За городом, наверное, уже всё цветёт. Берёзки распустили свои клейкие листья, а ёлки и сосны стояли такие нарядные, будто их только что облили свежей зелёной краской. Мы так соскучились по лесу, что решили одни, без взрослых, выбраться за город на дачу к Олегу и встретиться с июнем. Часа за три вполне можно успеть туда и обратно.

В автобусе было много людей. Мы с Олегом стояли, не держась за поручни, зажатые толпой. Когда автобус останавливался, людей захватывал нечаянный прилив и отлив. Тогда все толкались и кричали друг на друга. Крик был как мячик, он летел от одного к другому – недобрый мячик в какой-то злой игре. Вдруг что-то зашумело, откашлялось, и по автобусу пронеслись совсем другие звуки, лёгкие, как бабочки, – звуки музыки. Сквозь них послышался мужской голос. Он говорил смешно и немножко не по-русски:

– Дарагой гаспада! Мушшин и жэншшин! Пасматри в акно: такой прэкрасный дэн, такой добрый солнцэ, такой хароший лэта наступил! А вы – ругаться! Нэ нада! Вы будэтэ всэ шшасливый, эта я вам гаварю, ваш шафор!

Все замолчали, как выключенные. Злой мячик выпрыгнул в окошко, и стало тихо: слушали музыку.

Потом одна бабушка сказала:

– Я третий день на дачу езжу. Этот шофёр, наверное, всё на магнитофон записал. Каждый день одно и то же говорит.

Все сразу заулыбались. Кто-то кому-то отдавил ногу и попросил прощения, а ему весело ответили:

– Ничего страшного, у вас и вес-то бараний.

Никто больше ни на кого не обижался и не ругался, хотя на остановках качало по-прежнему.

Оказывается, за городом расцвели белые цветы, немного похожие на подснежники. Когда человек идёт по белому полю, кажется, что он плывёт по облакам. Над цветами порхали стрекозы с клетчатыми зелёными глазами и стеклянными крыльями и голубые мотыльки. Я поздравила их с днём рождения. Бедные мотыльки живут всего один день, поэтому у них вся жизнь – сплошной праздник. Если повезёт, я, может быть, увижу махао́на. Это такая ужасно красивая бабочка, у неё на задних крыльях нарисованы глаза. Я спою ей песенку: «Бабочка-бабочка, сядь посиди, я тебя не трону, только погляжу…»

Когда Олег ступил на крыльцо дачного дома, оно всхлипнуло от радости. Мы распахнули ставни, и в комнату хлынул солнцепад. Сразу стало уютно и тепло. Родители Олега собирались в воскресенье покрасить на даче полы. Они действительно уже нуждались в покраске и хотя, конечно, ничего не говорили вслух, но всем своим истёршимся видом кричали: «Покрасьте нас, покрасьте!» Я давно подозревала, что вещи – живые. Например, стены. Ведь не зря говорят: «И стены имеют уши». Когда мы спим, у них открываются глаза и рты, и они всю ночь напролёт болтают о подслушанном за день. А сломанные игрушки приходят к детям и щекочут их во сне…

Раньше мне было лень убираться дома. Но однажды бабушка объяснила:

– Чашкам и тарелкам тоже неприятно быть грязными, совсем как людям.

Олег сказал:

– Давай порадуем сразу всех: дом и родителей.

И мы решили сами покрасить полы. Для полов почему-то полагается коричневый цвет. Им, наверное, хотелось бы походить на летний разноцветный луг, а тут – бери что дадут и не скрипи. Обидно! Мы подмели полы, нашли в подполе кисти и несколько банок краски: зелёную, жёлтую, голубую, коричневую и белую. Свежая краска была блестящая и яркая. Солнце вспыхивало на ней переливами, как на маминой праздничной блузке. Мы начали красить с двух сторон: Олег – от двери, я – от окна, а краски поставили на середину. Было немного неудобно всё время бегать и обмакивать кисть, зато пол становился ужасно красивым и благодарно улыбался навстречу каждому взмаху кисти.

Мы очень старались. Я рисовала зелёное поле, усыпанное белыми цветами, а Олег – сугробы и снежинки. В углу у нас даже хватило места для осени. Олег хорошо рисует, и жёлтые листья получились совсем как настоящие, будто упали с деревьев прямо на пол. Когда мы сошлись на середине и посмотрели на свою работу, то увидели, что даже на стенах от радости заиграли солнечные веснушки-блики. О половицах и говорить было нечего – они прямо слепили глаза блеском, а по ним водили хоровод времена года. Это было так здо́рово, что я чуть не заплакала от красоты.

Налюбовавшись, мы обнаружили, что стали пленниками этого хоровода. Путь к двери нам преградила зима. К тому же незакрашенный островок, где мы стояли, смотрел на нас с укором. Олегу пришлось нарисовать в центре солнце. Мы храбро взяли банки и двинулись по скользким сугробам к выходу. Мы шли очень осторожно, боясь оступиться. Уже подходили к двери, когда я всё-таки поскользнулась, нечаянно подставила ножку Олегу, и мы грохнулись, выплеснув на себя остатки краски из банок. Хорошо, что её было немного, и зима почти не повредилась. Олег ловко закрасил упавшие капли. На полу завихрилась маленькая белая вьюга. Зато мы сами стали разноцветные. У Олега даже волосы позеленели, будто на голове кое-где пробилась травка. Я в жизни не видела более красивого мальчика. Но, конечно, мы понимали, что родителям вряд ли понравится такая одёжная живопись. На наше счастье неожиданно пошёл дождь, и мы побежали отмываться.

Это был даже не дождь, а целый ливень! С нас катились ручьи. Мы скакали и кричали, но ничего не было слышно в водопадном шуме, который устроила не очень большая на вид тучка. Я так люблю бегать под дождём! И Олег тоже.

Ливень кончился быстро, словно его и не было. Сердитая тучка умчалась. Ещё разок прогремел вдали гром, и пошёл тихий редкий дождь – земля с небом помирились. Но, к сожалению, краска с нас так и не смылась. Я немножко испугалась, что мне всю жизнь придется надевать платья до пят. Я же не могу ходить с разноцветными коленками. И потом, на таких коленках никто не женится. Хотя я решила никогда не выходить замуж, но вдруг передумаю. Олег сказал, что если желающих не будет, то, возможно, он сам на мне женится. Он где-то слышал, что цветные женщины вкусно готовят. Я уже умею готовить яичницу и бутерброды, а один раз даже сама поджарила макароны. Правда, они почему-то получились чёрные, как семечки. Мама сказала, что их предварительно отваривают и сливают воду. Если с продуктами так надо возиться, я совсем не хочу быть цветной.

Мы бродили по тёплым лужам прямо в обуви, ведь она всё равно испорчена, а лужи для того и нужны, чтобы по ним бродить. Мы бегали и брызгались, и вдруг с самой высоты неба вниз пролилась дрожащая сквозная радужная дорожка – мы оказались внутри этой дорожки, в самом центре её семицветного сияния! Вы думаете, такого не бывает? Но я, честное слово, не вру!

Всё вокруг окрасилось в разные цвета, будто земля поскользнулась и пролила на себя баночки с прозрачной акварелью. Мы плясали в самой середине радуги. Это было такое счастье, что моё сердце чуть не разорвалось от радости на сто тысяч кусочков! В брызгах смеха и воды передо мной мелькало лицо Олега – растерянное и восторженное, и каждое движение окрашивало его в новый цвет. Мы ловили губами пёстрые тёплые капли. Они были вкусные, как роса, и пахли цветочным лугом… Потом радуга стала медленно растворяться в воздухе. Дождь пошёл ещё реже, и остались только лужи, в которых расплывались наши разноцветные отражения. Мы были похожи на детей радуги.

На автобусной остановке было много народу. Люди смотрели на нас как-то странно. Тут подъехал автобус со знакомым весёлым шофёром, и кто-то закричал: «Да они сейчас нас всех перепачкают!»

Один дяденька спросил:

– Вы почему, маляры, рабочую одежду не сменили?

Тогда шофёр вылез из кабины и сказал:

– Щто за щум, а драка нэту? Нэ нада абижат дэтэй! Это их радуга покрасил! – И подмигнул нам: – Поэхали в кабына мой автобус?

В кабине не было лишних сидений, но зато она была просторная. Мы сразу подружились с весёлым шофёром. Он сказал, что его зовут дядя Вано́ – Ваня, а я спросила:

– Откуда вы знаете про радугу?

Дядя Вано засмеялся:

– Дэти всэгда рысуют радуга. Почему радугэ один раз нэ нарысоват дэтэй?

Потом шофёр начал насвистывать «Сулико́». Я люблю эту грузинскую песню, она очень красивая и грустная. Я стала немножко подпевать, дядя Вано крикнул: «Поэхали!» – и мы запели громко и в два голоса. А когда допели, люди в автобусе захлопали в ладоши. Весёлый шофёр подарил нам на память свою бейсболку с большим козырьком. Мы будем носить её по очереди.

Оттирая радугу с моей кожи растительным маслом, мама плакала и повторяла:

– Ну что мне с тобой делать? Что делать?!

Я и не знала, что эта краска смывается маслом. И потом, нам неоткуда было его взять. А дождь был не масляный – водяной. Зато мы покрасили полы. Думаю, родители Олега будут в восторге от радужных половиц. Потом мама вымыла меня до противного скрипа, велела быстрее ужинать и отправляться спать без всяких телевизоров. Смешная! Как будто я беру телевизор в постель. И ещё она сказала, что в деревню я летом не поеду, потому что бабушка скоро сама переедет к нам. Она уже старенькая, и ей трудно справляться одной с таким большим хозяйством. Это была очень печальная новость. Я машинально съела на кухне булочку и выпила стакан молока…

Неужели я никогда больше не увижу старый бабушкин дом? Никогда-никогда?! Слёзы у меня так и брызнули, будто только и ждали этого момента. Я достала из коробки с сокровищами мой носовой платок с узелком на память, в котором хранились мои самые-самые дорогие воспоминания. Я его развязала, и на подушке вместе со слезами перемешались и деревенские друзья, и звери, и дяди-Сенины сказки, и бабушкин лёгкий кудахчущий смех – смешные и грустные отрывки моей жизни.

Я не заметила, как в комнату вошла мама. Она присела на кровать и ласково обняла меня, а я никак не могла успокоиться и всё плакала, плакала, плакала… Мама осторожно спросила меня: «Что это за грязная тряпочка?» Я сначала немного обиделась, а потом рассказала о том, что́ было завязано в узелке для памяти и для рассказов моим потомкам.

Мы просидели, обнявшись, до глубокой ночи. Мама сказала, что мы обязательно съездим с ней и бабушкой на будущий год в деревню к тёте Лиде и в наш старый дом, который собирается купить Васькин папа, так что и Мальва у них останется. А может, меня по детской путевке отправят на отдых в Венгрию. При условии, конечно, что я обещаю себя хорошо вести. Мне пришлось притвориться очень обрадованной, чтобы не огорчать маму. Я обещала поехать в Венгрию и вообще быть послушной и воспитанной… В этой воспитанной жизни, наверное, не бывает радуг. Я стану скучной, буду всё время читать умные взрослые книжки, в которых ни слова не говорится о пиратах и кладах.

Я с сожалением завязала узелок.

– Смотри, какой он тяжелёнький и тёплый, – сказала я.

И мама согласилась:

– Конечно, дочка, ведь это кусочек твоего детства.

Мама поцеловала меня и ушла. Мне жаль её расстраивать, но я совсем не хочу в Венгрию. Разве только сто́ит съездить ради убеждения, что лучше Якутии нет ни одного места в мире? Но я и без того это знаю. Пусть мой город Якутск не такой красивый и большой, как другие города на свете, зато он самый родной и знакомый. Ну прямо не знаю, как сказать.

Я положила руку под подушку и зажала в ней кусочек детства, где поместился и сегодняшний радужный день. Я закрыла глаза, и тут же сверкающие крылья унесли меня далеко-далеко.

…И вот я лечу, лечу по небу, по длинной белой дороге в облаках. Внизу, в самом начале дороги, стоит маленькая девочка, ужасно похожая на меня, и машет носовым платком. На горизонте виднеется что-то огромное, не совсем понятное, но солнечное и радостное. В животе щекотно от высоты и страха, аж захватывает дух. А я лечу и лечу по длинной белой дороге в облаках. Мне даже не надо заглядывать в сонник: я и так знаю, что дорога прекрасна и что она обязательно сбудется. Всё хорошее сбывается, если очень крепко в это верить. Я – верю.