Однажды я рассказала Олегу, что видела во сне кита. Я каталась на его круглой блестящей спине и брызгалась в фонтанчике, а кит был добрый, с лукавыми глазами и смеялся мне широким ртом. Олег заявил, что не верит в такую чушь: как в моём сне мог уместиться такой большой кит, раз я ещё маленькая? Я рассердилась и обозвала его дураком. А он сказал, что я брехунья.

Я ужасно обиделась и закричала:

– Ах, так! Значит я – брехунья?! Проси прощения, иначе ты мне не друг!

Он захохотал:

– За что просить прощения? За то, что ты – врушка?

Я стукнула его, и мы окончательно поссорились. Не прощу никогда! Мне стало так плохо, что поднялась температура и в глазах запрыгали какие-то красные точки. Дома я ничего не могла есть, даже смотреть на еду было противно. Мама уложила меня в постель и вызвала врача. Оказалось, я заболела ветря́нкой. Это такая болезнь, которая, видимо, передаётся по ветру. Мне дали лекарство, и я спала как убитая несколько часов подряд. Вечером снова было плохо и жарко от температуры. Я встала попить воды и удивилась, что ноги меня еле держат. Когда наш сосед Самохин напивается пьяный, он тоже не может держаться на ногах. Но вместо того чтобы вызвать врача, жена бьёт Самохина веником.

Мама принесла мне записку от Олега. Он просил прощения. Я передала в ответ, чтобы он больше не приходил. Перед смертью я, так и быть, прощу его и разрешу сколько угодно приходить на мою могилу.

Потом на всём моём теле высыпали маленькие водянистые пузырьки. Мама смазала их зелёнкой, и я стала похожа на зелёного жителя какой-то другой планеты. Мне стало немного лучше, и появился аппетит. Только я удивительно много сплю. Вечером пришёл Олег. Я на цыпочках подошла к двери подслушать их с мамой разговор. Он почему-то шмыгал носом, и голос у него был виноватый и срывающийся:

– Валентинка… ещё не умерла?

Мама засмеялась и сказала:

– Она спит. Не сто́ит её тревожить. А тебе нельзя сюда приходить, можешь заразиться.

Олег облегчённо вздохнул:

– О-ох… А я-то думал, что опоздал на похороны. Я не заражусь, потому что ветрянкой уже болел. У меня теперь этот, как его… муните́т.

– Хочешь сказать – иммуните́т? – опять засмеялась мама.

Я хотела крикнуть, что не сплю, но опять вспомнила, как он меня обидел.

Из-за болезни летние каникулы у меня начались на неделю раньше, чем у остальных. Дядя Сеня говорит, что многие школьники, наверное, мне завидуют и мечтают о заразном ветре. Но лучше бы я ходила в школу. Там сейчас последний звонок, поэтому все добрые: и старшеклассники, и учителя. А дома мне сейчас ничего не разрешают делать, даже долго смотреть телевизор и играть на компьютере. Я по два раза перечитала свои книжки, изрисовала акварельными красками целый альбом и больше не знаю, чем заняться. Поэтому я очень обрадовалась, когда снова пришёл Олег.

– Привет, болельщица! Ты пятнистая, как ягуар! – крикнул он с порога.

Он принёс большое красное яблоко и настоящий старинный сонник. Мы поискали в нем слово «кит» и не нашли. А рыба, оказывается, снится к болезни. Хотя кит – не совсем рыба. Я не поверила, что мой добрый лукавый кит оказался какой-то ветрянкой. Наверное, это ошибка. Олег утверждает, что сны иногда врут.

В такое тоже трудно поверить: сны ведь не брехуны, они не люди.

Я знаю, как можно придумать себе любой сон. Надо просто закрыть глаза, сосредоточиться и представить что-нибудь приятное. И оно тебе обязательно приснится. Например, я думаю о мороженом, а потом вижу его во сне. От сонного мороженого не заболеешь ангиной, поэтому я могу есть его сколько захочу. А когда просыпаюсь, во рту ещё несколько мгновений держатся холод и вкус ванили.

Я рассказала об этом Олегу и спросила:

– А что ты чаще всего видишь во сне?

Он почему-то покраснел, задвигал под столом ногой и тихо ответил:

– Тебя.

Так бывает. Когда я кого-нибудь обижу, мне не хочется признаваться в своей вине. А потом этот человек начинает мне сниться. И тогда во сне я делаю для него разные хорошие вещи: спасаю из пожара или реки, дарю ему целую кучу воздушных шаров, цветов и бумажных змеев.

Олег ужасно везучий. Сразу после школы он на целую неделю поедет с мамой в Москву. Я ещё никогда никуда не ездила, ни в какие страны или города. Но если честно, мне больше всего хочется в деревню к бабушке. Я бы нашу деревню не променяла даже на Париж. Олег обязательно привезёт мне из Москвы что-нибудь интересное. И ещё он пообещал больше никогда не обижать меня и не называть брехуньей.

Когда после болезни я вышла на улицу, всё показалось мне необыкновенным. Воздух был тёплый и смешанный с солнцем. Вкусно пахло летом. Звуки были звонкие, а не скрипучие, как зимой.

Днём к маме пришла подруга с незнакомым мальчиком чуть старше меня. Он сразу мне понравился. Без всяких церемоний протянул руку, сказал, что его зовут Кириллом, и улыбнулся. Улыбка была широкая и лукавая, как у кита из моего сна. Мы сразу подружились. Наши мамы пили чай на кухне. Когда я зашла за какао и печеньем для своего гостя, они как раз обсуждали интересную тему про какого-то крокодила, который убежал от жены. Моя комната рядом с кухней. Если приставить к стене железную кружку и прижать к ней ухо, всё становится слышно. Я терпеть не могу Ленку Сивцеву, но благодарна ей за то, что она научила меня так подслушивать. Интересно, известен ли этот способ разведчикам? Мне очень хотелось подслушать про крокодила. Как это он сбежал от жены – в другой водоём, что ли? Или это было не в зоопарке, а в дикой природе? И почему он вообще сбежал? У него что, была слишком злая крокодилица? Но при малознакомом мальчике подслушивать было неудобно. Впрочем, вскоре я об этом забыла.

Кирилл взял кружку, повертел её в руке и сказал, что он, между прочим, поэт. Его стихи печатались однажды в школьной стенгазете. Он может на ходу придумать стихотворение про что угодно, ну вот хотя бы про эту кружку. И он тут же прочёл стихи собственного производства в соавторстве с Пушкиным и с Есениным:

Потом мы танцевали и играли в догонялки, даже чуть стол не перевернули. Мне было очень весело, волосы растрепались, лицо раскраснелось. И вдруг в самый разгар веселья Кирилл резко остановился, как-то странно по смотрел на меня и сказал:

– Ты красивая.

Комната ещё скакала вокруг меня; как в хороводе, кружились потолок, люстра, книжные полки, стол… А в голове будто включился магнитофон, в котором повторялась одна и та же запись со словами: «Ты красивая…» Так мне никто никогда не говорил. Показалось, что повсюду и внутри меня заиграли весёлые солнечные зайчики. Но играть и бегать почему-то расхотелось. Я принесла ещё какао. Мы заедали его рассыпчатым печеньем. Мама дала нам варёной сгущёнки. Мы намазывали сгущёнку на печенье, а в окно на нас смотрело солнце, яркое-яркое, будто тоже сгущённое.

Это был по-настоящему гостевой день. Вечером явился Олег. Он только что приехал из Москвы и привёз мне подарки. Олег положил их передо мной на стол: прозрачную ручку с плавающей золотой рыбкой, сердитого резинового гномика с копной рыжих волос и какой-то засохший цветок.

Я думала, что, съездив в Москву, Олег начнёт задаваться. Но он сказал, что там ему было скучно одному радоваться Красной площади и метро. Он рассказал мне о Птичьем рынке, и как он чуть было не уговорил маму купить ему обезьянку, и о том, какая она была потешная и как просилась на руки. Олег всё говорил, говорил и не мог остановиться. Я от этого немного устала, а когда он замолчал, чтобы передохнуть, быстро рассказала о Кирилле. Что он поэт, к тому же умный, весёлый и придёт к нам в гости снова. Олег почему-то сразу стал неразговорчивый, только заявил, что не доверяет поэтам. Они все, сказал он, как правило, брехуны. Я хотела обидеться, но не смогла. У меня не получалось ни на кого обижаться в такой хороший день.

Мы немного помолчали, и я спросила для примирения:

– А что тебе больше всего понравилось в Москве?

Олег задвигал под столом ногой и сказал:

– Сара́нки.

– Разве саранки растут в Москве? – засомневалась я.

– Именно, что нет, – оживился Олег. – Они же у нас растут.

– Тогда при чём тут Москва?

Олег взял со стола засохший цветок. Лепестки у цветка были коричневато-красные и печально гнулись на вялом стебле.

– Вот эту саранку я купил на цветочном рынке в Москве. Там миллион цветов! У меня глаза заблудились, на что смотреть. Мама шла с тётей Томой, и они называли разные цветочные названия. Я раньше не знал, что у цветов столько названий, и все они почему-то похожи на лекарственные.

И вдруг я увидел саранки. Их продавал один дяденька с хвостом сзади, как у девчонок. Я подхожу и спрашиваю: «Почём саранки?» А он говорит: «Какие ещё саранки? Если ты об этих цветах, так это лилии». А я говорю: «Это не лилии, это наши саранки, их ещё сарда́нами называют по-якутски. Они у нас в тайге растут». А он как засмеётся: «Ты, мальчик, какой-то дикий. Наверно, сам из тайги. Я могу поспорить, что это лилии, я сам их выращиваю». И закричал нарочно громко: «Лилии, лилии, покупайте лилии!»

Тут меня мама начала звать, а я у неё выпросил деньги и купил одну саранку. Мне сразу стало неинтересно смотреть на другие цветы. Мы дошли до конца базара и повернули обратно. И вдруг я слышу, этот дядька с хвостом кричит: «Саранки, саранки! Только что из тайги привезли! Покупайте якутские саранки-сарданы!»

Мне от этого рассказа стало смешно и одновременно грустно. Я вложила лилию-саранку в газетный листок и втиснула между двумя книжками. Так она лучше засушится и дольше сохранится. Олег было ушёл домой, но через несколько минут вернулся. Он запыхался – наверное, бежал через две ступеньки. А когда отдышался, выпалил:

– Забыл сказать! Ты на саранку похожа! У тебя такие же веснушки! – И убежал снова.

Перед сном я достала волшебное зеркало, которое мы нашли в заброшенном доме на пустыре. Как в серебристой воде, в глубине зеркала появилось отражение моего лица. Оно было какое-то незнакомое. Я внимательно в него всмотрелась и вдруг увидела блестящие, странного цвета глаза. Необыкновенные – серовато-жёлто-зелёные. В их глубине на серый скалистый берег катили зелёные волны и вдаль уходили долгие жёлтые пески… Новая Валентинка качнула в волшебном зеркале головой и улыбнулась. Она была… красивая. Как саранка.

Сегодня был длинный день. Смешной, весёлый, грустный. Я познакомилась с мальчиком Кириллом. Его я раньше не знала, а как будто была знакома сто лет. А такого Олега, как сегодня, я прежде не знала. Я сидела на кровати, и мне хотелось петь. Если б не ночь, я бы запела долго и протяжно, как, наверное, поют погонщики верблюдов. Просто так, без причины. В душе у меня было щекотно и странно. В ней, как яичница на сковородке, плавилось цветочное, яркое, сгущённое солнце.