Стив Брилл не верил ни в призраков, ни в демонов. Хуан Лопес верил и в тех и в других. Но ни непробиваемый скепсис первого, ни осторожность второго не уберегли обоих от постигшего их ужаса – от ужаса, забытого людьми более трехсот лет тому назад, от неодолимой чудовищной жути, восставшей из тьмы ушедших эпох.

Однако в тот последний вечер, сидя на просевшем крылечке своей хижины, Стив Брилл даже не помышлял о сверхъестественных страхах. Раздумья его были горькими, но вполне материалистического свойства. Окинув взглядом свое хозяйство, он выругался.

Брилл был высок ростом, мускулист и крепок, как подошвенная кожа – истинный сын тех самых железных людей, первых поселенцев, что вырвали Западный Техас из мрака дикости. Он был смугл от южного солнца и силен, как бык-лонгхорн. Едва взглянув на его кривоватые жилистые ноги, обутые в сапоги, всякий тут же узнал бы человека, привычного к ковбойскому ремеслу, и в эту минуту Стив ругательски ругал себя за то, что оставил «штормовой мостик» – спину своего норовистого мустанга – и пошел в фермеры. Фермер из молодого ковбоя, следовало признать, вышел совсем никудышный.

Впрочем, виноват в этом был вовсе не только он сам. Обильные зимние дожди, столь редкие для Западного Техаса, сулили знатный урожай. Но в дело, как всегда, вмешался случай. Запоздалая снежная вьюга уничтожила едва распустившиеся цветы плодовых деревьев. Всходы пшеницы, выглядевшие столь многообещающе, были оборваны и вбиты в землю ужасным градом, едва успев пожелтеть. Сильная засуха и еще один град, последовавший за ней, прикончили посевы кукурузы. Ну, а хлопок, чудом ухитрившийся уцелеть во всех этих передрягах, пал под натиском стаи саранчи, за одну ночь сожравшей всё подчистую.

Оставалось только сидеть на крыльце, клясться, что с земледелием покончено навсегда, и горячо благодарить судьбу за то, что эти земли, обильно политые потом Брилла, принадлежат не ему, а тот, кто молод и силен, кому не в новинку седло и лассо, не останется без пропитания на необъятных холмистых просторах Запада.

Очнувшись от мрачных раздумий, Брилл увидел ближайшего из соседей, Хуана Лопеса, молчаливого старого мексиканца, жившего в крохотной хижине сразу за холмом по ту сторону ручья и зарабатывавшего на жизнь расчисткой и раскорчевкой земельных участков. В тот день он расчищал полоску земли на соседней ферме и, возвращаясь домой, срезал путь через пастбище Брилла.

Брилл лениво наблюдал, как Лопес поднырнул под ограждение из колючей проволоки и поплелся по тропинке, протоптанной в невысокой иссохшей траве. На нынешнем месте он работал уже больше месяца, рубя неподатливые мескитовые деревья и выкорчевывая из земли их невероятно длинные корни, и каждый день возвращался домой одним и тем же путем. Наблюдая за ним, Брилл заметил, что он далеко отклонился от прямого пути – похоже, чтобы обогнуть невысокий округлый холмик, слегка возвышавшийся над пастбищем. Лопес явно старался держаться от этого холмика подальше, и Бриллу вспомнилось, что старик-мексиканец точно так же обходил этот холмик стороной каждый день. Вспомнилось и кое-что еще: проходя мимо холмика, Лопес неизменно ускорял шаг, а домой возвращался до заката, хотя обычно мексиканцы начинали работу с первыми лучами солнца и трудились дотемна – особенно на раскорчевке, где платили не поденно, а с акра.

Бриллу сделалось любопытно. Он поднялся, помахал плетущемуся по тропинке мексиканцу и, не торопясь, двинулся вниз по склону, на котором стояла его хижина.

– Эй, Лопес, погоди-ка минутку! – крикнул он.

Лопес оглянулся и неохотно остановился, дожидаясь приближения белого.

– Лопес, – лениво протянул Брилл, – не мое, конечно, дело, просто хочу спросить: отчего ты всегда обходишь этот старый индейский курган чуть не за полмили?

– Но сабэ[52], – коротко буркнул в ответ Лопес.

– Врешь, врешь, – добродушно возразил Брилл. – Ты же грамотный человек, и по-английски говоришь не хуже моего. В чем дело? Думаешь, там привидения, или что-то вроде того?

Брилл знал испанский – мог и говорить и даже читать, но, подобно большинству белых англосаксов, предпочитал родной язык.

Лопес пожал плечами.

– Нехорошее место, но буэно, – пробормотал он, отведя взгляд в сторону. – Что спрятано – пусть там и остается.

Брилл знал о суеверном страхе неучей-мексиканцев перед курганами, встречавшимися там и сям по всему Юго-западу, реликвиями забытого прошлого, хранящими в себе истлевшие кости вождей и воинов исчезнувшей расы.

– Что, привидений боишься? – поддел он старика. – Вздор! Это же индейский курган. А те индейцы померли так давно, что от них и призраков уже не осталось!

– Лучше не тревожить то, что лежит в земле, – проворчал в ответ Лопес.

– Чушь, – отрезал Брилл. – Как-то в округе Пало-Пинто мы с ребятами раскопали один такой курган. Нашли только кости, бусы, кремневые наконечники и прочий хлам. Потом я долго таскал с собой несколько зубов, пока не потерял где-то, и никакие призраки меня не преследовали.

– Индейцы? – неожиданно фыркнул Лопес. – Кто говорит об индейцах? В этих землях жили не только индейцы. В старые времена здесь творилось много странных вещей. Я слышал сказания моего народа, передававшиеся от поколения к поколению. А мой народ пришел сюда задолго до вашего, сеньор Брилл!

– Да, тут ты прав, – признал Стив. – Конечно, первыми белыми в этих краях были испанцы. Я слышал, неподалеку отсюда проходил Коронадо[53], и экспедиция Эрнандо де Эстрады тоже побывала здесь – давным-давно, уж и не знаю, сколько лет назад.

– В тысяча пятьсот сорок пятом, – сказал Лопес. – Они стояли лагерем вон там, где сейчас ваш кораль.

Брилл оглянулся в сторону огороженного жердями кораля, в котором обитали его верховой мустанг, пара рабочих лошадей да худосочная коровенка.

– Откуда ты все это знаешь? – с любопытством спросил он.

– Один из моих пращуров шел с де Эстрадой, – объяснил Лопес. – Порфирио Лопес, солдат. Он поведал об этой экспедиции своему сыну, а тот – своему, и так его рассказ дошел до меня. Но у меня нет сына, и мне некому передать эту повесть.

– Даже не думал, что у тебя столь обширные знакомства, – сказал Брилл. – Может, ты знаешь что-нибудь и о золоте, по слухам, спрятанном де Эстрадой где-то в этих местах?

– Не было у них никакого золота, – проворчал Лопес. – Солдаты де Эстрады несли с собой лишь оружие, с боем пробивались сквозь враждебные земли – и многие из них оставили на пути свои кости. А позже, многие годы спустя, в нескольких милях отсюда команчи напали на караван мулов, шедший из Санта-Фе. Им пришлось спрятать груз золота и спасаться бегством. Вот две легенды и смешались воедино. Но даже этого золота здесь больше нет: гринго, охотники на буйволов, отыскали его и выкопали.

Брилл рассеянно кивнул. Он почти не слышал слов старика. На всем североамериканском континенте не набралось бы столько сказок о потерянных или зарытых в землю сокровищах, как здесь, на Юго-западе. В старые времена, когда испанцы владели золотыми и серебряными рудниками Нового света и контролировали богатые пушные промыслы Запада, несметные богатства перевозились туда и обратно через холмы и равнины Техаса и Нью-Мексико, и память об этих богатствах до сих пор сохранилась в виде преданий о золотых кладах. И в голову Брилла забрела безумная мысль, порожденная неудачей и надвигавшейся нищетой.

– Что ж, ладно, – сказал он вслух. – Заняться мне все равно нечем. Пожалуй, раскопаю-ка я этот старый курган и погляжу, что там.

Это простое сообщение подействовало на Лопеса самым потрясающим образом. Он сжался, его смуглое лицо сделалось пепельно-серым; сверкнув карими глазами, он умоляюще воздел руки к небесам.

– О, диос! Нет! – вскричал он. – Не делайте этого, сеньор Брилл! Он проклят! Дед рассказывал мне…

– Что рассказывал? – спросил Брилл, не дождавшись продолжения.

Но Лопес угрюмо молчал.

– Об этом нельзя говорить, – наконец пробормотал он. – Я дал клятву хранить молчание. Только старшему сыну я мог бы поведать обо всем. Вы уж поверьте мне на слово: лучше собственными руками перерезать себе глотку, чем соваться в этот проклятый курган.

– Ну что ж, – сказал Брилл, слегка раздраженный суеверностью мексиканца, – если уж все настолько серьезно, так почему бы не рассказать, в чем дело? Дай мне логическое объяснение: отчего этот курган нельзя трогать?

– Но я не могу говорить! – в отчаянии воскликнул мексиканец. – Я все понимаю! Но я поклялся хранить молчание на святом распятии, как все мужчины в моей семье. Это такое темное дело, что, даже заговорив о нем, рискуешь обречь душу на вечные муки! Расскажи я вам об этом – и ваша душа могла бы расстаться с телом. Но я дал клятву, а сына у меня нет, и потому я обречен молчать вовеки.

– О-о, ну что ж, – саркастически сказал Брилл, – раз обречен молчать, так, может, напишешь?

Лопес вздрогнул от неожиданности и, к немалому удивлению Стива, тут же вскричал:

– Верно! Благодарение господу, один добрый священник еще в детстве выучил меня грамоте. А в клятве об этом не было ни слова – я клялся только молчать. Я напишу для вас обо всем, только обещайте не рассказывать об этом после и сжечь бумаги, как только прочтете.

– Будь уверен, – ответил Брилл, чтобы успокоить старика.

Мексиканец облегченно вздохнул.

– Буэно! Сейчас же пойду домой и напишу обо всем. А завтра, по пути на работу, занесу вам бумаги, и вы поймете, отчего никто не должен вскрывать этот проклятый курган.

С этими словами Лопес заторопился домой. Согбенные плечи старика раскачивались на ходу от непривычной спешки. Ухмыльнувшись ему вслед, Стив пожал плечами и направился к собственной хижине, но на полпути остановился и пригляделся к невысокому, округлому, поросшему травой бугорку. Должно быть, это и вправду была индейская могила – судя по правильности формы и сходству с теми индейскими могилами, что ему доводилось видеть прежде. Брилл нахмурился. Что могло связывать меж собой этот таинственный холмик и воинственного пращура Хуана Лопеса?

Брилл еще раз взглянул вслед удалявшемуся старику. Между его пастбищем и невысоким пологим холмом, за которым стояла хижина Лопеса, лежала неглубокая низинка, разделенная руслом почти пересохшего ручья, окаймленным зарослями деревьев и кустарника. Старый мексиканец скрылся среди деревьев, росших вдоль русла ручья, и Брилл принял решение.

Поспешно поднявшись к себе, он прошел к сарайчику на задах своей хижины и вооружился киркой и лопатой. Солнце еще не село, и Брилл был уверен, что до наступления темноты успеет раскопать курган достаточно, чтобы понять, что там, внизу. А не успеет – можно зажечь фонарь. Как и многие ему подобные, Стив жил, повинуясь велениям души, и сейчас душа требовала раскопать этот таинственный бугорок и посмотреть, что под ним спрятано. На ум, подхлестнутые уклончивостью Лопеса, вновь пришли мысли о несметных сокровищах.

В конце концов, что, если эта заросшая травой куча земли вправду скрывает богатства – девственную руду из давно забытых шахт или испанское золото старой чеканки? Неужто не может оказаться, что это мушкетеры де Эстрады не смогли унести сокровища и завалили их землей – в виде индейского кургана, чтобы одурачить тех, кто будет искать? А знал ли об этом старый Лопес? Неудивительно, если, даже зная о сокровищах, старик-мексиканец не тронул их и пальцем. Под властью жутких суеверных страхов он вполне мог предпочесть полуголодную жизнь и тяжкий труд риску навлечь на себя гнев неведомых призраков или демонов – ведь мексиканцы свято верят, будто золотые клады несут на себе проклятье, и для этого кургана наверняка тоже придумали что-нибудь исключительно роковое. Но чем могут индейско-католические черти напугать англосаксонского протестанта, терзаемого демонами засухи, бурь и неурожая?

Стив взялся за работу с характерным для своей породы безудержным энтузиазмом. Задача оказалась нелегкой: земля, перемешанная с булыжниками и галькой, насквозь пропеченная солнцем, оказалась твердой, как железо. Брилл обливался потом, кряхтел от натуги, но лихорадка кладоискательства придавала ему сил. Стряхнув пот со лба, он вновь брался за кирку, и слежавшаяся земля трескалась, крошась под могучими ударами.

Солнце скрылось за горизонтом, но он продолжал копать и в долгих туманных летних сумерках, позабыв и о времени и о пространстве. Вскоре в земле начали попадаться следы древесного угля, и он мало-помалу начал приходить к убеждению, что это действительно индейская могила. Древние люди, насыпавшие эти курганы, на какой-то стадии строительства не по одному дню жгли на них костры. Во всех курганах, какие Стиву доводилось раскапывать, недалеко от поверхности начинался толстый слой древесного угля. Но здесь древесный уголь не лежал ровным слоем, а был смешан с землей…

Мысль о зарытом испанцами кладе померкла, но он не сдавался. Как знать? Может, тот странный народец, ныне названный Строителями Курганов, тоже владел сокровищами и имел обычай класть их в могилы?

Кирка лязгнула о металл, и Стив испустил ликующий вопль. Подхватив кусочек металла, он поднес его поближе к глазам, пригляделся… Изъеденный ржой металл был не толще бумажного листа, но он сразу же понял, что это – колесико шпоры, несомненно, испанской, с длинными острыми шипами. Стив замер, совершенно сбитый с толку. Курган, судя по явным приметам туземной работы, насыпали вовсе не испанцы. Так как же здесь, глубоко в слежавшейся земле, оказалась эта реликвия испанских кабальеро?

Брилл покачал головой и вновь взялся за дело. Он знал: если это и вправду туземная могила, в центре кургана должна обнаружиться тесная усыпальница, сложенная из тяжелых камней, внутри – кости покойного вождя, над которым насыпали курган, а сверху – останки принесенных в жертву. И действительно – не успела сгуститься темнота, как кирка наткнулась на что-то твердое, неподатливое, точно гранит. Осмотр – на взгляд и на ощупь – показал, что впереди сплошная, грубо отесанная каменная плита. Несомненно, она закрывала вход в усыпальницу. Расколоть ее – не стоило и пытаться. Брилл начал откапывать плиту, освобождая ее углы от земли и щебня, пока не почувствовал, что сможет открыть усыпальницу, попросту поддев плиту киркой да поднажав.

Только теперь он осознал, что уже совсем стемнело. Тонкий серпик новой луны почти не давал света, все вокруг погрузилось во мрак. Из кораля доносился мерный хруст кукурузы на зубах утомленных животных. Коротко всхрапнул его мустанг. В тени деревьев над узким извилистым ручьем зловеще закричал козодой. Брилл неохотно выпрямился. Пожалуй, стоило сходить за фонарем и продолжать раскопки при свете.

Но тут ему пришло в голову, что плиту вполне можно отвалить и заглянуть в усыпальницу, осветив ее спичкой. Он полез было в карман, но тут же замер на месте. Что это? Может, почудилось? Что за тихий зловещий шорох там, за каменной плитой? Змеи! Несомненно, где-то у подножия кургана имелась змеиная нора, и там, в усыпальнице, могла оказаться дюжина огромных гремучих змей с ромбами вдоль спины, только и ждущих, чтобы он сунул туда руку. От этой мысли Стив вздрогнул и попятился прочь из выкопанной ямы.

Нет, вслепую соваться внутрь не годилось. Тем более, что последние несколько минут из-за плиты, сквозь щели, сочилась тошнотворная вонь – хотя, следовало признать, она свидетельствовала о наличии змей не более, чем любой другой зловещий запах. Из-за плиты воняло, будто из склепа – без сомнения, то были газы, образовавшиеся в обители смерти, опасные для живых.

Досадно, но ничего не попишешь. Сгорая от нетерпения, Стив бросил кирку и вернулся в дом. Войдя в темную комнату, он чиркнул спичкой и снял с вбитого в стену гвоздя фонарь. Встряхнув его и с удовлетворением обнаружив, что керосина в нем – почти по горлышко, он зажег фонарь и вновь двинулся к кургану. Нетерпение гнало вперед, не позволяя задержаться даже затем, чтоб наскоро перекусить. Раскопки интриговали его сами по себе, как всякого человека, не лишенного воображения, а найденная испанская шпора не на шутку раззадорила любопытство.

Фонарь качался в такт быстрым шагам. Впереди и позади плясали длинные причудливые тени. Представив себе, что скажет и сделает Лопес назавтра, обнаружив свой заветный курган вскрытым, Стив усмехнулся. Пожалуй, хорошо, что он взялся за дело, не откладывая. Узнай об этом Лопес – чего доброго, попробовал бы помешать.

В сонной тиши летней ночи Брилл дошел до кургана, поднял фонарь повыше – и растерянно выругался. Луч фонаря осветил выкопанную яму, кирку и лопату, мирно лежавшие там, где он бросил их – и черный зияющий лаз! Тяжелая каменная плита лежала на дне ямы, словно кто-то небрежно оттолкнул ее в сторону. Стив с опаской выставил фонарь вперед и заглянул в тесную пещерку усыпальницы, сам не зная, что ожидает увидеть. Внутри не оказалось ничего, кроме голых стенок длинной и узкой камеры, где как раз поместилось бы тело человека, сложенных из грубо отесанных каменных блоков, ловко и надежно подогнанных один к другому.

– Лопес! – в ярости воскликнул Стив. – Ах ты, подлый койот! Должно быть, он следил за мной, а стоило мне уйти за фонарем, прокрался сюда, отвалил камень и забрал все, что там было. Ну, разрази гром его грязную шкуру, я ему покажу!

Он злобно дунул на огонек, погасив фонарь, устремил взгляд в темноту, на ту сторону неглубокой, поросшей кустарником низинки – и застыл без движения. На склоне холма, за которым стояла хижина Лопеса, мелькнула тень. Серпик луны был совсем тонок, свет его – тускл, игра теней сбивала с толку. Но взгляд Стива, отточенный солнцем и ветрами пустошей, был остр, и он сумел разглядеть какое-то двуногое существо, быстро скрывшееся за заросшим мескитом холмом.

– Удирает в свою халупу! – прорычал Брилл. – Ну, точно: спер что-то, иначе не бежал бы со всех ног.

Брилл сглотнул. Его вдруг, непонятно отчего, охватил странный трепет. Что же такого необычного было в вороватом старом латиносе, бегущем с добычей домой? Казалось, темная фигура двигалась как-то странно – неслась длинными, бесшумными скачками. Но Брилл отмахнулся от этой мысли. Что тут странного? Должно быть, коренастый Хуан Лопес очень спешит, раз уж так скачет на старости лет.

– Что бы он ни нашел, оно принадлежит мне не меньше, чем ему, – сказал Брилл, стараясь отвлечься от странностей в беге темной фигуры. – Эта земля у меня в аренде, и копал тоже я. Вот проклятье, черт его раздери! Неудивительно, что он наговорил тут всякого. Хотел, чтобы я не совался в курган и все досталось ему. Странно, что он не выкопал клад давным-давно. Но кто их разберет, этих латиносов…

Обдумывая все это, Брилл зашагал вниз, через пастбище, к ручью. Войдя в тень деревьев и густых кустов, он пересек пересохшее русло, мимоходом отметив, что во тьме не слышно ни криков козодоя, ни совиного уханья. Воздух пронизывала напряженность, ночь будто чего-то ждала, вслушивалась в шаги Стива, и от этого становилось неуютно. Сумрак над руслом ручья казался слишком густым, слишком бездыханным. Стив пожалел, что задул взятый с собой фонарь, и крепко, точно рукоять боевого топора, стиснул черенок кирки, порадовавшись, что не забыл прихватить ее. Захотелось свистнуть – просто затем, чтоб разогнать тишину, но Стив негромко выругался и отбросил эту мысль. Однако он очень обрадовался, оказавшись, наконец, на невысоком противоположном берегу, в свете звезд.

Поднявшись на холм, он взглянул вниз, на прогалину в мескитовых зарослях, где стояла убогая хижина Лопеса. В единственном окошке горел свет.

– Похоже, собирает пожитки в дорогу, – проворчал Стив. – О! Что за…

Страшный вопль, прорезавший тишину, заставил его покачнуться, точно от удара. Захотелось зажать уши, только бы не слышать этого ужасного крика, перешедшего в невыносимый визг и оборвавшегося с отвратительным горловым клекотом.

Все тело Стива покрылось холодным потом. Сорвавшись с места, он со всех ног помчался вниз по склону.

– Бог ты мой! – выдохнул он на бегу. – Лопес? Или кто это там?

В хижине явно творилось нечто ужасное, но Стив был полон решимости выяснить, что стряслось, окажись там хоть сам Сатана. Прибавив скорости, он еще крепче стиснул черенок кирки. «Бродяги какие-нибудь, пришлые, – подумал Стив, разом забыв о своем гневе. – Убивают Лопеса ради добра, что он стащил из кургана. Ну что ж, пусть Лопес и вор – кто бы там ни напал на старого пройдоху, ему придется туго».

Он добежал до прогалины, и тут свет в окошке хижины погас. С разбегу врезавшись в ствол мескита, Стив закряхтел от удара и боли в разодранных колючками ладонях. Он отскочил от дерева, со всхлипом выругался и бросился к хижине, собираясь с духом перед встречей с неизвестностью – от жуткого крика в ночной тишине и от вида мелькнувшей в окне тени волосы его встали дыбом.

Толкнув единственную дверь хижины, Брилл обнаружил, что она заперта на засов. Тогда он окликнул Лопеса, но ответа не последовало. Не было, однако, внутри и полной тишины. Из-за двери донесся странный глухой звук, тут же стихший, стоило Бриллу обрушить на дверь кирку. Тонкие доски треснули, дверь раскололась, и Брилл ворвался в темную хижину, яростно сверкая глазами и занося кирку для сокрушительного удара. Но нет – звук, всколыхнувший мрачную тишину, не повторился, и ничто не шевельнулось во тьме, хотя буйное воображение Брилла вмиг наводнило темные углы хижины самыми разными ужасами.

Мокрыми от пота пальцами он отыскал спичку и чиркнул ею. В хижине не было никого, кроме него и Лопеса – старого Лопеса, замертво лежавшего на полу. Руки его были раскинуты в стороны, точно у распятого Христа, челюсть по-идиотски отвисла, широко распахнутые глаза были полны невыносимого ужаса. Единственное окно было распахнуто настежь, демонстрируя, как убийце удалось уйти – а может, и проникнуть внутрь. Подойдя к окну, Брилл осторожно выглянул наружу, но не увидел ничего – лишь склон холма с одной стороны да прогалину в зарослях мескита с другой. Он вгляделся в темноту. Что это – не движение ли среди путаницы теней мескитов и чапарреля[54]? Или неясная фигура, мелькнувшая в зарослях – лишь плод его воображения?

Спичка догорела до самых пальцев. Отвернувшись от окна, он засветил старую керосиновую лампу, стоявшую на грубо сколоченном столе – и выругался, поспешно отдернув руку. Стекло лампы был раскалено так, будто она горела не один час.

С неохотой он повернулся к мертвому телу на полу. Какая бы смерть ни постигла Лопеса, она была ужасна, но, с опаской осмотрев и ощупав тело, Брилл не нашел ничего – ни следа от удара ножом или дубинкой. Стоп. Откуда это кровь на пальцах? Приглядевшись, Брилл обнаружил на горле Лопеса три или четыре крохотных ранки, из которых медленно сочилась кровь. Вначале он решил, что ранки оставлены стилетом – тонким округлым клинком без режущих кромок, но тут же покачал головой. Ему доводилось видеть оставленные стилетом раны – шрам от одной из таких имелся и на его собственном теле. А эти раны больше напоминали звериный укус – след острых клыков.

Однако Бриллу не верилось, что они достаточно глубоки, чтобы повлечь за собою смерть, да и крови из них вытекло совсем немного. В темных глубинах сознания зародились отвратительные, мрачные мысли: похоже, Лопес умер от страха, а ранки были нанесены в то же время – в самый миг смерти или же сразу после.

Тут Стив заметил кое-что еще – пожелтевшие листки бумаги, исписанные корявым почерком старого мексиканца, разбросанные по полу. Ну да, он же говорил, что напишет о проклятии древнего кургана! Исписанные страницы, огрызок карандаша на полу, раскаленное стекло лампы – все эти свидетельства яснее слов рассказывали о том, что мексиканец провел за грубо остроганным столом, с карандашом в руке, не один час. Выходит, это не он забрался в древнюю усыпальницу и стащил ее содержимое? Но кто же тогда, во имя господа? Кто – или что – на глазах Брилла скачками неслось от кургана к хижине старика?

Оставалось только одно – седлать мустанга, ехать за десять миль, в Койот Уэллс, и сообщить об убийстве шерифу.

Брилл собрал с пола листки бумаги. Последний из них был зажат в мертвых пальцах Лопеса, и высвободить его удалось не без труда. Повернувшись, чтобы задуть лампу, он помедлил – и тут же выругал себя за ползучий страх, прятавшийся глубоко на задворках сознания, страх перед тенью, мелькнувшей в окне за миг до того, как в хижине погас свет. Несомненно, то была длинная рука убийцы, тянувшаяся к лампе, чтобы погасить ее. Что же такого ненормального, нечеловеческого было в этой картине, хоть и искаженной игрой теней в тусклом свете лампы? Как некоторые силятся вспомнить подробности кошмарного сна, Стив напряг память в поисках ясной причины, объяснившей бы, отчего мимолетное видение напугало его так, что он налетел на дерево, и почему даже смутное воспоминание о нем вгоняет в холодный пот.

Выругавшись для храбрости, он зажег фонарь, задул лампу на грубо сколоченном столе и решительно двинулся в путь, сжимая в руке кирку, как оружие. В конце концов, с чего так волноваться из-за странностей в этом подлом убийстве? Да, подобные преступления отвратительны, но вполне обычны – особенно среди мексиканцев, способных лелеять кровную вражду десятками лет.

Но, выйдя в безмолвную звездную ночь, он резко остановился. Из-за ручья донесся рвущий душу визг – ржание насмерть перепуганной лошади – и бешеный, быстро удаляющийся цокот копыт. Брилл злобно, растерянно выругался. Что это – среди холмов завелась пантера? Может, эта огромная кошка и убила старого Лопеса? Тогда почему на теле жертвы не осталось следов ее жутких когтей? И кто погасил свет в хижине?

Раздумывая об этом, Брилл быстро бежал к ручью – какой же ковбой легко воспримет разбежавшуюся скотину? Но, стоило ему оказаться в тени деревьев над руслом ручья, во рту отчего-то пересохло. Сглотнув раз-другой, он поднял фонарь повыше. Казалось, крохотный огонек во мраке только подчеркивает непроглядно-черную темень вокруг. Мысли путались в голове. Отчего-то подумалось, что эти земли, такие новые для англосаксов, на самом деле невероятно стары. Вскрытый, оскверненный курган безмолвно свидетельствовал, что люди жили здесь с незапамятных времен… Внезапно из ночной темноты, от холмов и от зарослей повеяло жуткой древностью. Многие поколения жили и умерли здесь задолго до того, как предки Брилла хотя бы услышали об этой земле. И, несомненно, здесь, в ночи, в тени деревьев над этим самым ручьем, многие и многие души расстались с телом самым мрачным образом… С этими мыслями Брилл ускорил шаг, спеша миновать густые заросли над ручьем.

Выйдя из тени деревьев и оказавшись на своем берегу, он облегченно вздохнул. Поспешно поднявшись к коралю, он поднял фонарь и осмотрелся. Кораль был пуст – исчезла даже смирная коровенка. Жерди ограды валялись на земле. Значит, тут не обошлось без рук человека… Дело принимало новый зловещий оборот. Кому-то очень не хотелось, чтобы Брилл добрался до Койот Уэллс в эту ночь. Это значило, что убийца собрался бежать и хотел обеспечить себе хорошую фору перед служителями закона, а не то… Брилл криво улыбнулся. Издали, из-за зарослей мескита, еще доносился удалявшийся топот бегущих лошадей. Что, черт возьми, могло их так напугать? Холодный коготок страха скользнул вдоль спины, вызвав невольную дрожь.

Стив направился к дому, но не стал входить внутрь без оглядки. Крадучись, он обошел дом кругом, с содроганием заглядывая в темные окна, до боли вслушиваясь в ночную тишь – не выдаст ли скрип или шорох затаившегося убийцу. В конце концов он отважился войти. С силой толкнув дверь, Стив шарахнул ею о стену, чтобы проверить, не прячется ли кто за ней, поднял фонарь и шагнул внутрь. Сердце бешено забилось в груди, пальцы стиснули черенок кирки, страх смешался с кипучей яростью. Но душегуб не прыгнул на него из темноты, и осторожный осмотр хижины не принес ничего.

Облегченно вздохнув, Брилл запер двери, затворил окна и зажег старую керосиновую лампу. Вспомнив остекленевший взгляд старого Лопеса, так и оставшегося лежать в одинокой хижине за ручьем, он поежился, вздрогнул, но даже не подумал отправиться в город пешком среди ночи.

Он вынул из тайника старый надежный «кольт» сорок пятого калибра, крутанул отливавший синевой стальной барабан и мрачно усмехнулся. Может, убийца не намерен оставлять в живых ни одного свидетеля своего преступления? Что ж, пусть приходит! Он ему (а хоть и им!) покажет, что молодой ковбой с шестизарядным «кольтом» – совсем не то, что старый безоружный мексиканец…

Тут Брилл вспомнил о найденных в хижине бумагах. Убедившись, что не окажется перед окном, сквозь которое внутрь в любой момент может влететь пуля, он сел к столу и начал читать, не забывая прислушиваться, не крадется ли кто снаружи.

Он вчитывался в кривые разнокалиберные буквы, выведенные рукой старого мексиканца, и с каждой новой строкой холодный ужас все сильнее и сильнее охватывал его душу. То была повесть о страхе – передававшаяся из поколения в поколение повесть древних времен.

Брилл читал о странствиях кабальеро Эрнандо де Эстрады и его латников-пикинеров, бросивших вызов чужим, неизведанным пустыням Юго-запада. Вначале, как гласила рукопись, их было сорок с небольшим – солдат, слуг и господ. Их вел капитан де Эстрада, при нем был священник, молодой Хуан Завилья, и дон Сантьяго де Вальдес – таинственный дворянин, снятый с корабля, беспомощно дрейфовавшего в Карибском море. По его собственным словам, всех прочих пассажиров и всю команду сгубила чума, и он был вынужден выкинуть трупы за борт. Де Эстрада взял его на борт судна, везшего их экспедицию из Испании в Новый свет, и де Вальдес присоединился к отряду первопроходцев.

Брилл прочел об их странствиях, описанных неуклюжим слогом старого Лопеса так, как рассказывали эту историю его мексиканские предки на протяжении трех сотен лет. Скупые слова едва ли могли передать все ужасы тягот, с которыми пришлось столкнуться путешественникам. Засуха, жажда, наводнения, песчаные бури, копья враждебных краснокожих… Но не об этих опасностях повествовал старый Лопес – неведомый ужас постиг одинокий караван среди бескрайних диких земель. Люди таинственно гибли один за другим, но никто не знал, кто убийца. Страх и черные подозрения, будто червь, разъедали экспедицию изнутри, и командир не знал, что и думать. Ясно было одно: в отряде завелся демон в облике человека.

Люди начали сторониться друг друга, растягивать строй на марше, и их взаимные подозрения, заставлявшие искать безопасности в одиночестве, только играли на руку демону. Остатки экспедиции с трудом пробивались сквозь дикие земли – заблудшие, сбитые с толку, беспомощные – но незримый ужас неотступно следовал за ними по пятам, охотясь на отставших от колонны, на задремавших часовых, на спящих… И на горле каждой из жертв оставались следы острых клыков – кровь из ее жил была высосана досуха, и все понимали, с каким злом им пришлось столкнуться. Люди брели сквозь глушь, призывая на помощь святых или богохульствуя в ужасе, отчаянно боролись со сном, пока не падали от изнеможения, и тогда сон одолевал их, неся с собой ужас и смерть.

Подозрения пали на чернокожего раба, огромного роста людоеда из Калабара[55]. Его заковали в цепи. Однако за остальными погибшими последовал молодой Хуан Завилья, а за ним и священник. Но священник не был захвачен врасплох. Он пытался отбиться от злобной твари и прожил достаточно долго, чтобы назвать де Эстраде имя демона. Брилл с содроганием, широко распахнув глаза от ужаса, читал:

«…И де Эстрада понял, что добрый священник не ошибся, и убийцей был дон Сантьяго де Вальдес, вампир, ходячий мертвец, кормившийся кровью живых. Де Эстраде тут же пришел на ум некий нечестивый дворянин, что еще со времен мавров скрывался в горах Кастилии и питался кровью беззащитных жертв, сообщавшей ему ужасное бессмертие. Наконец он был вынужден бежать, и скрылся неизвестно куда. Очевидно, это и был дон Сантьяго: он бежал из Испании на корабле, и теперь де Эстрада знал, что люди на том корабле умерли не от чумы, как говорил демон, но от клыков вампира.

Де Эстрада, чернокожий раб и несколько уцелевших солдат отправились на поиски и нашли вампира. Тот спал, точно зверь, в кустах чапарреля, досыта упившись кровью последней жертвы. Теперь-то мы хорошо знаем, что вампир, подобно огромным змеям, насытившись, засыпает глубоким сном, и тогда его можно схватить без всякой опасности. Но де Эстрада растерялся, не зная, как разделаться с чудовищем. Как убить того, кто уже мертв? Ведь вампир есть человек, давным-давно умерший, но восставший из мертвых, превратившийся в нежить благодаря какому-то нечестивому колдовству.

Солдаты советовали кабальеро вбить в сердце демона кол, обезглавить его и прочесть над ним слова святой молитвы, отчего мертвое тело должно обратиться в прах. Но священник был мертв, и де Эстрада опасался, что чудовище может проснуться раньше, чем все будет кончено.

Посему они окружили дона Сантьяго, осторожно подняли его и отнесли к старому индейскому кургану неподалеку. Разрыв курган, они выкинули из усыпальницы найденные внутри кости, сунули вампира внутрь и закопали курган – пусть покоится там до Судного дня.

С тех пор место это проклято, и лучше бы я умер с голоду до того, как пришел в эти места в поисках работы – ведь я знал об этой земле, и о ручье, и об ужасной тайне кургана с детства. Теперь вы сами видите, сеньор Брилл, отчего нельзя раскапывать этот курган и тревожить демо…»

На этом рукопись обрывалась, заканчиваясь длинным штрихом – таким резким, что грифель разорвал смятую бумагу.

Брилл встал. Сердце его бешено билось, кровь отхлынула от лица, язык примерз к нёбу.

– Так вот откуда взялась эта шпора, – откашлявшись, проговорил он. – Один из этих самых испанцев обронил, пока копал. А я мог бы и догадаться, что курган был раскопан до меня, увидев уголь, смешанный с землей… но, господи боже…

Он сжался от ужаса, представив себе все эти жуткие картины – бессмертный монстр пробуждается во мраке могилы, отпихивает камень, освобожденный киркой невежды; черная тень огромными прыжками несется по склону холма к свету, указывающему, где искать жертву; уродливая длинная рука мелькает в тускло освещенном окне…

– Но это же безумие! – выдохнул он. – Лопес просто спятил! Вампиров ведь не бывает! Будь это вправду вампир, почему он прежде не добрался до меня? Разве что хотел разведать все вокруг, прежде, чем напасть… А, дьявол! Все это бред…

Но тут слова застыли у него в горле. За окном показалось лицо. Губы на лице шевелились, не издавая ни звука, пронзительный ледяной взгляд, казалось, проникал в самую душу. Из горла рванулся наружу визг, и жуткое видение исчезло. Но воздух наполнился зловонием – тем самым, что витало над древним курганом. Дверь скрипнула, медленно подаваясь внутрь. Брилл попятился назад и прижался спиной к стене, сжимая в трясущихся пальцах рукоять револьвера. Ему и в голову не пришло выстрелить сквозь дверь. В охваченном паникой мозгу осталась лишь одна мысль: только эти тонкие доски отделяют его от ужаса, порожденного утробой ночи, мрака и черных бездн прошлого. От страха глаза его едва не вылезли вон из орбит: скобы засова застонали, под натиском снаружи дверь вновь подалась внутрь…

…и распахнулась с оглушительным грохотом. На этот раз Брилл не смог даже вскрикнуть: язык его будто примерз к зубам. Перед остекленевшими от страха глазами возникла высокая, похожая на стервятника фигура. Ледяные глаза, длинные черные ногти, заплесневелые, невероятно древние одежды – высокий сапог со шпорой, широкополая шляпа со смятым пером, изорванный в клочья длинный плащ… Ужасная, отвратительная тварь из далекого прошлого подобралась, припала к земле в дверном проеме на фоне ночной темноты, и у Стива помутилось в голове. От жуткой фигуры веяло диким холодом, могильной плесенью и трупной гнилью. И тут ходячий мертвец бросился на живого, точно стервятник на добычу.

Брилл встретил врага выстрелом в упор. Полусгнившая ткань, прикрывавшая грудь твари, клочьями полетела в стороны. Вампир качнулся, подался назад под ударом тяжелой круглой свинцовой пули, но тут же оправился и с ужасающей быстротой кинулся вперед. Со сдавленным криком Брилл вжался спиной в стену. Револьвер выпал из обмякшей, точно тряпка, руки. Значит, легенды не врали: человеческое оружие тут бессильно, ибо может ли человек убить того, кто мертв уже многие сотни лет, будто простого смертного?

Но пальцы, сомкнувшиеся, точно когти, на горле, разбудили в юном ковбое безумную ярость. Подобно предкам, первым поселенцам, не отступавшим перед любыми, самыми головоломными напастями, Стив Брилл кинулся в бой с хладным трупом, явившимся погубить его жизнь и душу.

Подробностей этой ужасной битвы Брилл почти не запомнил. В памяти сохранился лишь полный хаос: он рычал, точно зверь, рвал, толкал, колотил; черные ногти, острые, будто когти пантеры, впивались в его тело, а острые зубы снова и снова лязгали у самого горла. Катаясь по комнате, путаясь в заплесневелых складках древнего плаща, круша нехитрую мебель, они били и рвали друг друга, и ярость вампира оказалась ничуть не ужаснее безрассудства обезумевшей от страха жертвы.

Сцепившись, оба врезались в стол. Стол перевернулся набок, и стоявшая на нем лампа разбилась об пол. Язычки пламени заплясали по стенам. Дождь жгучих брызг окатил Брилла, но тот, охваченный яростью боя, почти не почувствовал боли. Черные когти терзали его тело, ледяной взгляд нечеловеческих глаз пронзал душу, иссохшая плоть чудища под пальцами была тверда, как сухое дерево. Волны слепого безумия одна за другой накрывали Стива Брилла с головой. Он ревел от ярости и бил, бил, словно в кошмарном сне. Между тем пламя тянулось вверх. Вслед за стенами занялась и крыша.

Они продолжали кататься взад и вперед среди трескучих искр и пляшущих языков пламени, точно демон и смертный, сошедшиеся в поединке среди огненной бездны ада. Пожар разгорался, и Брилл собрал все силы, готовясь взорваться, будто вулкан, в последней безумной атаке. Он высвободился из вражеских рук, поднялся, задыхаясь и обливаясь кровью, без оглядки кинулся на нечестивую тварь и вцепился в нее так крепко, что даже вампиру оказалось не под силу разорвать его захват. Вскинув адское создание высоко над головой, он с маху обрушил тело врага поперек края перевернутого стола, будто ломая палку о колено. Что-то хрустнуло, как сломанная ветка. Вампир упал и скорчился на горящем полу в странной изломанной позе. Но конец ему еще не настал. Пылающий взгляд, устремленный на Брилла, был полон страшного ненасытного голода. Несмотря на переломанный хребет, тварь потянулась к нему, корчась, как издыхающая гадюка.

Хватая ртом воздух, протирая залитые кровью глаза, Брилл попятился прочь, нащупал дверной проем, слепо вывалился наружу – и побежал. Не разбирая дороги, он несся сквозь заросли мескита и чапарреля, как человек, чудом выбравшийся из адского пекла, пока не упал с ног от изнеможения. Оглянувшись, он увидел позади зарево бушующего пожара. Хвала господу, дом будет гореть, пока от дона Сантьяго де Вальдеса не останется даже костей, и пламя не сотрет его из людской памяти.