Эмоции.

Эмоции порой захлестывают женщину, помрачая ее рассудок. Эмоции женщины можно вызывать, умело – а порой даже весьма топорно – манипулируя разными близкими ее сердцу вещами, как-то: любовью, детьми, кошечками, собачками, всяческими несправедливыми страданиями.

Я решил сбавить тон и спросил покаянно:

– И на кого же я подло напал? Кого убил? И когда?

Женщина-шеффен ответила – мрачно:

– Ты подло напал на мирный торговый корабль «Горгонид». Ты перебил большую часть экипажа и лично заколол капитана – видного гражданина и честного человека Дольмира Димеро Буна!

Я попытался сдержать хохот. Упал на солому, меня скрутило от смеха, который я еле-еле выдал за плач. Отсмеявшись, вновь сел, кусая губы, слезы же лились из моих глаз самые натуральные – от смеха. Димеро Бун – видный гражданин и честный человек! Ну да, разумеется, Димеро Бун творил непотребства на море да у берегов Мантиохии – а в Дольмире имел репутацию честного работорговца. Хотя с его-то нравом…

– Кем выдвинуто обвинение?

– Тебе не нужно знать обвинителей. Это люди, заслуживающие всяческого доверия.

– Предположу – это боцман «Горгонида», забыл его имя… и остатки команды, которых я помиловал. – Боцман обещал, что Вольное Общество меня не забудет. Однако этого я вслух не сказал.

Женщина-шеффен повторила:

– Это люди, заслуживающие всяческого доверия.

Я зарыдал, сожалея, что не могу молитвенно воздеть руки.

– Но я никогда не убивал невинных! Эти люди хотели отобрать у меня груз, и я честно вызвал капитана на поединок… и честно его убил! Это ведь я, я – честный человек! А их слова – поклеп, гнусный поклеп, подлая и страшная клевета!

Видали, сколько раз я ввернул слово «честный»?

Женщина покачала головой:

– Слова и доказательства этих людей не подлежат сомнению. Фемгерихт провел заседание, на которое ты не явился. Приговор – смерть! Ты был признан виновным. Приговор – смерть. Я – Смерть.

– Я – Воля!

– Я – Справедливость!

Напугали варвара голым задом. Нет, меня без хрена не сожрешь. И без соли – тоже. Думай, Фатик, думай!

Подписи «Смерти» под запиской-предупреждением не значилось, стало быть, она – местный житель. А вот «Справедливость» и «Воля» – это явно жители Ирнеза, пустились за мной в погоню, настигли, обратились в местное отделение тайного общества и обстряпали дело. Так… Узнать бы их, вычислить слабые стороны и обработать как следует… Если уловка с женщиной-шеффеном не сработает, я буду иметь запасной вариант.

Замухрышка издал звук, похожий на чих.

И тут-то я его узнал.

Ну, наконец.

Я скривил губы и заменил рыдания на униженное хныканье. А после расхохотался, вроде как у меня сдали нервы (скажу откровенно – они уже были на грани), перемежая хохот отчаянным плачем – даже бараны заблеяли со мной в унисон. Я взглянул на Волю и издал протяжный зов:

– О-о-о-о! Слушай, я тебя раскусил, приятель: ты же Карл, ты работаешь на Вирну. Ты меня знаешь через свою хозяйку. Пусть она за меня поручится. Я никогда не убивал невинных. Даю слово варвара Джарси! Она знает, что слово Джарси – нерушимо!

Шмакодявка дернулся и засопел.

– Зачем тебе заниматься такими страшными, несправедливыми вещами? Благо твоей хозяйки превыше всего. Если я не исполню возложенную на меня миссию, она понесет убытки! Требую отсрочки приговора! Боже, боже, Рамшех, Атрей, Горм Омфалос – взгляните, какая страшная творится несправедливость!

Карл затряс головой. Женщина-шеффен положила руку ему на плечо, как бы оберегая от вредных мыслей.

Ну, это правильно – мыслить нужно в том русле, которое задает статут организации, даже если он делает из тебя… не рассуждающего зомби, голема. А именно таковыми и были шеффены, глубоко убежденные, что именно они – карающие длани истинного правосудия.

– Вирна не понесет убытков, – изрек Карл, пряча глаза. – Я возглавлю караван.

– Нет! Не выйдет! Груз арестован капитаном Карибдизом, и только я могу его выручить! О боги, вы же видите, что творится несправедливость! Снизойдите, услышьте мои мольбы!

Толстый шеффен вздрогнул, посмотрел на Карла. Карл прятал глаза. Женщина-шеффен сжала его плечо. Чертовы тупые фанатики! Святые фанатики. Нижние звенья таких организаций всегда набраны из людей честных. Они чем-то напоминали моих праведников – эти тоже готовы были совершить злодеяние ради высшей цели. Ну а мудрые кукловоды тем временем…

– Люди, люди! – закричал я. – За что вы хотите казнить невинного человека? О боги, боги, снизойдите – творится несправедливость! Карл! Если меня казнят – твоя хозяйка понесет страшные убытки! Ты совершишь преступление, за которое фемгерихт приговорит тебя к смерти, если Вирна только узнает… О, Атрей, снизойди!.. Да что же это… Да почему… Я никогда… Ни при каких обстоятельствах… О боги! Боги! Боги!

Мой вокабуляр весьма богат, и я дал ему волю, пять минут осыпая членов тайного общества и Карла в частности обвинениями, мольбами и красочными метафорами творящейся несправедливости.

Затем встал на колени, глядя на шеффенов глазами жертвенного агнца.

Толстяк хрюкнул, иным словом я не могу охарактеризовать звук, который родился в его горле. Напоминал он мне… Черт, я понял: толстяк напоминал мне Самантия Великолепного!

О Гритт!

Он еще в Храме Оракула твердил про справедливость! Так вот же она – Справедливость, во всей своей красе!

Неужели и этот рациональный и рассудительный (там, где дело не касается капустки и женщин) человек – глупейший фанатик? Я решил воззвать и к нему, однако тут женщина-шеффен промолвила (однако я заметил, что взирает она на меня куда более печально):

– Крики твои и мольбы бесполезны. Приговор – вынесен. Останься наедине с собой. Мы даем тебе времени полчаса. Причастись светлых мыслей. Подумай о грехах. И уйди в мир иной с чистым сердцем.

Воздев очи к небесам, я взвыл (эта сценка посвящалась дамочке):

– Моя жена… жена! Боже, что вы делаете со мною! Моя жена… эльфийка… Да, из Витриума… Карл ее видел! Она беременна… Она отринула свое бессмертие ради семейного счастья, да-да, семейного счастья с достойным и честным человеком! Мы так хотели ребенка… Мы мечтали о нем холодными днями и жаркими ночами… И вот не так давно она понесла… Если приложить ухо к ее животу, уже можно услышать биение сердца ребенка! За что, подлые люди… За что вы лишаете меня счастья отцовства? За что вы лишаете ее счастья материнства? Она ведь убьет себя, если я погибну! Так принято у эльфов. Вы понимаете, звери? Она убьет себя, если я умру, она давно так решила и говорила мне об этом неоднократно! Она умрет с не рожденным ребенком в чреве! А ребенок будет биться ножками о ее чрево, постепенно затихая! – Я смотрел на женщину-шеффена в упор. – Дитя! Дитя! Ребенок! Биения его сердца будут преследовать вас, о подлые люди, творящие несправедливость. Каждый удар его умирающего сердца отразится в ваших ушах! Каждый удар!!!

Затем я упал лицом в солому и притворился рыдающим. Около минуты царило молчание. После – раздались голоса (но куда менее уверенные и мрачные, чем раньше):

– Правосудие превыше всего! Я – Смерть.

– Воздаяние превыше всего. Я – Воля.

– Справедливость превыше всего. Я – Справедливость.

Справедливость? Жирный ты бурдюк!

И с этими ритуальными фразами, достойными парада кретинов, они ушли, оставив меня наедине со своими мыслями. Дверь заперли снаружи.

Я немедленно уселся на задницу и попытался разорвать цепь. Втуне. Пальцы нащупали замок – тяжелый и ржавый, как мозги шеффенов, но прочный.

Не сидеть! Действовать! Я начал затравленно озираться, мысли путались, сердце заработало с перебоями. Это все паника! Паника подавляет сознание! Причем боюсь не за себя, за Виджи. У нее месяц жизни, и только я могу ее спасти, вытянув ее жизнь из другого эльфа. Поэтому – быстро взял себя в руки! Ну? Глубокий вдох. Один, второй, третий. Так… Теперь думай. Время еще есть.

Овчарня небольшая, для загона отведена основная часть. Справа свободное пространство, там свален разный инвентарь – тачка, вилы, лопаты, виднеется горка свежескошенной травы. Сквозь дверь и дырявую кровлю пробиваются клинья света, прекрасно освещая петлю, мне уготованную. Если бы я только смог подтянуть ногой, скажем, вилы, да просунуть в скважину замка острие, и приналечь… Нет, даже ногой не дотянуться.

Сколько времени сейчас? Сколько я пробыл в беспамятстве? Что думает и делает Виджи? Крессинда? Что сотворит с собой Виджи, если я не вернусь? Может быть, мои слова – пророческие, и она не станет ждать целый месяц…

К двери кто-то подбежал. Звякнули ключи, раскряхтелся замок. Кряхтел он долго, неизвестный даже взмолился: «Да открывайся ты, ради Рамшеха!» Наконец дверь отворилась, внутрь сунулся Карл – уже без своего ритуального наряда, в обычных немарких штанах и мышастой сорочке. Личико бледное, испуганное, сосредоточенное. На меня повеяло запахом пережаренного сала и дымом очага.

– Ты… Фатик Джарси… – руки у него тряслись, как у запойного пьяницы, в одной был зажат огромный ржавый ключ.

– Слушаю тебя, Карл.

– Это правда… Я слыхал от Вирны, что слово Джарси – нерушимо!

– Истину глаголила.

– Дай слово Джарси, что в этой истории ты – невиновен!

– Даю слово Джарси, Карл. Меня оговорили. – Я сказал это спокойно и с чистым сердцем.

Он, задыхаясь, потея за шестерых, даром что бледный, метнулся к куче инвентаря, вернулся с топором.

– Ключа от твоего замка нет, он у Фелины, у нее же второй ключ от овчарни… Я попробую топором… Замок я разрублю позже, сначала поддену скобу у стены…

Я рискнул спросить:

– Как зовут Справедливость? – всегда оставался шанс, что я обманулся и оговорил хорошего человека.

Однако снаружи раздались шаги. Карл затрясся, бараны почуяли его страх и впали в истерику.

– Тачка! – шепнул я. – Прячься под тачку! Быстрей!

Он юркнул под тачку, благо субтильная его комплекция позволяла. И вовремя – в двери прошмыгнула тонкая женская фигура.

Могу сказать, что не ошибся – Фелине было около сорока. Лицо благообразное и строгое, все еще красивое, но той мрачной красотой с поджатыми губами и выставленным подбородком, которая как бы сообщает – руки прочь, мужчины – я старая дева и останусь ею вовек! Как и Виджи, она не пользовалась косметикой, однако в ее жизни не случился столь прекрасный мужчина, как я. И если вы решили, что я хвалю себя в припадке величия – вы не правы. В ее жизни, скорее всего, был мужчина-предатель, после которого она повесила на свое сердце замок. Я же никогда не предавал женщин.

Отпертая дверь весьма озадачил Фелину. Она уставилась на меня с недоумением.

– Старая дверь, рассохлась, – доверительным тоном сообщил я. – Так бывает, и замок сам отворяется. Никакой мистики.

– Ты – Фатик Джарси!

– Точно.

В руках ее с тонкими пальцами было два ключа. Один, надо полагать, от моего узилища, а второй – непосредственно от замка, что запирал мою цепь.

– Скажи, ты невиновен в этой истории?

– Моей вины нет ни на грош.

Дрожащими руками она сняла замок с цепи.

Я благодарно взглянул на нее, растирая запястья. Ее руки гуляли, губы тряслись, глаза безумно блестели. Обработка, которой я ее подверг, прошла даже лучше, чем я думал.

Я воздел себя на ноги, чувствуя, как кружится голова.

– Поклянись, что слово Джарси – нерушимо.

– Клянусь. Спроси у Карла, он подтвердит.

– Тогда – дай мне слово Джарси, что все, что ты сказал про свою супругу – правда! Что она беременна и убьет себя, если ты умрешь!

Ну, об этом надо было спрашивать до того, как ты меня освободила. Но эмоции, что я посеял и взрастил, не позволили тебе мыслить трезво.

Только что я сказал вам, что хвалю себя совсем не зря. И ошибся. Увы, в жизни Фелины встретился еще один мужчина-предатель: он накормил ее эмоциональными сказками, вскрыл, можно сказать, а затем цинично воспользовался и… улизнул.

– Увы, это ложь, – сказал я и мягко ударил Фелину в висок. Она повалилась на солому.

Да, вы знаете, что мужчины-Джарси не бьют женщин. Должен сказать, что эта максима имеет в Кодексе Джарси много оговорок. Например, я уже как-то имел радость стукнуть Джальтану по заднице – о да, было дело. А вот давать ложное слово Джарси я не умел и не хотел. Поэтому мне пришлось сделать то, что я сделал.

– Фа… – пискнул Карл, вынырнув из-под тачки.

Я ударил в висок и его. Умею бить так, чтобы человек (или нелюдь) потерял сознание без особого вреда для себя.

От моих действий бараны окончательно впали в истерику и завопили пуще прежнего. Я сграбастал топор Карла, широкий мясницкий тесак на короткой рукоятке. Не боевой лабрис Джарси, но сойдет, чтобы раскроить пару черепушек, если кто-то еще не захочет со мной по-хорошему…

Шеффены были столь фанатично преданы химере справедливости, что не тронули кошелек с золотом Вирны, дремавший в кармане моих штанов.

Снаружи раздались шаги. О боги, неужели моя обработка проняла и третьего шеффена?

Таки да: в овчарню вломился одышливый толстяк в засаленном синем халате и тюрбане, который выглядел как половая тряпка, намотанная на голову.

И это был не Самантий!

Толстяк увидел меня.

Следующая сцена напоминала разговор двух немых.

Он:

– Ик!.. И-и-и… Ох!

Я, простирая руку и покачивая головой:

– Ы!.. Ы-ы-ы… О!.. – Ну не пришло мне ничего связного на ум, не пришло! В моей душе царили разброд и шатание.

Пузан спал с лица. То ли поел недавно несвежего, то ли меня испугался.

– Э-э… ну… вот… – сказал я. – Добрый день, и вообще…

Он истошно завопил, выскочил из овчарни и захлопнул дверь.

– А-а-а, проклятый замок, да закрывайся ты, Рамшеха ради!

Я стукнул обухом по двери, та распахнулась. Толстяк верещал без умолку, как мартышка, созывая подельников. Когда я выскочил на залитый солнцем двор, он устремил на меня безумный взгляд, а потом упал на колени. Тюрбан скатился с головы, ярко блеснула лысина. Оскалив зубы, я занес над нею топор.