Пока тенями полночь землю укрывает,

Такими страшными в их черноте,

Бог защитит, когда Иуда лобызает

Тебя устами мертвеца во тьме.

Старый Адам Фаррел лежал мертвым в доме, где в одиночестве прожил последние двадцать лет. У молчаливого и грубого отшельника не было друзей при жизни, и лишь двое мужчин проводили его в последний путь.

Доктор Стейн поднялся и поглядел из окна в сгущающиеся сумерки.

– Вы считаете, что сможете провести здесь ночь? – спросил он своего спутника.

Тот – его звали Фалред – согласился:

– Да, конечно. Полагаю, мне это по силам.

– Какой глупый и бесполезный обычай – сидеть с мертвыми, – прокомментировал доктор, собираясь уходить, – но, полагаю, ради соблюдения приличий придется смириться с суевериями предков. Возможно, я смогу найти кого-то, кто приедет и подежурит вместе с вами.

Фалред пожал плечами:

– Сомневаюсь. Фаррела не любили, и мало кто водил с ним знакомство. Я сам едва его знал, но не против просидеть ночь с телом.

Доктор Стейн снимал резиновые перчатки, и Фалред наблюдал за этим процессом с интересом, почти завороженно. Его невольно пробрала легкая дрожь при воспоминании о прикосновении этих перчаток – гладких, холодных и липких, как прикосновение смерти.

– Если я никого не найду, вы можете остаться в одиночестве на всю ночь, – заметил доктор, открывая дверь. – Но вы не суеверны, так ведь?

– Едва ли, – рассмеялся Фалред. – По правде говоря, из того, что я слышал о характере Фаррела, я скорее согласился бы смотреть на его труп, чем стал его гостем при жизни.

Дверь закрылась, и Фалред начал свое дежурство. Усевшись на единственный в комнате стул, он мельком взглянул на покрытый простыней бесформенный предмет, занимавший большую часть стоявшей против него кровати, и принялся за чтение при свете тусклой лампы, стоявшей на грубо сколоченном столе.

Снаружи скоро сгустилась темнота, и наконец Фалред отложил журнал, чтобы дать отдых глазам. Он снова посмотрел на то, что при жизни было Адамом Фаррелом, удивляясь капризу человеческой природы, сделавшему труп не только крайне неприятным на вид, но и столь пугающим для многих. «Бездумное невежество видит в мертвом лишь напоминание о неизбежности собственной смерти», – лениво решил он и стал праздно размышлять о том, что составляло жизнь этого мрачного и раздражительного старика, у которого не было ни родственников, ни друзей, и который редко покидал дом, где умер. О нем ходили обычные россказни как о копившем богатство скупце. Но они столь мало интересовали Фалреда, что ему не нужно было бороться с искушением обыскать дом в поисках, возможно, спрятанного здесь сокровища.

Пожав плечами, он вернулся к чтению. Дежурство оказалось скучнее, чем все праздные мысли, какие могли прийти ему в голову. Через некоторое время Фалред осознал, что каждый раз, поднимая глаза от журнала и видя кровать с ее зловещим обитателем, он невольно вздрагивал, как будто на мгновение позабыл о присутствии покойника, и ему напомнили о нем самым неприятным образом. Дрожь была едва заметной и невольной, но он почти что разозлился на себя. Ни звука не доносилось из-за окна, и Фалред впервые осознал абсолютную, мертвящую ночную тишину, окутавшую дом. Адам Фаррел жил настолько далеко от соседей, насколько это было возможно, и в пределах слышимости не было ни одного дома.

Фалред встряхнулся, отгоняя неприятные размышления, и вернулся к чтению. Тут неожиданный порыв ветра проник через окно, огонек в лампе задрожал и внезапно потух. Фалред, тихонько чертыхаясь, стал нащупывать в темноте спички, обжигая пальцы о ламповое стекло. Он чиркнул спичкой, вновь зажег свет и, бросив взгляд на кровать, испытал глубочайший шок. Голова Адама Фаррела была повернута к нему, и с серого сморщенного лица слепо пялились мертвые, широко распахнутые черные глаза. Хоть Фалред и вздрогнул невольно, разум подсказал логичное объяснение странному происшествию: простыня, закрывавшая тело, была небрежно накинута на лицо, и резкий порыв ветра отбросил ее в сторону.

И все же было в этом нечто, вызывающее ужас; нечто, наводящее на зловещие мысли. Как будто в полной темноте мертвая рука отбросила в сторону простыню, словно труп собирался подняться…

Фалред, человек впечатлительный, пожал плечами при этих неприятных мыслях и пересек комнату, чтобы поправить простыню. Мертвые глаза, казалось, смотрели недоброжелательно, со злобой, превосходившей грубость покойного при жизни. Зная, что это лишь результат работы его живого воображения, Фалред закрыл серое лицо, поежившись, когда его рука случайно коснулась холодной плоти – гладкой и липкой, как прикосновение смерти. Вздрогнув от естественного отвращения живого к мертвому, он вернулся к своим стулу и журналу.

Наконец, почувствовав сонливость, он лег на кушетку, оказавшуюся среди скудной обстановки комнаты по какой-то странной прихоти первого владельца, и приготовился ко сну. Фалред решил не гасить свет, заверив себя, что лишь следует обычаю оставлять горящий огонь для мертвых, не желая признаваться себе в том, что уже чувствовал страх при мысли о том, чтобы остаться наедине с трупом в полной темноте. Он задремал, проснулся, вздрогнув, и посмотрел на скрытую под простыней фигуру на кровати. В доме царила тишина, снаружи было очень темно.

Близился час полуночи с его зловещим влиянием на человеческий разум. Фалред снова поглядел на кровать, и закрытое простыней тело показалось ему крайне отвратительным. В его мозгу зародилась и принялась расти причудливая идея: под тканью покойник стал странной чудовищной тварью, отвратительным мыслящим существом, наблюдающим за ним горящими сквозь материю глазами. Эту мысль, чистой воды фантазию, он объяснил себе легендами о вампирах, неупокоенных духах и прочих в том же роде – зловещих символах, которыми живые окружали мертвых бессчетные годы с тех пор, как первобытный человек увидел в смерти нечто ужасающее и враждебное жизни. «Человек боялся смерти, – думал Фалред, – и часть этого страха перешла на мертвых. Их вид порождал суеверия, пробуждая из наследственной памяти страхи, прятавшиеся в темных уголках разума».

Как бы там ни было, этот безмолвный, скрытый объект действовал ему на нервы. Фалред подумал было снова откинуть простыню, полагая, что зримость породит пренебрежение. Черты лица, спокойные и неподвижные в смерти, надеялся он, изгонят все дикие измышления, преследовавшие его вопреки его воле. Но мысль о мертвых глазах, пялящихся на него в искусственном освещении, была невыносима, так что в конце концов он потушил свет и лег. Страх крался к нему так коварно и постепенно, что он не знал, насколько тот велик.

Тем не менее, когда свет погас и Фалред перестал видеть мертвеца, вещам вернулись их обычные формы и смыслы, и он уснул почти мгновенно, во сне улыбаясь своему прошлому безумию.

Он пробудился внезапно, не зная, как долго спал, и сел. Его сердце отчаянно билось, на лбу бисером выступил холодный пот. Фалред немедленно понял, где находится. Вспомнил и о другом обитателе комнаты. Но что его разбудило? Сон – да, теперь он вспомнил! – отвратительный сон, в котором мертвец с горящими глазами и мерзкой ухмылкой на серых губах поднялся с кровати и прошел крадучись через комнату. Фалред же лежал неподвижно, совершенно беспомощный; когда труп протянул к нему ужасную скрюченную руку, он пробудился.

Он пытался рассмотреть что-нибудь во мраке, но в комнате царила непроглядная чернота, а снаружи было настолько темно, что ни единый отблеск света не проникал через окно. Протянув было к лампе дрожащую руку, он тут же отдернул ее как будто от затаившейся змеи. Каким бы пугающим и зловещим ни казался труп в темноте, Фалред не осмеливался зажечь лампу, опасаясь, что увиденное при свете может затушить его разум, как огонек свечи. Ужас, абсолютный и бессознательный, полностью овладел его душой. Он больше не подвергал сомнению одолевавшие его невольные страхи. В его сознание возвратились и заставили поверить в себя все зловещие легенды, которые ему доводилось слышать. Смерть стала отвратительной тварью, разрушающим мозг ужасом, способным подарить мертвецу новую зловещую волю. Адам Фаррел при жизни был просто грубым, но безопасным человеком. Теперь он превратился в ужас, в чудовище, в демона, скрывавшегося в тенях страха и готового прыгнуть на человечество и вонзить в него источающие смерть и безумие когти.

Фалред сидел, чувствуя, как стынет кровь в его жилах, находясь во власти безмолвной битвы. Слабые отблески разума начали одолевать испуг, но тут мягкий, чуть слышный звук снова его обездвижил. Он не осознавал, что это шепот ночного ветра у окна. Взбудораженное воображение превратило звук в поступь смерти и ужаса. Фалред вскочил с кушетки и замер в нерешительности. Спасение было в его разуме, но он был слишком ошеломлен, чтобы даже попытаться придумать план. Его подвело даже чувство направления. Страх настолько парализовал его разум, что Фалред был не в состоянии связно мыслить. Темнота волнами растекалась вокруг него; мрак и пустота проникли в его сознание. Все его жесты стали бессознательными. Он будто был скован тяжкими цепями, отчего руки и ноги двигались замедленно, как у слабоумного.

В нем росло ужасное чувство, что мертвец находится позади него, подкрадывается из-за спины. Он больше не думал о том, чтобы зажечь лампу; он больше ни о чем не думал. Страх заполнил все его существо, не оставив места ни для чего другого.

Фалред медленно отступал в темноте, держа руки позади и невольно пытаясь нащупать путь. С огромным трудом он частично стряхнул с себя цепкий туман ужаса и, покрываясь холодным липким потом, постарался сориентироваться. Фалред ничего не мог видеть, но кровать стояла в другом конце комнаты, перед ним. Он отступал от нее. Там, согласно законам природы, должен лежать мертвец. Если же покойник был, как ему казалось, позади него, значит, старые россказни верны: смерть действительно вселяет в трупы сверхъестественную жизнь, и мертвецы скитаются среди теней, заставляя сынов человеческих выполнять свою злую волю. Великий Боже, в таком случае чем был человек, как не кричащим младенцем, потерянным в ночи и окруженным ужасными тварями из черных пропастей и зловещих неизведанных пустот пространства и времени? Эти заключения не пришли к нему путем рассуждения; они в одно мгновение поразили его ошеломленный мозг. Фалред продолжал медленно двигаться назад, нащупывая путь и цепляясь за мысль, что мертвец должен быть перед ним.

И тут его заведенные за спину руки наткнулись на что-то гладкое, холодное и липкое – как прикосновение смерти. Крик породил эхо, сопровождаемое грохотом падающего тела.

На следующее утро люди, приехавшие в дом покойного, нашли в комнате два трупа. Покрытое простыней тело Адама Фаррела неподвижно лежало на кровати, а в другом конце комнаты находилось тело Фалреда – под полкой, где доктор Стейн по рассеянности оставил свои перчатки. Резиновые перчатки, гладкие, липнущие к руке человека, убегающего от собственного страха и нащупывающего путь в темноте. Резиновые перчатки, гладкие, липкие и холодные, как прикосновение смерти.