Кэл Рейнольдс переместил кусок жевательного табака в другой угол рта, косясь вдоль сизого ствола своего винчестера. Его размеренно работавшие челюсти прекратили движение, когда он нашел цель. Кэл замер неподвижно, его палец подцепил спусковой крючок. Треск выстрела раскатился грохочущим эхом среди холмов, и еще громче прозвучал ответный. Рейнольдс рухнул, распластавшись по земле и тихо ругаясь. От одного из камней недалеко от его головы откололась серая чешуйка; отрикошетившая пуля ушла в сторону. Рейнольдс невольно содрогнулся. Звук был смертоносным, как пение невидимой гремучей змеи.

Кэл осторожно приподнялся и выглянул между камней перед собой. На другой стороне заросшего мескитом и опунцией ровного пространства высилась куча валунов вроде той, за которой скорчился он. Над булыжниками вилась тонкая струйка белесого дыма. Острый взгляд Рейнольдса, привыкший к выжженным солнцем просторам, обнаружил среди камней тускло мерцающий кружок вороненой стали – дуло винтовки. И Кэл хорошо знал, кто держит ее в руках.

По меркам техасской вражды противостояние Кэла Рейнольдса и Исава Брилла было долгим. В горах Кентукки семейные войны могли растягиваться на поколения, но природные условия и нравы юго-запада не способствовали затяжным военным действиям. Здесь междоусобицы обычно заканчивались с пугающей быстротой и бесповоротностью. Местом действия были салуны, маленькие ковбойские городки или открытые пространства. Вместо того чтобы прятаться по кустам, тут предпочитали палить в упор из револьверов или обрезов, быстро разрешавших конфликт в пользу той или иной стороны.

Случай Кэла Рейнольдса и Исава Брилла был несколько необычен. Во-первых, вражда касалась только их самих, и ни друзья, ни родственники не имели к ней отношения. Никто, включая самих участников, не помнил, как началось это противостояние. Просто Рейнольдс знал, что ненавидел Брилла большую часть своей жизни, и тот отвечал взаимностью. Однажды по молодости они сшиблись с жестокостью и агрессией горных львов. Из той стычки Рейнольдс вышел со шрамом от удара ножа по ребрам, а Брилл – с поврежденным глазом. Но поединок ничего не решил. Вражда загнала их в патовую ситуацию, кровавую и безнадежную, и ни один не хотел обменяться рукопожатиями. Это было бы лицемерием, рожденным от цивилизованности, у которой кишка тонка драться до последнего. Мужчина, чувствовавший скользящее по ребрам лезвие вражеского ножа, или выцарапывающие глаза вражеские пальцы, или впечатывающийся в губы вражеский каблук, едва ли способен простить и забыть, вне зависимости от важности первоначального спора.

Так что Рейнольдс и Брилл до зрелых лет сохранили взаимную вражду, а так как они стали скотогонами на соперничающих фермах, всегда выходило так, что у них находились возможности продолжать свою междоусобицу. Рейнольдс крал скот у босса Брилла, и Брилл отвечал любезностью на любезность. Оба приходили в возмущение от применяемых противником уловок, но при этом каждый считал, что вправе уничтожить недруга любым возможным способом.

Однажды ночью Брилл застал Рейнольдса безоружным в салуне в Кау-Уэллс, и только позорное бегство через заднюю дверь, в то время как пули буквально кусали его за пятки, спасло скальп последнего.

В другой раз Рейнольдс, притаившийся в чапаррели, сумел с пятисот футов вышибить противника из седла, и если бы не появление обходчика, на этом их противостояние и завершилось бы. Но, опасаясь свидетеля, стрелок решил отказаться от намерения покинуть укрытие и прикладом винтовки вышибить раненому мозги. Брилл, обладавший такой же выдубленной солнцем кожей и железными мускулами, как и лонгхорны, которых он пас, оправился от ран и, едва став на ноги, отправился на охоту за тем, кто его подстрелил.

И вот, после всех нападений и стычек враги встретились среди пустынных холмов, где ничто не могло помешать их перестрелке. Больше часа они пролежали среди камней, стреляя в ответ на любой намек на движение. Ни один не попал в цель, хотя пули свистели в опасной близости.

В висках Рейнольдса бились раздражающие маленькие пульсики. Солнце палило нещадно, и рубашка Кэла пропиталась потом. Вокруг его головы вился гнус, лезший в глаза и заставлявший его злобно сквернословить. Влажные волосы липли к скальпу, от яркого солнца саднило глаза, а ствол винтовки под мозолистой ладонью стал горячим на ощупь. Правая нога Кэла постепенно затекала, и он осторожно переместил ее, выругавшись на звякнувшую шпору, хотя знал, что Брилл его не расслышит. Все эти неудобства только разжигали его гнев. Не рассуждая сознательно, он записывал все свои страдания на счет врага. Солнце нещадно било по его сомбреро, и мысли Рейнольдса немного путались. Среди камней было жарче, чем на сковороде в аду. Сухой язык Кэла пробежался по запекшимся губам.

Несмотря на всю царившую в мозгу Рейнольдса неразбериху, ненависть к Исаву Бриллу прожигала его насквозь. Она стала чем-то большим, чем просто чувство – навязчивой идеей, чудовищным инкубом. Он вздрагивал при треске Брилловой винтовки, но не от страха смерти, а потому что мысль о гибели от рук врага была столь невыносимо ужасающей, что погружала его мозг в пучину алой ярости. Он бы не колеблясь отдал жизнь, если бы смог послать Брилла в вечность хотя бы на три секунды раньше себя.

Кэл не анализировал эти чувства. У людей, живущих трудом своих рук, мало времени для самоанализа. Он осознавал свою ненависть к Исаву Бриллу не более, чем осознавал собственные руки и ноги. Она была его частью; больше, чем частью – она окутывала и поглощала его. Его разум и тело были не более чем ее материальными проявлениями. Он был ненавистью. Ненависть была его душой и телом. Инстинкты Рейнольдса, свободные от бездеятельных и обессиливающих оков искушенности и интеллектуальности, исходили из самого его примитивного естества. И из них кристаллизовалась почти материальная абстракция – ненависть настолько сильная, что ее не могла разрушить даже смерть; ненависть достаточно сильная, чтобы воплотиться сама в себе, без всякой нужды в каком-либо материальном основании.

В течение, быть может, четверти часа обе винтовки молчали. Как смертоносные гремучие змеи, свернувшиеся среди камней и впитывающие яд из солнечных лучей, противники лежали в ожидании возможности, играя в игру выносливости, дожидаясь, когда не выдержат чьи-то натянутые до предела нервы.

Не выдержал Исав Брилл. Его срыв не проявил себя в диком безумии или нервной вспышке – в нем слишком сильны были осторожные инстинкты этих диких земель. Но он внезапно приподнялся на локте и, выкрикнув проклятие, выстрелил в кучу камней, скрывавшую его врага. На мгновение были видны только верхняя часть его руки и плечо в синей рубахе. Но этого было достаточно. В одно краткое мгновение Кэл Рейнольдс нажал на спусковой крючок, и ужасный вопль сообщил, что его пуля нашла цель. И от прозвучавшей в этом крике животной боли разум и врожденные инстинкты были сметены безумным потоком яростной радости. Он не вскрикнул торжествующе и не вскочил на ноги, но его зубы обнажились в волчьей усмешке, и Кэл невольно поднял голову. Пробудившиеся инстинкты заставили снова опустить ее.

Но его сгубила случайность. Как раз когда он нырнул вниз, раздался треск ответного выстрела Брилла.

Кэл Рейнольдс этого не услышал, потому что одновременно со звуком что-то взорвалось внутри его черепа, погрузив его во тьму, на краткое мгновение пронизанную красными искрами.

Чернота длилась лишь мгновение. Кэл Рейнольдс свирепо огляделся вокруг, с лихорадочным изумлением понимая, что лежит на открытом пространстве. Выстрел заставил его выкатиться из-за булыжников, и в тот миг он понял, что попадание не было прямым. По случайности пуля отрикошетила от камня и, по-видимому, мимоходом оцарапала ему скальп. Это было не так важно. Важным было то, что он лежал на виду, где Исав Брилл мог нашпиговать его свинцом. Дикий взгляд Рейнольдса отыскал лежавшую рядом винтовку. Она упала на камень, упершись прикладом в землю и направив дуло вверх. Другой взгляд – и он увидел врага, стоявшего среди скрывавших его прежде камней.

Этим единственным взором Кэл Рейнольдс успел окинуть высокую мускулистую фигуру, разглядев ее во всех деталях: запятнанные брюки, провисшие от тяжести убранного в кобуру шестизарядника, ноги в поношенных кожаных сапогах; красная полоса на плече синей рубашки, по́том прилепленной к телу владельца; взъерошенные черные волосы, с которых на небритое лицо стекала испарина. Он уловил отблеск желтых, запятнанных табаком зубов, ощеренных в дикой усмешке. От винтовки в руках Брилла все еще поднимался дым.

Эти знакомые и ненавистные ему подробности выступили с потрясающей ясностью в то краткое мгновение, что Рейнольдс яростно боролся с невидимыми цепями, как будто приковавшими его к земле. Но стоило возникнуть мысли о параличе, который мог быть вызван скользящим ударом по голове, как стрелок, освободившись от неподвижности, откатился в сторону. Впрочем, «откатился» – неподходящее слово: Кэл будто моментально переместился к лежавшей на камне винтовке, не чувствуя даже собственных конечностей.

Упав за камень, он схватил оружие. Ему даже не пришлось его поднимать: винтовка легла таким образом, что была направлена прямо на приближавшегося человека.

Но странное поведение Исава Брилла заставило Рейнольдса остановиться. Вместо того чтобы выстрелить или прыгнуть обратно в укрытие, тот шел прямо на него, положив винтовку на сгиб локтя, со все той же мерзкой ухмылкой на небритой физиономии. Он что, спятил? Разве он не видит, что его противник снова поднялся, полный жизни, и целится из винтовки ему прямо в сердце? Брилл, казалось, смотрел не на Рейнольдса, но в сторону, на то место, где тот только что лежал.

Не пытаясь больше найти объяснения действиям своего врага, Кэл Рейнольдс нажал на спусковой крючок. Следом за сердитым рявканьем винтовки синий лоскут был вырван из широкой груди Брилла. Тот отшатнулся, разинув рот, и при взгляде на его лицо Рейнольдс вновь замер. Исав Брилл был из той породы, что сражается до последнего вздоха. Не приходилось сомневаться, что он погибнет, продолжая слепо жать на спусковой крючок, пока его не покинет последняя красная капля жизни. И все же свирепое торжество пропало с его лица вместе с треском выстрела, сменившись диким выражением ошеломленного удивления. Он не попытался поднять выскользнувшую из его рук винтовку или схватиться за рану. Необычным, ошеломленным и беспомощным движением вскинув руки, Брилл качнулся назад на медленно подгибавшихся ногах. На его лице застыло выражение глупого изумления, от всеобъемлющего ужаса которого Кэл содрогнулся.

Окрашивая влажную рубашку, меж открытыми губами хлынула кровь. И как дерево, качнувшись, рушится на землю, Исав Брилл грохнулся среди мескитовой травы и замер неподвижно.

Рейнольдс поднялся, оставив винтовку. Округлые, поросшие травами холмы поплыли в тумане у него перед глазами. Даже небо и сияющее солнце стали смутны и нереальны. Но его душа исполнилась дикого удовлетворения. Долгая вражда наконец закончилась, и неважно, был ли он сам смертельно ранен. Он отправил Исава Брилла в ад прежде себя.

И тут, когда его взгляд достиг места, куда он откатился после того, как в него попала пуля, Рейнольдс вздрогнул и выпучил глаза. Не чудится ли ему? Вон там в траве лежит мертвый Исав Брилл, но в нескольких футах от него распростерлось другое тело.

Окаменев от изумления, Рейнольдс впился глазами в мускулистую фигуру, нелепо раскинувшуюся возле камней. Тело лежало почти на боку, словно отброшенное судорогой, вытянув руки с согнутыми пальцами, будто слепо за что-то цепляясь. Коротко остриженные песчаного цвета волосы были заляпаны кровью, и из ужасной дыры в виске сочились мозги. Из угла рта тянулась тонкая струйка табачной слюны, пятнавшей пыльный шейный платок.

И пока он смотрел, кошмарное сходство стало очевидным. Он помнил ощущение от этих блестящих кожаных браслетов. С ужасающей уверенностью знал, чьи руки застегивали этот оружейный ремень. У него во рту все еще оставался резкий привкус табака.

В одно краткое мгновение он понял, что смотрит на собственное тело. И с осознанием пришло забвение.