пальцев остуженная кровь.
Блаженное лицо Лахсы вдруг вытянулось и померкло.
– А где… Атын? – спросила, заикаясь.
И окружили люди, загомонили, перебивая друг друга.
– Атын! – взголосила Урана.
– Атын! – заплакала матушка.
– Атына где потеряла? – заскрежетал зубами Тимир.
– Что с Болотом? – хмурилась Модун.
Не решаясь спросить о Соннуке, дергала за рукав Олджуна:
– Они все там, внутри?
– Они живы? Живы?! Говори, не молчи, Илинэ!
– Говори!!!
– Живы, – разомкнула губы. Мотнула головой и сама ожила, огляделась тревожно: – Выйдут и всё расскажут… А мне надо спешить.
В голосе Илинэ, обычно спокойном и тихом, появилась незнакомая твердость, и люди отступили. У потрясенной Лахсы словно зрение прояснилось – другими глазами увидела дочь. Выросла… Совсем взрослая стала… Ох, как же хотелось матери обнять свою девочку крепко-крепко, не пускать никуда, вокруг обвиться, мешаясь в ногах – неужто перешагнет?.. Отошла, плакать не смея.
Никто Илинэ не держал, не спрашивал ни о чем. Тимир запоздало окликнул:
– Коня моего возьми!
Махнув рукой у березовой рощи, девушка исчезла с глаз.
– Самострел! – простонала Олджуна глухо, зажимая ладонью рот. Встретила взгляд Айаны и поняла: знает. Все знает о самостреле, заряженном Сордонгом на кровь Хорсуна!
…А вовсе Айана не знала о крови багалыка, текущей в Илинэ. Но догадалась, что ей почему-то грозит опасность.
Илинэ лежала под тенью, раскинув руки. Люди уразуметь не могли, что случилось, почему воздух над нею сухо потрескивает и плавится с дрожью. Косы девушки расплелись, волосы вились в зыби, как кудрявые водоросли в озерной воде…
Олджуна и Айана понимали и слышали все.
Хрипло дышала взволнованная тень колдовского самострела, взведенного от холма у Диринга до холма на берегу Эрги-Эн. В туманных клубах невыносимого плена бешено мельтешили икринки грешных Сюров. Туго выгнутым луком вздувались гнев и зависть Никсика, старшины проклятого аймака. Щемящей безысходностью звенела тетива – больное дыхание жены его Кэнгисы. В страстном нетерпении содрогались стрела, наконечник и подвижный рычажок спуска – полужизни мужчин рода щук. Бесплотные, мутные, липли к скользким стенкам бывшие люди. Они ждали отчаянно, долго… И дождались.
Айана повернулась к напирающей толпе, простерла руки:
– Стойте! Не подходите близко!
– Пусть уйдут, – шепнула Олджуна. – Удали их как-нибудь. Я попробую договориться с родичами.
Айана громко сказала:
– Илинэ пока нельзя двигаться. Здесь скверное место, но все будет хорошо. – Старалась говорить невозмутимо, разворачивала Лахсу, подталкивала Урану. – Вам лучше уйти. Уходите!
И не сдержалась:
– Вы желаете худа Илинэ? Если вы не уйдете, мы не сможем ее спасти!
Столько странного и необъяснимого случилось сегодня, что опять никто ни о чем не спросил. Дьоллох увел ошалевшую от горя Лахсу. Люди вернулись к Самодвиге.
До Олджуны донесся приглушенный стенками тени голос Кэнгисы.
– Дочь моя!
– Что вы сделали с Илинэ?
– Она просто споткнулась. Потеряла сознание! Но ты не сумеешь оттащить девчонку… Только шаман, очень сильный шаман, может справиться с черным волшебством и вынести из-под тени носящую кровь багалыка! Ищите шамана! Скорее, Олджуна… я… не могу их держать!
Самострел ходил ходуном. Было видно, что в нем происходит борьба. Тетива, казалось, накалилась до кузнечного жара… Больше не медля, Олджуна закрыла тело Илинэ собой.
– Стреляйте, родные, – сказала спокойно. – Одной стрелою вы убьете троих.
– Четверых, – прорыдала Кэнгиса. – Ты носишь в себе близнецов!
Родичи глухо взвыли. Никсик молчал. Набрякший от слез Сюр Кэнгисы разрывался между дочерью и жаждой свободы. Нынешними, потусторонними глазами Кэнгиса видела в чаше-лоне Олджуны два крохотных упругих плода. Одной пуповиной исходили они из материнского кровеносного древа. Сок жизни рода питал их. В них текли капли крови самой Кэнгисы… Разве ее грешный Сюр взял бы на себя столь великий грех? Разве он – мог?! Даже не из страха перед вечным проклятием! Кэнгисе достало времени для дум и раскаяния. К ней пришло нечто… Может, запоздалая мудрость. А может, любовь.
– Я держу их, дочь. Буду держать, пока не лопну… Торопитесь.
– Хоть из-под земли добудь шамана, – велела Олджуна оторопевшей Айане. – Возьми у Тимира коня. Всех, у кого здесь кони, искать отправь. Привезите хоть Нивани, хоть кого другого из тех, кто ходит с побрякушками… Слышала, что Кэнгиса сказала? Не успеешь, так вместо одной придется хоронить четверых! Но смешно будет, если я просто-напросто задавлю Илинэ… Я ведь ее здоровше…
Олджуна хотела засмеяться и вдруг зарыдала.
– Беги, девочка! Беги!..
Этот крик, полный смертного страха и плача, подстегнул Айану сильнее прута.
…Она вернулась, не дойдя и до края рощи. Буркнула:
– Сама попробую. Когда отодвину тень, постарайся уволочь Илинэ подальше.
Не обращая внимания на гневные причитания Олджуны, – та не смела и пошевелиться, – Айана собралась с духом.
Черный шаман Сордонг вложил в самострел живое, не мертвое зло. Но она уже сражалась с ним и победила. Так чего же бояться? Вышло однажды – выйдет и сейчас.
Айана вздохнула. Бедная матушка Эдэринка хотела, чтобы дочь забыла о джогуре. Но ничего не поделаешь, раз уж достался такой жребий.
…а имя твое значит «Путь во времени». Твой жребий – возвращаться в бесконечности и помогать Земле в ее усилиях исполнить в мире Божье повеление.
Мысль пришла: почему самострел охотится на Илинэ, если ждет багалыка? Ну, будет время подумать, не до того пока.
Спине стало неприятно и тесно. Будто не у Дьоллоха, а у Айаны сидел горб на хребте. Нестерпимо чесались лопатки. Померещилось, что треснуть собрались! И треснули. Айана чуть не содрала с себя платье. Опомнилась: не голой же летать! Торопясь, рвала зубами ворот и рукава по шву, высвобождала нетерпеливые крылья… О-ох! Как хорошо, как вольно! Расправились – снежно-белые, с черными полосками на концах, встряхнули помятые перышки и затрепетали… Может, крылья ее джогура, ее стерха были незримы для других, но она-то прекрасно их видела!
Наступил миг величайшей опасности. От Айаны зависела жизнь не только собственная. Прошлые и грядущие весны отдалились за край горизонта. Теперь был важен лишь этот день, этот миг, в котором сосредоточился Сюр, весь его сияющий ток!
Два крыла рассекали весенний воздух, как мечи из рудого звездами неба. Страхи не тяготели над ними. Душу распирали приливы радости и восторга. Тело невесомо парило над холмом. Икринки что-то кричали, Айана не слышала в ветре. Дьявольскими качелями раскачивался самострел… А сила у мстительного орудия оказалась большая! Айана вцепилась в него обеими руками и оседлала, как щуку в прошлый раз.
Это было все равно что скакать на бешеном быке! Тень брыкалась совсем по-бычьи. Голову Айаны мотало из стороны в сторону, словно туес на жердине в бурю. Чтобы голова совсем не оторвалась, пришлось вонзиться в мерзкую плоть самострела зубами. Айана вдыхала свежий ветер и выдыхала запах несчастья, вдыхала и выдыхала, и снова прикусывала – до тех пор, пока не свело желудок от застоялого вкуса прели и тлена.
Шкура у тени была толстая. Щипки, удары, укусы оказались бесполезны. Разве тень можно прогрызть? И жабр нет у нее, не проникнешь в дутую полость…
Икринка Кэнгисы билась внутри с другими Сюрами, мешала им прицелиться. Еще один Сюр если не помогал ей, то не препятствовал. Страшно подумать, что было бы, воюй они с Айаной. Неужели усилия пусты?..
Вокруг пояса изловчился завернуться змеиный хвост тени, крепленный к холму. Тяжесть тела вернулась с болью в сдавленных ребрах – ни ослабить захват, ни выскользнуть… Хвост вознес высоко, и почудилось, что не он стукнул о верх холма, а сама вершина ударила. С ссаженных локтей закапала кровь, зато руки успели голову защитить. Крылья, к счастью, не пострадали, лишь два перышка выпало… А бесовский хвост опять стиснул и заколыхался в объятии с Айаной, точно танцуя. Выбирал, видно, как швырнуть, чтобы разом прикончить.
Она задвигала коленями в плотном обруче, замахала крыльями. Ну же, ну, журавлиные! Удалось на четверть продвинуться вверх… наполовину… Свет взорвался в глазах и померк, замелькали во мраке красные угли. Уши оглохли, как бывает в воде. Будь Айана без сознания, могла бы она это почувствовать? Нет, наверное. Значит, на месте сознание. Шевельнула пальцами – они слушались, только кисть левой руки вспыхнула мерцающей болью… Пальцы правой нащупали камень размером с сердце! Похоже, кремень, с острым, не хуже лезвия, закраем. Хорошо, что не на него упала.
Ветер свистнул – пропали заглушки с ушей. Стало слышно бульканье в самостреле.
– Сюда, сюда, – торопила Кэнгиса. – Здесь мозг зла. – И отхлынула от темного пятна, указанного под полупрозрачной кожей.
Хвост завертелся волчком. Лавируя в его хлестких ударах-извивах, Айана била по пятну режущим концом камня, била и кричала:
– Вот тебе, Сордонг! Вот тебе – по твоей живой злобе!
Пятно запищало. Орудие прорвало шкуру, вошло в дыру, и хвост поник, выпуская зловонный воздух. Стало быть, все-таки можно камнем по тени, больно тени, если в ней – живое. Айана поднатужилась и надавила плечом на крепление самострела. Сдвинулась тень! Жаль, всю ее не уничтожить. Стойко черное волшебство…
– Готово, Олджуна!
Темные очи Кэнгисы приблизились к стенке. Мягкий печальный свет лился из них.
– Скажи моей дочери – я ее любила.
– Скажу, – пообещала Айана.
Глазастый Сюр женщины застонал, заметался:
– Прыгай!
Айана успела подумать: зачем прыгать? Крылья есть – улетит… Недооценила Сордонгову злобу. Что-то тяжелое обрушилось на голову, и неба не стало. Ни неба, ни воздуха, ни крыльев. Не чувствовала крыльев Айана, кубарем катясь с холма.
Люди молотили палками, кидали камнями в латы Котла, дубасили заостренными бревнами, и все попусту. Непробиваемы были стены.
В железном чреве шла другая бесплодная борьба. Болот и Соннук тщетно ломились во внутреннюю, также безответную дверь передней домовины.
Дэллик яростными шагами мерил узкий отсек, заставленный приборами. Голос перестал подчиняться демону – из глотки вместо слов вырывалось полное злости и разочарования змеиное шипение. Мастерски продуманная игра ломалась. Двойник Атына показал свою ничтожную человечью сущность – сумел устранить малыша с вороной и помог смыться девчонке. Зерцало воспроизвело вчерашний бой. От армии Гельдияра остались два-три жалких отряда, а бесславное имя полководца растаяло в вечных сумерках. Странно, что столь желанное поражение вражеских войск прошло незамеченным для эленцев.
Есть ли способ надавить на кузнеца-шамана? Дэллик вынужден был признать, что не знает такого способа. Атын подозрительно медлил. Заявил, будто ему надо перепроверить работу генератора, дабы исключить малейшую оплошность. А тут еще начал сдавать недужный мозг Нурговуля. Тонгот теперь управлял движущими устройствами Котла гораздо хуже, чем на первых порах.
Мысль о проигрыше выводила Дэллика из себя, но мысль о том, что кому-то всегда удается надуть его, приводила в бешенство. Его, великого обольстителя, ангела обмана и лжи! А ведь казалось, что с мужчинами можно договориться в любом отрезке времени. Они более приземлены и менее эмоциональны. Мужчины обязаны Страннику – он творил с ними историю человеческого мира. Сколько было сражений и сколько еще грядет!
На самом деле есть только два противоборства – между ним и любовью. В каком бы обличье любовь ни явилась на свет, она приходит, чтобы противостоять ему. Omnia vincit amor[4]… Потому что она – Истинное Имя того, кого он ненавидел с тех пор, как низвергся с повелителем и падшей ратью. Эта ненависть была так сильна, что ради исполнения своих замыслов демон был готов умереть. В конце концов, он много пожил. Многие знания – многая… Да, он, пожалуй, хотел бы пасть жертвой – с условием, что в мирах не останется любви. Той настоящей любви, которую не удалось извратить.
Странник глянул на часы. В горшке времени начало вариться последнее перед звездным столкновением мясо. Кинув на монитор перед Нурговулем лоскуток ровдуги, отрезанный накануне от платья девчонки, велел:
– Включи блок взятия следа.
От внимания не укрылось, что тонгот переглянулся с мальчишкой. В глазах Атына мелькнула неприязнь. Демон скрежетнул клыками. А он-то доверял невежественному шаману! Он до последнего полагался на мужчин, их жажду завоеваний, хотел доверить этим кретинам реорганизацию их жалкой земельки!.. Что ж, пусть ждут чуда, другой надежды у них нет.
Путаясь и повторяясь, Нурговуль подсоединил аппарат-бионику к питанию и вложил ровдужный лоскуток между заряженными пеленгаторами. Фокус прибора зарядился на информосомы Илинэ. С нажатием пусковой рукояти Котел выпростал наружу усы-следопыты.
Дэллик откинул крышки стереоскопического объектива: послушные щупальца старательно обшаривали землю. В инфракрасном спектре было пусто – перепуганные людишки успели порскнуть врассыпную.
Тонгот тронул кнопку подачи корма на животе-бочонке железного великана, подключенного к двигателю. Великан замигал лампочками, рапортуя: Небыть готова к карбюрации, эжектор для выхода пара на старте. Самодвига рванулась вперед – щупальца взяли след.
В глазах стоял дурманный багровый туман. Айана судорожно глотнула кипящий воздух. Опаленные легкие будто иглами пришило к изнанке груди. Но прошло тягучее запредельное мгновение, и легкие вдохнули еще… еще, раздирая грудь… и задышали.
Воздуха было много. Как если бы горло сохло целую седмицу и кто-то влил в него чорон свежего кумыса. Он даже представился на миг, этот сладко-кислый прохладный кумыс с кудрявой шапкой шипучей пены. Багровая мгла посветлела, возвращая закрытым глазам ярко-красный дневной мир, пронизанный рыжими сполохами. В ушах больно стрельнуло, и бедную голову едва не разнес водопад хлынувших извне звуков.
Когда звуковая путаница рассеялась, стало тепло и тесно. Близкий стук чьего-то сердца толкнулся в грудь. Айана услышала голос, который узнала бы из всех голосов, какие только существуют на Орто:
– Все это – ты, все это – я, любовь моя…
Чтобы слышать желанный голос бесконечно, Айана, пожалуй, согласилась бы сразиться с самострелом во второй раз. И даже в третий.
– Песнь от заката до утра, речей застенчивых искус…
– От заката до утра – это многовато для песни, – прошептала Айана, не открывая глаз.
– Между прочим, я счет потерял тому, сколько раз пришлось песню повторять, – повременив, проворчал Дьоллох. Он не сразу заметил, что Айана пошевелилась, и слова ее не сразу осмыслил.
– Я так долго спала?
– Ты… умирала. – Голос Дьоллоха дрогнул.
Ему казалось – он нес Айану на руках вечность. Нес, не ведая куда, не чувствуя никакой тяжести, словно не строптивую девчонку прижимал к груди, а упругий кусок воздуха, принявший человеческие очертания. Пел потому, что иначе не мог. Только песня пригашала отчаяние, в которое он погрузился, увидев на склоне холма безжизненное тело. Он пел, а в голове грохотали предсмертные слова Эдэринки: «Прогони ее мягче. Как можно мягче…»
Теперь отчаяние медленно отступало. Дьоллох забеспокоился, что очнувшаяся девчонка увидит слезы на его лице. Сел на сухую лесину и, высвободив руку, вытер рукавом влажные щеки.
Глупая малявка обвила шею. Рукава задрались, руки были жаркие… Губы Дьоллоха нечаянно встретились с губами Айаны. Шум мира, звуки, краски, события куда-то отдалились. Вокруг простиралась обморочная сверкающая пустыня, точно в один миг выпал ослепительный снег. Оторвались друг от друга, когда чуть не задохнулись.
Он не смел глянуть ей в глаза. «Прогони ее мягче. Как можно…»
– Дьоллох?..
– Я слышу.
– Ты меня не оставишь?
– Нет.
Он чувствовал – она улыбается, и подумал, что не задохнулись они лишь потому, что губы девчонки в его губах начали растягиваться в улыбку еще в поцелуе.
– Как я могу тебя оставить, если ты… – Он помолчал, подыскивая подходящие слова. – Заново родилась у меня на руках?
Пальцы их сплелись. Боль, полыхнув в левой кисти, отдалась Айане в плечо.
– Ой, – засмеялась она и отняла руку, – кажется, запястье немножко сломалось…
– Пальцы шевелятся, значит, просто ушибла.
Прощупывая косточки, он смотрел на нее озабоченно и сердито. Айана что-то вспомнила.
– Это правда, что ты собираешься уйти из Элен в другие страны и петь людям олонхо Сандала?
– Да.
– А я?
– Ты останешься.
Бунтующим движением она сбросила с себя его руки. Вскочила, покачнулась и устояла. Негодование придало ей силы.
– Ты сказал, что не оставишь меня!
– Я не обещал не уходить, – возразил Дьоллох мягко. – Я буду возвращаться, ведь здесь моя земля. Родные, дом… Здесь ты.
– Не для того я столько весен ждала тебя, чтобы ждать снова, – всхлипнула она. – Я пойду с тобой.
Дьоллох вздохнул.
– Нет.
– Но я хочу с тобой! – она в остервенении топнула ногой.
– В тебе нуждается Элен.
– Я тоже должна идти! Да, должна, – с тобой, по странам! Мое имя – Путь!
– Ты забыла – ничего еще не кончилось. Атын с Болотом в Котле. Наши бьются с врагами…
Айана замерла. Дьоллох испугался: она его не слышала. Лицо у девчонки было такое, будто сознание ее опять помутилось.
– Мое имя – Путь, – повторила Айана и забормотала непонятное: – «Спасение мира – в удаган… имя – главный путь Пресеченья…» Так было начертано на горшке алахчинов! «Придет Взрывающее Землю»…
Она встрепенулась всем телом и простонала:
– О, Дьоллох! Взрывающее Землю пришло! А удаган – это Илинэ, ее имя – Вперед. Но это на нашем языке, а на языке алахчинов оно означает Любовь! Любовь, Дьоллох! «Сквозь Солнце девятой ступени – Камень на него…» Илинэ, наверное, знает о камне… Где она?
– Я подошел сюда, а Илинэ с Олджуной побежали к жреческим горам…
Дьоллох понял: вот-вот случится что-то непоправимое. Не говоря больше ни слова, они взялись за руки и помчались туда, куда во время их обморочного поцелуя стороною прогудел Бесовский Котел.