– Шевели задницей! – прикрикнул я и, не совладав с порывом, отвесил братцу, который уже утопал вперед, подзатыльник.

Такая незадача: я привстал для этого на цыпочки.

А он… он вдруг шумно вздохнул и… побежал!

Я понял, что нервы у моего братца все-таки сдали, ринулся вдогонку резвым аллюром, догнал, стукнул в затылок и повалил в пыль.

– Идиот!

Шатци возился в пыли, глаза у него были как у нашкодившего кота.

– Фатик…

– Ты же нарушил слово Джарси, ты понимаешь?

– Ох… Ох…

– За это изгоняют из клана… навсегда! Идиот! Кретин! Придурок!

– Я понимаю…

Я влепил ему пощечину – сильную, наотмашь.

– Если я расскажу дедушке… да кому угодно… Это позор, страшный и неизбывный. Позор и изгнание из клана навсегда!

Бесстрашный Шатци Мегарон Джарси проскулил, обливаясь самыми натуральными слезами:

– Фатик, прошу тебя… Я ничего… ничего не мог с собой поделать! Я же провалю… – он рыдал, сглатывая слезы, – провалю экзамен. Я боюсь… гнева дедушки! Это внутри… это сильнее меня! Ты понимаешь… Я хочу сбежать… Для вольной жизни!

Малодушен… Как же ты малодушен!

– Я обещал тебе помочь! У нас есть план!

– Я понимаю, я все понимаю, Фатик. Но это сильнее меня…

Я врезал по его челюсти наотмашь, но только ушиб кулак. Однако брата удар как будто немного отрезвил. Он подобрался, утер слезы. Приступ паники и страха проще всего вылечить именно так – телесными наказаниями.

– Помилуй, Фатик… Ты никому не расскажешь, что я нарушил слово Джарси?

– Иди ты! Разумеется, нет!

И никому я ничего не рассказал.

И зря.

Ох как зря!

Знал бы я, что случится через десять лет!

Конец интерлюдии, мы возвращаемся в Авандон.

13

Фургон с оккультным карго был конфискован и препровожден на таможенный двор – за каменные стены высотой в два человеческих роста. Вдобавок Аджог Карибдиз конфисковал все наше оружие – высочайшим повелением, так сказать. Маммон Колчек, правда, сберег свои рукавицы.

Я стоял на дороге в окружении отчаянья, тоски и скорби. Амок колыхался где-то на границе сознания.

Ну, и скажите мне, ребята (и девчата тоже, как же без девчат?), не гад ли он, этот капитан?

– Злодей! – страстно промолвила Виджи.

О, как же она изменилась! Раньше я получил бы реплику о том, что правда превыше всего, и так далее, и тому подобное. Но сейчас даже она, воспитанная в идиллическом лесу, поняла, что правд в мире бывает куда больше одной – да еще эти правды умудряются изменяться в связи с перипетиями жизни, а зачастую – растут, чахнут и бесславно умирают, как все мы.

Отчаянье, тоску и скорбь с полпинка сопроводила на обочину стылая ярость.

– Хуже, – сказал я, откашлявшись, – честный человек.

Добрая фея приподняла изрядно выгоревшие брови (какое лицо… носик… Ох, ребята!):

– Честный человек? То есть груз мы теперь не получим?

– Получим, но гораздо дороже. Честные люди среди таможенников – худший вариант. Они обыкновенно обирают злополучных торговцев до нитки. Мздоимцы обычно имеют фиксированную таксу, а вот честные сдерут и последние портки, поскольку пределов алчности не знают… Нет, стой, потом объясню. Давай навестим Олника. Хочу разведать у него кое о чем.

Черное полотнище раскинулось от горизонта до горизонта и уже нависало над нашими головами (так мне казалось, во всяком случае). До нас ему оставалось миль тридцать, и обычный ураган миновал бы это расстояние меньше чем за полчаса, однако туча приближалась со скоростью… бредущего пешехода.

Бычья голова Самантия просунулась меж складок полога:

– Фатик, таможенник ушел? Что, мы все теперь арестованы?

– Никто не арестован. Груз арестован. Вот ему – не повезло. Но у нас и у него – это временная остановка. Слезай.

– Мы с подружкой угорели от этого гнома.

– Ты, жирный бурдюк перебродившего сала, не смей, не смей называть меня подружкой, или я прикажу лишить тебя головы и самого дорогого, что у тебя есть!

Догадайтесь с трех раз, что имел в виду Каргрим Тулвар.

Бывший царь резво, отпихнув Самантия, спрыгнул с фургона и осмотрелся. Вид он (ну, формально – она) имел весьма потасканный, словно всю ночь принимал клиентов в борделе – под глазами обозначились круги, нос еще больше заострился.

– Так куда же мы приехали, отвратительный и гнусный, как мой облик, варвар? Таможенный капитан был паршив, как таракан! В моем царстве…

– Цыть! Это место – знаменитый перевалочный пункт, где торгуют шалавами всех мастей и расцветок. И я тебя продам, если будешь крыть нас почем зря.

Тулвар взвизгнул и забрался обратно в фургон. Самантий же, напротив, тяжело перевалился через борт и деловито принялся наматывать на голову пестрый тюрбан.

– Хых-пых… Мне нужно пройтись-прогуляться. Больше песен я не выдержу.

– Мы будем на постоялом дворе «Чаша».

– Знаешь тут все, а, Фатик?

Я не стал отрицать. В моем горле по-прежнему резвились котята.

– И я здесь бывал, но давненько. Пойду, прогуляюсь, найду знакомую харчевню, хых-пых. Там когда-то подавали отменную баранину, м-м-м, да, отменную!

Я пожал плечами:

– Поторопись, мы уедем приблизительно через час.

Он кивнул, его взгляд сбежал вниз, к туше монстра.

– О-о-о, какой огромный, екра шадрам! Интересно, можно ли из него приготовить фрикасе, и если нет, то почему?

Первый раз вижу, чтобы чудища вызывали у человека чисто гастрономический интерес.

Олник лежал на матрасе в голове фургона и бессмысленно смотрел в потолок, на шее вздулись синие жилы толщиной с большой палец. Руки и ноги надежно стянуты веревками, по следам на кистях ясно – вырывался, да так бойко.

Взмокшая Крессинда обмахивала гнома каким-то покрывалом.

– Ему очень плохо, Фатик! – Кажется, она обвиняла меня в том, что я не присмотрел за ее мужчиной – как будто это была моя задача, оберегать гнома от выпивки.

Бывший напарник вскинулся на мой голос.

– Здоровье – дороже денег! – степенно изрек удалец, силясь встать. Тулвар тут же запричитал о том, чтобы я, такой-сякой варвар, унял, наконец, гнома, дескать, его милость владыка Дольмира от постоянных стихов в расстроенных чувствах.

Крессинда – добрая душа! – помогла Олнику присесть. Бывший напарник взглянул на меня абсолютно пустыми глазами-вишнями и прочитал с выражением:

На помойке нищий варвар

Жадно роется в объедках.

Может, истину в них ищет?

Что вы, люди, не надейтесь;

Просто очень жрать охота!

– Неплохо, Олник. В самую точку. Через некоторое время я отдам капитану Карибдизу выкуп за товар и стану самым нищим варваром на свете.

– Его разум сейчас пребывает отдельно от тела, – сказала Виджи.

– Я бы уточнил: его разум всегда пребывал отдельно от тела.

– Брутально, дларма тогхирр! Мастер Фатик, не будь вы так дороги Олнику, я бы отвесила вам оплеуху!

Я был готов зарядить встречную колкость, но Олник вдруг вздрогнул и сфокусировал взгляд на мне:

– Фатик! Фатик! Скоро тебя убьют, я это вижу!

Гритт… Это-то я как раз не хотел бы слышать…

Котята в моем горле превратились в двух озверевших ревнивых кошек.

– Кто убьет, Олник?

– Дохлый зяблик, не знаю!

– Убьют за дело?

– Очень вкусно пахнет… Хочу моченой репы!

Ч-черт! Я призвал на помощь все свое хладнокровие.

– Убьют за дело? В бою? Как меня убьют?

– Не бойся друга умного, бойся врага глупого!

– Олник. Впереди есть мозгун или лузгавка?

Он задышал с хрипами.

– А? Откуда ты знаешь?

Значит, есть…

– Может, ты видишь, как их победить, если они привяжутся к нам?

– Будет много огня!

– Что?

– Будет много огня!

Покрытая струпьями голова начала крениться на грудь, Олник обмяк.

– Мастер Фатик, – сказала Крессинда, – шли бы вы… на… на…

Я ушел. В моем горле разгорался настоящий пожар. У фургона я спросил Виджи, очень надеясь, что мой голос не звучит предательски-хрипло:

– Меня убьют?

– Я не знаю, Фатик.

Однако глаза ее ответили утвердительно.

Впрочем, она знала и видела в плетении нитей моей судьбы еще что-то. И это самое что-то заставило ее ответить спокойно. Как будто она видела в моей смерти не конец, а… начало? Но какое начало может быть в смерти, яханный фонарь? Разве что – превратиться в бестолково ковыляющего паршивого зомби? Нет уж, ищите дурака! Если сдох – то сдох.

Мне было слишком паршиво, чтобы затевать расспросы, да она и не ответила бы – я выучил ее досконально. Отделалась бы парой заумных фраз, а то и вовсе – соврала бы. Эльфы не лгут, а полукровки – лгут и не краснеют, повторяю это уже в сотый, наверное, раз.

* * *

Когда я стану старым, брюзгливым и окончательно облысею, я напишу мемуары под названием «Хороших людей нет». Заметьте: я не буду называть свою книгу «Все люди – дерьмо!» или «Не могу я пить вино, потому весь мир – дерьмо!», я назову ее достаточно скромно. Сейчас весь мир людишек казался мне крайне дерьмовым, а запить свое раздражение я не мог по известной вам причине.

Я купил нам места в «Чаше», загнал уцелевший фургон во двор, прошел в зал харчевни вместе с Виджи, Тулваром и возницами Вирны – Нануком и Ванко. Маммон Колчек остался подле фургона, в котором продолжал бушевать Олник; ему что-то успокоительно говорила Крессинда.

Мы заказали нечто, что могло сойти за ранний обед или поздний завтрак.

Вместо пива я попросил воды.

Возницы Вирны – два плечистых молодца с физиями, обличавшими в них весьма серьезных ребят, слушали меня не перебивая. Тулвар поскуливал. Виджи молчала, положив руку мне на запястье.

– Честные люди – худший вариант таможенника, – сказал я. – Раньше-то тут заведовал делами лейтенант Мраузек, мой знакомец, дружище. Он имел стойкую таксу на провоз любого груза и вел дела разумно. Да я слона мог провезти контрабандой. А вот Аджог Карибдиз – совсем другое дело. Мне знакома эта порода людишек – объявляют себя честными, кичатся своей честностью, а на деле – жрут не в два даже, в три горла. Крайняя степень алчности, другими словами. Если таможенник говорит, что он честен – знайте, перед вами алчный ублюдок без малейшей чести. Сейчас Карибдиз мотыляет нас на крючке и уже почти подсек. Да, разумеется, Виджи, он играет в честность, причем делает это искусно. Полагаю, ему нужны все деньги, что у нас есть. Тогда, возможно, груз нам вернут. А может быть – и нет. Возможно, он примет взятку и сделает вид, что не получил денег. Такое тоже бывало. Бывало и так, что алчная сволочь брала деньги и, одновременно, бросала купца за решетку по обвинению в контрабанде – чтобы доказать, что никакая она не сволочь и не алчная. Сейчас мы поедим, а затем я прибью свою гордость гвоздями к стенке и отправлюсь к Карибдизу на разговор.

Так я и поступил.

Еда с трудом пролезала в распухающее горло. Я определенно заболел.

Виджи я оставил в харчевне, хотя она порывалась идти со мной даже в пекло. Однако в таможенное пекло я отправился один, резонно указав, что разговор с капитаном Карибдизом потребует известной интимности. Виджи поняла. Все-таки она здорово пропиталась миром людишек.

По дороге я заглянул к Олнику. Он все так же тяжко дышал, пребывал в беспамятстве. По глазам Крессинды я понял, что гномша в отчаянии. Я положил руку ей на плечо (никогда бы не подумал, что смогу это сделать!) и сказал как мог проникновенно:

– В Талестре мы найдем противоядие.

Услыхав мой голос, Олник вскинулся, нашарил меня взглядом.

– Фатик! Дай своей эльфке метлу! Она же ведьма, пусть летает! О-о-о, она знает, что скоро тебя убьют, знает, но не говорит! Ох, Фатик, бойся маговых машин… Они живые! Бойся кракенвагена! Эркешш махандарр, как же я хочу моченой репы! Развяжи меня, о склонная к тучности женщина гномов! Развяжи, чтобы я мог насладиться дивным вкусом моченой репы и никогда больше не видеть твоего обрюзглого лица и огромного зада! Я тебя не люблю, я тебя не хочу, я тебя ненавижу!

Крессинда спрятала лицо в ладонях и совершенно по-женски разрыдалась.

Гритт, еще бы – какой женщине понравится, когда ей скажут, что она нелюбима, имеет обрюзглое лицо и немаленький зад?

Олник привстал и выговорил полушепотом, совершенно чужим голосом:

– А еще, мнэ-э, слыхал я историю о чудно́м кольце, ты надеваешь его на палец и – хоп! – исчезаешь!

– Чушь, Олник, – терпеливо сказал я. – Если ты исчезнешь, то сам не сможешь видеть, ослепнешь… Даже я, неуч, знаю о преломлении света.

– Эх, ты, дважды неуч, ты исчезаешь из внешнего мира и перемещаешься в тонкий, оставаясь во внешнем. И так ты сможешь видеть истинное обличье всякого существа!

О боги! Железная логика!

Олник запел:

Бабы – дуры! Я – хорош!

И меня не проведешь!

Бабы дуры – я красавец,

Не ценю их ни на грош!

Я выметнулся из фургона, и явился на таможенный двор, и поговорил с капитаном Карибдизом. Разговор наш занял около пяти минут. Затем я вернулся в «Чашу» и увидел несколько пар вопрошающих глаз. Пока я отсутствовал, к нашей компании присоединился Самантий – был он бледен, чем-то взволнован и постоянно вытирал лицо цветастым платком.

Я откашлялся и сказал:

– Есть два типа честных людей – алчные людоеды и маньяки. Капитан – маньяк. Груз он нам не отдаст ни за какие взятки, но, поскольку мы предались в его руки добровольно, а не были пойманы на контрабандном маршруте – преследовать нас он не имеет права, я всего лишь уплатил немаленький штраф. У капитана – крайняя степень нравственной чистоты. Убил бы!

По глазам Виджи я понял, что мне – снова! – удалось ее шокировать. Возницы и Тулвар хранили разумное молчание: прекрасно знали, какая это дрянь – врожденная честность.

Я тяжело оперся о стол, звякнули опустошенные тарелки, посмотрел на Виджи и сказал: