Вслед мне застучали шаги. А коридор меж пакгаузами все не кончался. Ошибочка вышла – мне нужно было бежать в направлении Авандона.

Черт, я младенчик с голой попкой! Сейчас в меня вы…

Сзади раздался хлопок тетивы, и я резво распластался на горбылях. Затем вскочил. Затем снова упал – когда раздался новый хлопок. Говорят, физические упражнения полезны для здоровья – и я в полной мере это подтверждаю: буквально два падения на согнутые руки и подогнутые коленки дважды уберегли меня от стрел.

Ну вот, едва не погубили хорошего человека! Примерного труженика и семьянина!

Я галопом устремился вглубь квартала пакгаузов, даже не пытаясь обернуться. Раздалось три выстрела – значит, арбалеты у молодцев опустошены. Теперь они возьмутся за ножи, или что там у них есть – а вот здесь все будет решать резвость моих ног. Мне нужно двигаться в сторону города – там солдаты Карибдиза не дадут меня в обиду. Нет, конечно, убийцы могут попытаться перезарядить арбалеты и подстрелить меня на открытом пространстве, но дело это долгое, я успею сбежать.

Дробный перестук шагов за спиной. Меня преследовали двое. Третий, затейник, отстал – или перезаряжал арбалет, или решил отрезать мне путь. Впрочем, убийц может быть не трое – а куда больше.

Я наддал, переходя в сумасшедший галоп. В некоторых обстоятельствах самое умное – драпать, сверкая голым задом. Обшарпанные стены пакгаузов мелькали по сторонам; из-под ног порскали крысы.

Мои уши вдруг донесли: один из преследователей отстал. Ничего доброго это не сулило. Мерзавец, скорее всего, затеял обход, зная расположение пакгаузов.

Гритт!

Я совершил один трюк, который мог дорого мне обойтись. А мог – спасти жизнь, ликвидировав, по крайней мере, одного преследователя.

Я развернулся и упал на задницу – больно! – и сделал единственное, что мог в этих обстоятельствах – врезал убийце ногами в живот.

Трюк старый, но частенько срабатывает, если преследователь набрал изрядную скорость.

Он отлетел, выронив саблю, черный бурнус запахнул обезображенное татуировками лицо.

Кверлинг!

А я, дурак, не подумал, что чародеи могли оставить в приграничных городках этих уродов, сообщив им мои приметы. Кверлингам было достаточно наблюдать за прибывающими караванами, а затем улучить момент, и…

Что они и сделали.

Я прыгнул на кверлинга и ударил в нос каблуком ботинка, от души, от всей своей варварской сущности.

Затем подхватил саблю и заколол гадину ударом в горло.

Сбоку из проулка выдвинулся еще один кверлинг, сверкнула полоска стали. Я выставил саблю и парировал не слишком умело, так как задница моя все еще гудела от удара и, кажется, порывалась отделиться от тела.

Кверлинг поднажал, но я чудом скользнул (глупое слово в этих обстоятельствах, на самом деле – отхромал) в сторону, сабля противника врезалась в дощатую стену пакгауза. Я ударил кверлинга в бок, куда-то меж ребер, удачно извлек клинок и добавил в шею, затем, не помня себя от злости, врезал наискось по искаженному болью лицу, рассек его, как иные рассекают арбуз – до красной мякоти, – ударил еще раз, рассекая яремную вену, еще, и опомнился, лишь когда кверлинг завалился на бок.

К счастью, кверлинг не напялил кольчугу – ведь убить меня намеревались стрелами, и рукопашная не планировалась.

Терпкий запах крови поплыл в воздухе.

Я оперся о колени, пытаясь отдышаться. Перед глазами расходились цветные круги. Сердце бухало в груди, как пудовый гномский молот.

Что-то озверел старина Фатик. Но он просто не любит, когда его пытаются подленько прищучить из-за угла, особенно когда сам он – безоружный младенчик с голой попкой.

Тут-то меня настиг третий кверлинг – он выскочил из того же проулка, что и второй, и с ходу попытался нанизать меня на саблю. Я едва подставил свой клинок под удар и начал пятиться, чувствуя, как токает больное плечо.

Яханный фонарь!

Кверлинг был посильнее, чем его товарищи, или это я подустал. Он теснил меня, осыпая ударами, что-то шипел под нос. Я пятился, и было мне настолько скверно, что словами не передать. Кверлинг вытеснил меня на маленькую площадь, окруженную пакгаузами со всех сторон. Здесь пахло крысиным пометом и свежей кровью. Под стенами буйно разрослись кусты амаранта, выпустившие багровые плети соцветий.

Я извернулся и попробовал перейти в контратаку, но противник отбивал удары играючи, умело заводя меня против солнца.

Два моих подельника из криминальных низов, те самые, которым полагалось натаскать хвороста и поджечь пакгаузы, валялись с перерезанными глотками у дощатой стены, подмяв кусты амаранта. Один бедняга даже успел окунуть палец в собственную кровь и накалякать на стенке послание к потомкам – состояло оно из матного слова. Ну никакой фантазии. У второго на лице отпечаталось удивленное выражение в стиле «А меня-то за что?».

Значит, кто-то из кверлингов вел меня через город, прочие поджидали здесь. А когда сюда пришли мои подельники – попросту их умертвили, чтобы не путались под ногами. Мои же инстинкты предательски молчали, заглушенные хворью.

Я попытался провести несколько финтов – все впустую. Усталость окончательно меня сломила. Я хыкал, хекал, хрипел, – а сердце колотилось о кадык. Глаза заливал пот.

Руки заметно дрожали, ноги не чуяли земли. Нагретый воздух струями поднимался ввысь, и от этого все кругом казалось нарисованным на холсте, который колеблется от ветра. Все – декорация. Протяни руку, отдерни холст, и…

Кверлинг чихнул.

Уж не знаю, что у него был за день, но он чихнул второй раз, и второй раз его чих спас мне жизнь, так как кверлинг отвлекся.

Я пробил защиту врага и со звериным рыком вогнал клинок в глазницу до середины.

Кажется, всё. Я согнулся в приступе кашля, оставив саблю в башке кверлинга. Горло пекло огнем.

Затем я подобрал обе сабли, скрыв их в обрывки бурнуса и, пошатываясь, направился к городу. Вот и последний проулок – за ним виднеется улица Авандона. В теперешнем своем состоянии я легко сойду за пьяного. Нужно добраться до «Чаши» и выработать новый план. Кто-то, например, Самантий и Тулвар, подожжет пакгаузы, мы же – я, Виджи, Колчек и двое возниц Вирны – совершим налет на таможенный двор.

Тут позади раздался довольно звучный шорох, после чего на мой затылок обрушилось нечто увесистое. Мир накренился, завертелся волчком. Я еще успел сообразить, что падаю, а потом… Толчок, удар, темнота.

В бою – иногда оглядывайся назад, но не слишком резко, иначе свернешь шею.

15

В моем черепе кувыркались маленькие гномики. Кульбит – приземление, кульбит – приземление, а потом – хлоп по темени боевым топором!

– О-о-охх, где же… как же ты так напился, зараза?

Язык едва повиновался мне, горло же распухло и с трудом проталкивало воздух для рождения слов. Я лежал на боку, щекой в соломе, руки скованы за спиной, на глазах повязка из колючей дерюги. Над головой кружат мухи – целые стаи, судя по звуку.

Я вяло шевельнулся: воздух был жаркий, спертый и пах… ну, как в логове тролля, что ли. Пованивало, короче. Я прислушался к ощущениям… М-да… Голова раскалывается, в ушах свистит, в ноги словно влили по пуду свинца, а руки, похоже, до отказа набили ватой.

Грабители? Хм. Но я ощущаю на пальце тяжесть перстня Вирны.

И почему… чем это пахнет?

Рядом кто-то возился, чавкал, потом заблеял – жалобно так, тоненько.

Все ясно. Я в тюряге Карибдиза. Поместили рядом с пьянью, да еще обобрали, наверное. Но как… когда? Ничего не помню! Может, вспомню, когда полегчает: вот выйду на волю, хлебну пива… Нет, погоди – ведь Талаши отобрала у меня одну из радостей жизни: я больше не могу употреблять алкоголь, даже капельку, даже для согрева, смелости, «на посошок», «за приезд», «за отъезд»; и сколько бы я ни придумал причин, мой организм будет отторгать любую дозу выпивки!

Внезапно вспомнилось – меня преследовали кверлинги Злой Роты. Я отбивался – вполне удачно, но затем получил удар по головушке. Да, все так и было… Неужели до меня добрался кто-то из ребят капитана? Но за какие грехи я помещен в кутузку?

Рядом снова заблеял какой-то пьяный дурак. Черт! Таких надо вытрезвлять в холодных одиночках! Он же на нервы действует, в самом-то деле!

– Яханный фонарь, дурило! Говорить не можешь, так молчи!

Чьи-то руки сдернули с меня повязку. Приглушенный голос велел:

– Сядь.

Кряхтя, я повернул голову влево.

– Не… не понял?

Ко мне наклонилась морда, обросшая черной кудрявой шерстью. Выпученные зенки, хищно нацеленные тяжелые рога… Гул! Свиньяк, лузгавка. Какое-то из чудищ Брадмура! Да еще говорящий!

Сердце прыгнуло к горлу, я заорал. Не то чтобы испугался, скорее – заорал от отчаяния. Все-таки – предсказание Олника грозило сбыться. Чудище мгновенно исчезло, а через секунду меня оглушило многоголосое блеянье. Так он здесь не один, а с товарищами! Сейчас набросятся, растерзают! А я даже не могу защищаться – руки-то скованы!

Я попытался встать, но не сумел – ноги слушались плохо, позорно приземлился на задницу и… узрел стадо чернорунных баранов, настоящих баранов, сбившихся в кучу на другом конце тесного, присыпанного соломой загона. Мои вопли напугали их до полусмерти: бараны блеяли хором, некоторые даже пытались перескочить через заграждение из толстых жердей, посыпая своих товарищей шариками помета. Другие ломились в запертую калитку, лбом, как и полагается баранам.

– Тихо! Тихо, ребята! Я свой! В смысле не баран, но друг!

Тут-то я и увидел, что по ту сторону загородки у двери стоят два человека – один высокий и тощий, второй – крупный, похожий на шар – до того он был толст. Третий, что сдернул мою повязку – замухрышка, почти карлик, как раз перебирался через заграждение. Все трое были в каких-то глухих ритуальных плащах черного цвета, лица скрыты за черными глухими же масками с прорезями для глаз, на головах – черные же остроконечные колпаки. Короче, полный одежный набор для идиота, решившего поиграть в какое-либо тайное общество из тех, что я называл Фальтедро в Зале Оракула.

Впрочем, эти парни не играли.

Это были шеффены, и настроены они были серьезно, хотя бы потому, что передо мной, переброшенная через балку, болталась веревочная петля.

Виселица для старины Фатика.

Веревка грязная и пыльная.

Колючая.

Сейчас, полагаю, мне зачтут приговор.

Гритт!

Высокий дрищ спросил:

– Фатик Мегарон Джарси, ты нас слышишь?

Глупый вопрос.

Я издал слабый стон и поелозил задницей в соломе. Задница болела – помнила свои приключения среди пакгаузов.

– Слышу, слышу. Кха, кха! И даже вижу. Не могли бы вы меня расковать? Я даже голову потереть не могу – а ведь там, спасибо вам, красавцы, большая шишка!

– Тебе отказано в свободе. Тебе отказано в жизни. Но тебе не отказано в правосудии!

Но голос твой дрожит, я чую это. Не такие уж вы и профессионалы, ребята.

– Ну, ладно, как скажете. Кто вы?

– Мы – шеффены вольного суда Дольмира и Одирума. Я – Смерть.

– Я – Воля, – это замухрышка.

– Я – Справедливость, – это толстяк.

– А я – Черный Ужас Ночного Сортира, – а это сказал, как вы догадались, Фатик М. Джарси.

Мои слова не произвели впечатления, хотя толстяк издал звук, похожий на нервный смешок. Голоса шмакодявки и толстяка казались мне смутно знакомыми, однако все трое говорили явно через тряпки, или набив в рот камней, чтобы их не узнали. Но все же где я слышал эти голоса?

Высокий дрищ (видимо, он был главарем) проговорил торжественно и величаво:

– Ты не явился в суд. За неявку в суд приговор – смерть! Мы здесь, дабы свершилось правосудие!

Окатанные формулы, которые он изрекал, отзывались в моей голове нестерпимой болью. Терпеть не могу пафос, особенно когда он помножен на глупость. Шеффены фемгерихта были точно такими же тупыми и не рассуждающими фанатиками, как и кверлинги. И, как и кверлингов, их использовала чья-то злая воля, я был убежден!

– Мы могли убить тебя раньше, ибо приговор уже объявлен нашим судом. Однако же один из нас… – значительная пауза, – зная тебя, испросил милости: тебя препроводили сюда, в убежище одного из наших приспешников, дабы зачитать приговор и умертвить по возможности гуманно.

– Надеюсь, этот кто-то, он знает меня с хорошей стороны? Я бы не хотел, чтобы он знал меня с плохой стороны, потому что знать меня с плохой стороны… это плохо.

Путешествие с Мамоном Колчеком не прибавило мне ума.

Я дернул цепь и обнаружил, что она прикована к стенке. Длины цепи не хватило бы даже для того, чтобы я толком встал. Но сидеть – сидеть я мог, да. На привязи.

Попал ты из огня да в полымя, Фатик.

– Умертвить гуманно – это значит повесить? А не гуманно – это как? Под печальную музыку распилить надвое? Ну, ребята, штаб ваш выглядит не слишком – воняет ваш штаб, прямо скажу.

Они переглянулись: не ожидали, что кто-то будет зубоскалить на пороге смерти. Затем дрищ гулко произнес:

– Фатик Мегарон Джарси с гор Джарси, ты обвиняешься в подлом нападении и убийстве.

Настало время удивительных историй!

Голова моя кружилась, горло нестерпимо саднило. Я закашлялся, сплюнул на солому кровью. Ненавижу простуды, особенно такие сильные, когда горло начинает саднить до крови. Однако обоняние у меня пока еще не отнялось. И оно, как бы вам сказать… Короче, мой нос всегда унюхает женщину. Тело женщины пахнет сладко. Уж такова его природа. А я безумно люблю женщин.

Так вот, несмотря на специфический запах овчарни, я учуял даму. Высоким дрищом была именно она, и, если прислушаться к модуляциям ее голоса, было ей лет около тридцати пяти – сорока.

Главный шеффен – женщина!

Дает мне это шанс на спасение?

Не знаю.

Используя логику Маммона Колчека, я могу сказать следующее: женщины лучше мужчин хотя бы потому, что они – женщины. И – да: женщины, несомненно, умнее мужчин, ибо умеют мыслить интуитивно и благодаря этому куда чаще находят верный путь. Однако есть одна штука, которая при умелом обращении может превратить даже гениальную женщину в не рассуждающую дуру.