Собрался неожиданно по спине хлопнуть…

Случилось неожиданное.

Николай Васильевич сидел расслабленно. Повесив плечи, удочку держал, комариков отмахивал… Как только ноги полковника оказались в пределах достижимости, легкий финт рукой – Валерьевич едва в воду не свалился!

И таки свалился бы, не удержи его рыбак каким-то невероятно точным жестом, прямое положение придав.

– А-а-а! – неожиданно и радостно завопил полковник. – Узнаю старую школу – на подходе срисовал!

– А то, – разулыбался Николай Васильевич, встал со складной табуреточки и обнял друга. – Привет, Егорка, как дела?

– Привет, привет, рад видеть тебя в добром здравии, – похлопывал приятеля Валерьевич. – Как у тебя тут все изменилось – не узнать! Приехал, даже не понял, вдруг адресом ошибся?.. Я ж тут был лет двадцать назад, когда ты из Анголы вернулся…

Николай Васильевич тихонько тряхнул полковника за плечи и внезапно громко произнес:

– Евдокия, можете покинуть укрытие. Вылезайте из кустов.

Дуся вначале опешила, пристыженно съежилась. (Как он ее увидел?! Глаза на затылке, что ли, вырастил? Ведь только один разок – комарика прихлопнув! – немного повернулся!)

Нацепив на физиономию скучающее выражение – деваться-то некуда, – Землероева выбралась из-за куста, протопала по мосткам и вредно, в лоб, спросила:

– Николай Васильевич, скажите честно, вы – шпион?

Мужики на секунду растерялись и… тут же расхохотались.

Погода была хорошей. Жизни радовались мужики.

Николай Васильевич ушел в дом, готовить стол для встречи старого приятеля. Евдокия путано винилась перед полковником:

– Простите меня, пожалуйста, Егор Валерьевич, так случайно вышло… Я не совсем следила, я просто так… ну, тут же такое… сами видите, а Николай Васильевич такой непонятный человек… так странно себя ведет…

– Пустое, Дуся, – оборвал извинительное сыщицкое блеяние штабист. – Я знаком с твоей работой, тебе стоило просто спросить.

– Ага! – обиженно разгорячилась Землероева. – Я его спрашивала. А он мне такого про клубнику и Митрофана Пантелеймоновича наплел, уши трубочкой свернулись!

Полковник хмыкнул.

– Привычка нелегала? – путаясь в догадках, заглядывая в глаза, залебезила Землероева. – Да? Николай Васильевич шпион на пенсии?

– С чего это ты решила? – пытливо прищурился Егор Валерьевич.

– Да он мне просто иного выбора не оставил! Либо шпион на пенсии, либо другой хороший профи и даже наемный убийца. Сами посудите: заграничные манеры, навыки нейролингвистического программирования – так мозги заплетет, не помнишь, зачем и пришла. Книжный шкаф на замке, ни одной фотографии на стенах, комната не стерильна, а опытно обезличена. Ходит по огороду в калошах на босу ногу, а на веревочке перед домом несколько пар шелковых носков просыхают…

– Расслабились, стареем, – вздохнул полковник. – А ты, Дуся, молодец, но поменьше болтай.

– Могила! – перекрестилась Дуся и тут же затараторила: – А можно с ним немного поговорить по моему делу?!

Шагая до дома «нелегального» пенсионера, Евдокия суматошно взбадривала мысли, прикидывала: не поторопилась ли она открыть забрало?

С одной стороны – амуры с бабушкой отравленного мальчика и явная приязнь уважаемого Дусей полковника. С другой… Васильевич так ловко, одним стремительным движением подсек ноги подошедшего Котова, что появляется мыслишка: а не заскучал ли разведчик на пенсии, не стал ли брать работу «на дом»?

Навыки-то не пропьешь. Натуру из себя не выкинешь: без приключений скучно, пресно. Положа руку на сердце, Евдокия всегда предпочитала контрразведчиков, защищающих родные стены, и с сомнением относилась к воспеванию нелегалов. Для такой работы нужны особенные свойства: втереться в доверие хоть к ребенку, хоть к собутыльнику и другу, хоть к женщине на благо родины в постель залезть… Какие уж тут принципы, их вытравили до того, как начал ради работы в чужие души буром проникать.

Что, если кто-то разузнал: Миронов поселился возле дома профи, у которого глаза на затылке и реакции в полнейшей норме?

Что, если сам Васильевич решил «развлечься» на досуге, хвост прищемить крутому перцу Саше?

Вариантов много. Такие вот пенсионеры-нелегалы способны обойти охрану Саши, как компанию слепых певческих мальчиков. С аппаратурой слежения так намудрить, что камеры не хуже мальчиков ослепнут.

– Егор Валерьевич, – не дойдя до крыльца нескольких метров, остановилась Евдокия, – вы можете сказать мне примитивно и честно: Николай Васильевич – хороший человек?

Полковник задумчиво сорвал травинку, закусил зубами сочный светлый кончик, прищурился на дали…

– Евдокия, не думай, что ты хотя бы что-то поняла в Васильевиче. Не суди с лету. Он все равно покажет ровно столько, сколько ты заслуживаешь.

– Хотите намекнуть, что сами его не очень-то понимаете?

– Мне проще, я могу судить по поступкам. Такие мужики, как Коля, раненых на поле боя не бросают. Если бы Васильевич не поделил что-то с твоим Мироновым, то отыгрываться на его мальчишке не стал бы никогда. Он просто пришел бы и начистил морду. По-мужски. И никакая охрана твоего Миронова б не защитила.

– Он не мой, – буркнула Евдокия. Сказать по совести, она запуталась. Вроде бы шпионы не выносят раненых из боя, шпионам на поле боя делать нечего, они из-за угла, из-под полы работают… С другой стороны – дорогущие шелковые носочки с просоленным отцом-командиром сочетаются как-то слабовато…

Кто он – Николай Васильевич? Военспец, матерый диверсант или таки разведчик-нелегал?

Загадочный сосед. И кем бы он там ни был, готовил матерый военспец отменно. Причем рыба на столе стояла отнюдь не из прудика по соседству, а очень даже магазинная форель и пряная селедка. После того как мужчины приняли по рюмке водочки за встречу, Землероева отважилась задать вопрос:

– Николай Васильевич, вы хорошо знакомы с мажордомом Мироновых Львом Игнатьевичем? Можете мне о нем рассказать?

Васильевич покосился на виднеющуюся за окном краснокирпичную ограду соседских угодий, на высокую крышу под черепицей, хмыкнул:

– В викторианском доме разыгрался детектив в викторианском стиле: всех убил дворецкий…

– Не в этом дело.

– Обоснуй.

Дуся вкратце поделилась выкладками. Рассказала о «земноводных» покушениях и подвела черту: после отравления Жени родственников она вывела из-под подозрения, а когда аквариум упал, из прислуги в доме были Игнатьевич, Вера и Алевтина… Преданно уставилась на мудрого военспеца.

Николай Васильевич признал ее предположения обоснованными. Кивнул:

– Лев приличный мужик. Иногда мы с ним выпивали по-соседски, разговаривали, прежнего хозяина Лев не сказать чтобы шибко уважал или любил… Скорее – подладился. У Миронова остался только потому, что тот собрался выкупить пустующий участок за прудом под конюшню. Лева, Дуся, лошадник. Каждый выходной мотается на ипподром, играет по маленькой…

– Лев Игнатьевич – игрок? – перебила Евдокия. Связка «игра-долги-запутался» очень четко подходила под кальку наемного пакостника.

– Так конкретно я бы не сказал, – покачал головой сосед. – Какое-то время Лева хаживал в казино – не зацепило. Кураж не тот, поскольку он лошадник, а не азартный мот. Ему важен не выигрыш, а процесс, запах не карт и денег, а лошадей.

– А в казино он долго хаживал? – продолжила Евдокия разрабатывать мотив долгов.

– Ну, не особенно… Я же сказал, Леве важен не азарт, а лошади. Миронов, кстати, об этой Левиной страстишке прекрасно знает; собираясь держать конюшню с лошадьми для Ани и Евгения, он советовался с Игнатьевичем, тот, разумеется, полон воодушевления, ждет не дождется…

– То есть пакостить хозяину, который готов исполнить его мечту – выстроить конюшню и прислушиваться к рекомендациям старого лошадника, – он не будет.

– Мне кажется, что нет. Этой конюшней Лева просто бредит.

Занятный карамболь, подумала Евдокия. С одной стороны, в доме Миронова обнаружен игрок, способный запутаться в долгах; с другой стороны, этот игрок пушинки с барского плеча сдувает – надеется пожить поблизости от лошадей. Каждый день в конюшню запросто захаживать, знакомых лошадок в теплые ноздри целовать…

Мечта пенсионера. Деньгами не каждую мечту измеришь.

– И кстати, если уж зашел разговор о прислуге и игре, – продолжил Николай Васильевич, – расскажу одну занятную историю. Лева, как большинство страстно увлеченных людей, пытается заразить своей страстью кого-то еще. Меня, например, пытался сделать единомышленником, но не вышло, я как-то более спокойные развлечения предпочитаю – рыбку на закате поудить, книжку полистать… И вот однажды сидел я на мостках. Голоса по воде далеко разносятся, на пруд вышли Лева и Алевтина, Лев пытался экономку в свою веру обратить: рассказывал об ипподроме, хвастался, что немного выиграл, Алю в выходные «на лошадки» приглашал… Алевтина его тогда обрезала, дословно сказала вот что: «Всех денег, Игнатьевич, не выиграть. А мне их без того хватает. Того, что есть, потратить не успею». Понимаешь, к чему я веду?

– Угу, – задумчиво кивнула Дуся. Денежный мотив и к экономке подключить не удастся: Алевтина женщина не жадная, на легкую монету не падкая.

– Могу поделиться еще одним наблюдением. Алевтина Викторовна панически боится змей. Сидел я как-то на мостках, экономка на пруд вышла. Она, Дуся, вообще любит там бывать: придет, сядет на скамеечку возле купальни и долго, без движений, на воду глядит.

Так вот. Пришла Алевтина на пруд, а на тропинку змея погреться выползла. Встретились они, и крику, я скажу вам, было… Думал – режут женщину. Ведро с мостков уронил.

– Алевтина Викторовна вас видела?

– Нет, – медленно, с оттяжкой, произнес Васильевич. – Пока она не закричала, я за камышами сидел. И еще отмечу: так достоверно изобразить синюшную полуобморочную бледность не получится ни у одной актрисы, будь она хоть сто раз народной и заслуженной.

– Понятно. А с Верой вы, Николай Васильевич, знакомы?

– Только видел. Обычная трудолюбивая женщина, звезд с неба не хватает.

– Как думаете, если Верой руководил кто-то хитрый и умный, она могла устраивать в доме всяческие пакости?

Васильевич пожал плечами:

– Чужая душа – потемки. Женская душа еще и лабиринт. Делать какие-то скороспелые выводы относительно женщины, к которой я как-то не присматривался, не буду. Мало данных.

– Спасибо и на этом, – раздумчиво высказалась сыщица.

– Ты держи меня в курсе дела, Евдокия, – попросил секретный дяденька сосед. – Спасибо и тебе, что поделилась размышлениями, кажется, ты двигаешься в правильном направлении… Я позже обмозгую ситуацию. Давай-ка обменяемся для связи номерами телефонов.

Евдокия догадалась, что пора прощаться. «Однополчанам» есть о чем поговорить.

Выйдя из дома, Дуся позвонила Паршину. Рассказала о том, что узнала от Николая Васильевича, и договорилась, что назавтра сыщики устроят объезд родственников трех основных подозреваемых, поговорят с соседями.

– Поедем вместе или разделимся? – спросила шефа.

– Я беру на себя дворецкого, – решил Олег. – Ты поедешь к женщинам.

– О’кей, – вздохнула Дуся. – Не думаю, что будет много толку – мироновские там давно все обшарили… Но все же, все же… Авось чего-то накопаем.

…В большом викторианском доме стояла гробовая тишина. Намаявшиеся в больнице, перенервничавшие хозяева рухнули спать. Уборщицы разошлись, охранники тихохонько гуляли по территории; как только Дуся взошла на крыльцо, собак из вольера выпустили: огромные псы загремели карабинами, зацепленными на протянутую вдоль забора проволоку…

Уснула Евдокия, едва коснувшись головой подушки.

* * *

Вера жила в новом микрорайоне за МКАД, в высоком доме, напоминающем свечу, на предпоследнем этаже. Дверь Евдокии открыла мама горничной. Невысокая кругленькая женщина в домашнем ситцевом сарафане, с реденькими волосами, закрученными на затылке в скромный кренделек.

Из комнаты доносился громогласный детский рев. Евдокия появилась в момент, когда медсестра из поликлиники пришла делать укол пятилетней дочери горничной.

– Вам кого? – прислушиваясь к плачу внучки, невнимательно поинтересовалась тетушка.

– Здрасте, мне бы Веру… – замялась Дуся.

– Проходите, – быстро посторонилась женщина, захлопнула за гостьей дверь и, не дожидаясь, пока та освоится, унеслась на всхлипывания внучки.

Дуся пришла не вовремя. Но это как сказать.

После ухода медсестры Вера осталась в комнате, успокаивать дочь Марью; ее маму, Фаину Александровну, не пришлось расспрашивать о житье-бытье, расстроенная болезнью внучки бабушка, совершенно не интересуясь, кто такая Дуся, вываливала на нее все горести.

– Марье операция нужна. Отец, прохвост, не помогает, Вера с ног сбивается, на чужих людей работает… Лекарства дорогие – жуть!..

Когда Вера зашла на кухню, где Фаина Александровна поила Дусю чаем, Землероева только взглянула на ее расстроенное лицо и… почувствовала себя бессердечной ищейкой, вломившейся в домик под стеклянной крышей. Эмоции – наружу. На лице Веры отразилось только слабое удивление, безмерная усталость и ни малейшего намека на испуг.

Человек, позавчера убивший женщину и отравивший мальчика, так себя вести не может. Даже если все думы матери отвлечены и заняты больным ребенком – не может. Поскольку мысль о том, что ее могут заподозрить в преступлении, посадить в тюрьму и тем лишить ребенка последней поддержки, оторвать от дочери, должна прорваться.

Но не прорвалась и даже тенью на лице не проскочила.

Евдокия невразумительно наплела что-то о рабочих сыщицких обязательствах, сказала Фаине Александровне «приятно было познакомиться, извините за вторжение» и пулей вылетела из квартиры, где только что уснул больной ребенок.

Олегу позвонила уже из машины:

– Паршин, Вере, конечно – кровь из носу! – нужны деньги, но она не убийца. Она – настоящая мать, отравить чужого сына не посмеет ни за что. Сама настрадалась.

– А может быть, как раз потому, что до последней черты дошла…

– Нет! – перебила Землероева. – У Веры вся квартира в иконках, она – верующий человек. Такие люди греха боятся, он на детях отражается. Понял?

Протяжный вздох Паршина напомнил Дусе, кому она это рассказывает – менту, выезжавшему на убои в квартиры, освещенные лампадками, к убийцам с крестами на груди…

– А вся ее мнимая тупость, Паршин, не от скудоумия, а от перегруженности головы: все мысли Веры заняты больным ребенком.

– Проехали, – сказал Олег. – Я только что от родственников мажордома…

Лев Игнатьевич Старостин с женой Еленой не разводился, из квартиры не выписывался, хотя фактически супруги жили врозь – Игнатьевич много лет по месту службы проживал. Олегу повезло нарваться на словоохотливую тещу, презирающую зятя от всей тщедушной, но пылающей груди. Теща ко всему прочему еще и отчаянно скучала по причине временного безвылазного проживания со сломанным пальцем ноги на шестом этаже без лифта.

– Дурак безмозглый, – радостно постукивая костылем, докладывала теща Полина Дорофеевна. – Два высших образования – такие надежды, бестолочь, подавал! – а подвизается швейцаром, все деньги на лошадей профукал!

Миловидная и моложавая Елена пыталась вставить слово: «Лев помогает семье, дочь выучил в институте, квартиру отремонтировал…» Тещенька упорствовала: «Потратила ты, Лена, на эту шельму лучшие годы, синяков набила, а все туда же – муж хороший».

Минут через двадцать судебно-защитного диалога Паршин заподозрил в женщинах лукавство. Беседа отдавала отработанным спектаклем: теща походила на любительницу принимать эффектные позы, жена стояла на позициях долготерпения и кротости, но, судя по усердной калькуляции расходов на житье, деньги из мужа тянула с удовольствием и выдумкой. Что позже подтвердил сосед по лестничной площадке. Паршин распрощался с дамами, вышел за дверь, у окна курил мужчина нужного возраста. Скучал не хуже тещи с переломом. Зацепил языком Олега, без наводящих выдал подноготную.

– Ты этих грымз не слушай, – сказал, моментально проникшись к сыщику доверием. – Загнобили бабы Леву. Два клеща-кровопийцы – Левка от них сбежал куда глаза глядят. «Денег мало, денег мало, давай, давай, давай», – целый день талдычили. А он мужик совестливый, порядочный. До получки всегда одолжит и не напомнит.

– Дорофеевна сказала – на бегах кутил…

– Левка?! Да он по маленькой, лошадками полюбоваться ездил! А эти грымзы карманы обшаривали. Рассказывал: приехал на ипподром, глядь – кошелек пустой! Хорошо, что проездной в кармане был… Вот так-то. Ты их не слушай, парень, Лева мужик что надо, даром что образованный…

Рассказ Паршина о знакомстве с семьей дворецкого прозвучал как ода мужской солидарности.

* * *

В Москве наступила долгожданная сезонная жара. В тенистом уголке старого двора возле дома Алевтины Викторовны сидели на скамейке три бабульки в шляпках, жару эту поругивали. (Не исключено, что пару дней назад эти же бабушки ворчали на прохладу.) Евдокия, зная, что у одинокой экономки никого не может быть в квартире, подошла к ее соседкам, поздоровалась и начала вешать под панамки приготовленную лапшу.

– Я журналистка, – предъявила бабушкам очередное (из заготовленных на все случаи жизни) удостоверение – интернетную покупку. – Наш канал готовит телепередачу о домработницах. И на этот раз мы решили рассказать не только о гувернантках, которые хозяйских детей терроризируют, но и о женщинах, которые действительно становятся членами семей, помогают людям не за страх, а за совесть…

Бабушки, не чувствуя, как на ушах повисают развесистые гроздья, заинтересованно мотали головами.

– Нам стало известно о вашей соседке Алевтине Викторовне… Что вы можете сказать? Она действительно такой порядочный человек и ответственный работник?

Толчок был дан. Перебивая друг дружку и лихо ускоряясь, бабушки залопотали на три голоса:

– Ой! Алечка – святая душа! Уж какая женщина…

– Если кому какое лекарство из-за границы привезти – никогда не откажет! И даже деньги не всегда возьмет, смотря по человеку. Скажет – сюрприз, подарок. Вон, Андреевне какие-то дорогущие капли сердечные привезла…

– А уж как сама-то намаялась! Мать – с инсультом, парализованная пять лет пролежала. Муж – десять лет почками маялся, пока не умер. Алечка еще и свекровь обихаживала…

– Они ж с Толей-то, мужем-покойником, в одном подъезде жили, со школы хороводились. Когда Анфиса-то, свекровь, померла свою квартиру Але завещала…

– Аля вначале ее сдавать решила. Пустила русских беженцев из Узбекистана, а когда у тех третий внук народился – квартиру за сущие копейки продала!..

Информация лилась потоком. Струи выписывали портрет святой бессребреницы Алевтины Викторовны. Дуся даже решила, что бабушки слегка преувеличивают, расписывая доблести соседки. Уж и добрая, и умная, и помогать всегда готова, и беженцев пригрела…

– Вот только в последнее время прихварывать начала.

– Да. Сказала, не хочет больше в Испании работать, жарко там, пора куда-то попрохладней перебраться.

– Ага. Вроде как в Прагу собиралась…

– Да в какую Прагу?! В Англию!

– Ну откуда ты взяла, что в Англию?! Она про Прагу говорила!

Судя по всему, рабочие заграничные «командировки» Алевтины производили на проживших за железным занавесом соседок оглушительное впечатление. То, что Алевтина может променять АНГЛИЮ и ПРАГУ на работу в российском доме, в расчет не принималось, бабушкам милее думать, будто их знаменитая соседка разъезжает по чужим столицам.

Разрушать их иллюзии Евдокия не стала. Собралась уже откланяться, но одна из кумушек внезапно оживилась и вытянула указательный палец в сторону появившейся из подъезда молодой пары с маленьким ребенком в прогулочной коляске:

– Вон! Зиновий и Тамара! Они как раз-то и есть из этих беженцев! Идите, девушка, они вам про Алевтину еще расскажут!

Дуся торопливо поблагодарила, попрощалась с бабушками и понеслась вдогонку за быстро сворачивающей за угол парочкой. Нагнала их уже на троллейбусной остановке:

– Простите, пожалуйста, можно с вами поговорить?

Скоренько навешала той же «журналистской» лапши про телевидение. Только что недоверчиво нахмурившиеся молодые люди расцвели улыбками:

– Алевтина Викторовна, тетя Аля? Это наш ангел-хранитель. Нам сказочно повезло с ней встретиться. – Как будто все еще не веря своему счастью, Зиновий растерянно покачал головой. – Она нам как вторая мать. Если бы у меня или у Димки родился рыжий ребенок, пожалуй, никто бы и не удивился, правда, Тома?

– Да, – согласилась жена. – Мне кажется, со встречи с тетей Алей у нас вся жизнь как-то по-другому пошла. Наладилась. Родители Зиновия из Узбекистана сбежали практически в чем были. В тапочках и майках. Приехали в Москву – холодища, никто не ждет, кому нужны… А тут – тетя Аля. Приютила, обогрела… Как только помогла с пропиской, сразу же работа нашлась… Ой, простите, наш троллейбус! Мы опаздываем на электричку, – смущенно оправдалась Тамара.

– Если будете про тетю Алю передачу снимать, – уже с троллейбусной подножки, затаскивая детскую коляску, говорил Зиновий, – приходите к нам! Мы все расскажем…

Его жена, свешиваясь со ступенек, добавляла:

– Будете разговаривать с Алевтиной Викторовной или увидите раньше нас – большущий привет передавайте!

Ехать в дом Миронова Дуся не захотела. Там все равно никого, кроме прислуги, нет, семья в больнице возле Жени, а кроме них, к палате никого не подпускают. Позвонила Паршину и назначила рандеву в любимой кафешке неподалеку от их офиса.

Не пользуясь меню, уверенно заказала холодное и горячее на две персоны, попила водички, едва приехал сыщик, спросила в лоб:

– Тебе не кажется, что мы не там копаем? Куда ни кинь – сплошь порядочные люди, тетя Аля так и вовсе ангел во плоти.

– А ты как думала? – усаживаясь поудобнее, усмехнулся сыщик. – Тут все как раз логично, у Мирона и не могло быть работников с гнильцой или известным прошлым. Его служба безопасности работу знает, всю челядь прокопали вдоль и поперек, набрали ангелов.

– Тогда что делать, где искать?

– Дусь, ты сама сказала, что никто, кроме этой троицы, в подозреваемые не попадает, так?

– Ну.

– «Ну» и давай искать.

– Как? Я, Паршин, совсем запуталась. Родственники вне подозрений, потому что никто из них не мог отравить Женю. Охранники не имели возможности подлить яд в бутылку, так как никто не бегал мимо шкафа: до дня рождения был отдан строжайший приказ – под ногами у гостей и официантов не путаться, за происходящим наблюдать в четыре глаза по мониторам, торчать на крыльце, по территории прохаживаться.

– Давай попробуем что-то исключить. Если исходить из того, что сочетание несочетаемого невозможно, будем что-то исключать, как действие другого рода и порядка.

– Да я и так все лишнее отбросила! Если ты заметил, про «земноводные» покушения совсем забыла, сосредоточилась на отравлении. Алевтина не могла подбросить в машину гадюку, у нее истерическая фобия на змей. Вера не стала бы говорить про второй аквариум, который волшебно появился за мешками. Если действовать методом исключения, у нас вообще один Игнатьевич останется!

– И родственники, – наклонив голову, глядя на Евдокию пытливо, исподлобья, произнес Олег.

– Не сходи с ума. Женьку все любят, он идеальный сын, племянник, внук. Анна за ним в огонь и в воду.

К Мироновым Евдокия вернулась уже под вечер. Завела машину за дом к гаражу и решила пройти через заднюю дверь, по кухне. Прошла по небольшому тамбуру с холодильной камерой и полочками для доставленных из магазинов продуктов, открыла дверь…

На кухне, как показалось Землероевой, разговаривали о ней. Наверное, стоящий у окна, дающего обзор на подъездную дорожку, мажордом увидел Дусину машину, что-то высказал экономке, повару и Даше по поводу приехавшей гостьи. Как только Евдокия переступила кухонный порог, Игнатьевич замолчал и слегка демонстративно увлекся чашкой с чаем.

– Добрый вечер, – воспитанно проговорила Дуся. – Кто-то из хозяев дома есть?

– Пока все в больнице, но приедут где-то через час, – доложила горничная. – Ужинать будете или остальных дождетесь?

– Спасибо, я сыта, – улыбнулась Дуся и пошла на выход к коридору.

– Простите, Евдокия, – остановил сыщицу сочный и важный баритон мажордома.

Землероева обернулась.

– Мне тут позвонила теща… Вы, оказывается, навещали моих родных?

Возможно, неприязнь, прозвучавшая в голосе «лорда-привратника», была вызвана самим фактом – звонком неугомонной и зловредной тещи. Но Дусе показалось, будто Лев Игнатьевич намеренно произнес «навещали» брезгливым тоном, показывая отношение к профессии сыщицы.

Евдокия уже успела привыкнуть к подобной реакции некоторых господ: презрительно изогнутые ноздри, взгляд свысока – подглядывать, милейшая, изволите, мусорные ведра вас интересуют?..

Но также Дуся привыкла и не отбрехиваться, упирая на профессиональные обязанности, а ставить сих господ на место.

– Вас что-то беспокоит, Лев Игнатьевич? – спросила с максимальным спокойствием. – Где-то в вашем доме кучка грязного белья припрятана?

Лошадник растерялся.

Неужели рассчитывал смутить молоденькую сыщицу, упрекая в излишнем старании?

– Занимайтесь-ка своими делами, Лев Игнатьевич, а мне позвольте исполнять свою работу. – Евдокия повернулась к заинтересованно поглядывающей экономке, улыбнулась: – А вам, Алевтина Викторовна, горячий привет от Зиновия и Томы. Я их сегодня видела.

Алевтина Викторовна замялась, покосилась на раздувающего малиновые щеки мажордома и пробормотала:

– Как они там?

– Нормально. Поют вам дифирамбы.

На этой позитивной ноте Дуся вышла вон.

Рассерженно шагая по коридору – презрение к ее работе еще цепляло за душу, – чуть не споткнулась о кота, вскрикнула. Обрадованный удачной засадой, Фотий побежал вдогонку, постарался уцепиться за брючину когтями и проехаться по скользкому паркету…

Рассмешил. На третий этаж Дуся поднялась с котом и несколько поправленным настроением.

Через полчаса к ней в комнату пришла Дарья с подносом:

– Карим сказал, вам его пирожные безе понравились.

Евдокии показалось, что чай к ней в комнату отправлен фактом доброй воли, знаком примирения с прислугой. А Даша на разведку была выслана.

– Попробуйте, пожалуйста, сегодня безешки особенно удались…