– …буду ее трогать…
– Они нас увидят…
– Очень сомневаюсь – они заняты жертвоприношением.
Виджи снова напряглась, и я поспешил развеять ее страхи:
– Вон та штука, в виде гриба, называется репазиторий, и они приносят ему в жертву урожай репы. Она полая внутри; сколочена из мореных досок и покрыта кровлей. Такая святыня есть в каждой деревне хламлингов. Это одновременно символ их веры и алтарь.
– Алтарь? М-м-м, Фатик!
– Разве мне нельзя трогать мой алтарь?
– Фатик!
– Тш-ш-ш… Он же мой, да?
– Твой…
Она задышала отрывисто и немного хрипло, я же продолжил пояснения:
– Никто не знает, из каких глубин пришла вера хламлингов в то, что, если каждый год закладывать в репазиторий репу, которая будет тихо перегнивать, то из нее рано или поздно вылупится мессия. Вегетарианский бог.
– Как… не… обычно… Фа… Фатик…
– Йо хэй хэй йо-о-о! Йо! Йо! Йо!
– Гундосят они, признаться, лучше, чем наш общий гном.
– Они… Фа… Фа… Фа-а-ати-и-ик! – Ее пальцы стиснули мои запястья так сильно, что ногти впились в кожу. – Они и правда странные, – промолвила она, когда отдышалась. Глаза ее налились тем блеском, который для мужчины ценнее всех сокровищ мира.
– Не более странные, чем люди и прочие с их религиозными ритуалами вроде распивания молока черного козла или пожирания лепестков вангрии. И это я не говорю уже про поклонение семи невидимым дарам Чоза и прочие дурацкие обряды. Самозарождение верховной божественной власти в гниющей репе – это концептуально. А свежий урожай репы уже поспел и каждый день в репазиторий засыпается по корзине. Да, сок гниющей репы просачивается сквозь доски и стекает в подставленные лотки. Хламлинги пьют его на своих обрядах и пьянеют. – Я принюхался. – Репа в такую жару гниет быстро. Чуешь запашок?
Тем временем гнома снова прорвало:
Больше она не танцует:
Кости криво срослись.
Женилась и деток пестует,
Такая паскудная жизнь!
Однако я чувствовал себя умиротворенно – временно, конечно. А Виджи… она плавала сейчас на волнах нереальности, и мне было хорошо от того, что хорошо ей.
Мы поравнялись с репазиторием. Этот деревянный гриб-переросток (высотой, наверное, в два тролля) стоял и зверски вонял ярдах в пятидесяти от дороги. Он был окружен хламлингами – навскидку голов двести, они держались за руки, образовав вокруг репазитория пять концентрических кругов. Очевидно, для проведения ритуала явилось все взрослое население деревни, все мужчины и женщины. В серых домотканых одеждах, в больших деревянных башмаках, в широкополых соломенных шляпах, они напоминали уменьшенные копии людей. Глаза на смуглых широких лицах, правда, были великоваты, как и носы, и рты, словно их лепил неумелый кукольник.
По приставной лесенке как раз поднимался староста с плетеной корзиной за спиной. Корзину отягощали янтарные клубни. Староста достиг ската крыши, открыл люк, прорезанный в стене под самой кровлей, и под заунывное пение жителей ссыпал клубни в репазиторий. Судя по тяжелому запаху овощной гнили и стоящим у стен здания лоткам – это была далеко не первая, и даже не десятая акция. Репазиторий был набит под завязку. Я невольно посочувствовал хламлингам. Каждый год в каждой деревне они проделывали одно и то же, а реповый мессия все не являлся. Тем не менее стоило позавидовать силе их веры. Впрочем, у меня был свой алтарь.
– Йо хэй хэй йо-о-о! Йо! Йо! Йо!
– Пахнет! Вкусно пахнет! Хочу-у-у! Пусти меня, ужасная гномша! Пусти, кому говорят! Я хочу туда – оно пахнет вкусно! Это же репа! Репа!
Ох… Я подстегнул лошадей. Гном, сбрендив, внезапно стал реполюбцем.
Авандон в двух минутах езды: здания бедные, обшарпанные. Тем не менее это обманчивый вид. Просто живущие здесь не выставляли богатство напоказ, как в Ирнезе – налоги с роскоши, в отличие от Дольмира, в Одируме собирались исправно.
Мы выехали на мощеную улицу.
Виджи взяла меня за локоть, нервно стиснула пальцы:
– Посмотри!
Я привстал. На каменистом берегу реки неподалеку от таможенного двора собралась небольшая толпа. Народ сгрудился вокруг чего-то крупного, глянцево-серого, по виду здоровенной рыбы, выбросившейся на берег.
Странно, рыбы такого размера не обитают в узких горных реках – им элементарно не хватит там места.
Я остановил фургон, помог спуститься доброй фее. Вместе мы направились к реке. Бычьи Зубы были рядышком – горы настолько низкие, что на них никогда не оседали ледовые шапки. Сейчас, сейчас я повстречаю Мраузека, узнаю последние новости о Брадмуре и куплю нам прямой проезд по одному из контрабандных маршрутов.
Существо, валявшееся на берегу, рыбой все-таки не было. Длиной ярдов в семь, с четырьмя короткими мускулистыми лапами (когти были – мое почтение!) и плоским тюленьим хвостом, оно скорее напоминало химеру из сна-кошмара. Серая кожа покрыта подсохшей уже слизью, но без признаков чешуи. Морда и зубастая пасть – акульи, но жаберных щелей я не увидел и решил отнести эту уродину к разряду амфибий. Из пасти свисал какой-то сморщенный кожистый мешок розовато-синюшного цвета. По-моему, это был желудок твари. Как и акулы, тварь время от времени выворачивала собственный желудок наизнанку, чтобы очистить его от всякой дряни. Сдохла она от многочисленных укусов кого-то более крупного. Особенно этот крупняк потрудился над ее брюхом, в котором среди белых загнутых ребер виднелись осклизлые внутренности.
Так. Прав был Олник. Это мозгун, лузгавка или свиньяк – в сортах чародейских монстров я не разбираюсь. Сбежала тварь из брадмурского зверинца, вместе с другими бестиями. Ничего, спокойно купим проезд, аккуратно выедем по Чесночному или Луковому пути – и так же тихо заедем в Талестру, никакой мозгун нас не почует. Только бы гном не сильно вопил. Напоить его, что ли? По крайней мере, хуже стать не должно…
И еще я подумал вот что: если Олник прав насчет чудовищ, так значит, и про тень смерти за моим плечом он тоже прав, и мне стоит поберечься. Проклятый фемический суд! Чертова туча!
Толпа живо обсуждала монстра. По разговорам я понял, что тварь сама пришлепала с Бычьих Зубов по реке часом ранее, выхаркнула желудок и тут, на берегу рядом с таможней, околела.
Осмелевшие дети тыкали в чудовище палками. Собаки, поджав хвосты, обнюхивали тушу.
Я заметил несколько красных мундиров таможенной стражи. Где-то там и лейтенант Мраузек, один из призраков моего прошлого, настроенный ко мне вполне дружелюбно. Ну, сейчас дела решатся к моему благополучию.
– Дохлый зяблик! Я летаю! А-а-а-а-а!
Крессинда, заткни уж Олника, будь добра…
На крик из толпы протолкался один из мундиров – тонкий, как хлыст, с узкой полоской смоляных усов над верхней губой, ранней лысиной и желчным взглядом.
– Капитан Аджог Карибдиз.
– Фатик… хм… Джарси.
– Коммерсант?
А что, по моей зверской роже не видно?
– Лейтенант Мраузек… – заикнулся я и вдруг начал кашлять: горло царапали сразу два игривых котенка.
Оранжевая плеть зарницы хлестнула по лицу Карибдиза.
– Лейтенант Мраузек снят с должности за мздоимство и препровожден в столичную тюрьму. Теперь здесь честная… – он сделал значительную паузу, – власть. Народ дышит свободно и легко! У нас раздолье для свободной торговли! Вы коммерсант? – Он показал на наши повозки: – Товар?
Я сказал, что да – таки купец, а товар – ну да, в первом фургоне товар, а вон тот тролль – он не продается, нет, даже если очень хочется купить себе домашнюю игрушку. Пошутил. А у самого кошки скребли по горлу.
Аджог Карибдиз лично проверил товар, на что ему потребовалось три минуты. Когда он вернулся, молнии в его глазах сверкали ярче, чем в туче.
– Этот оккультный груз недопустим для ввоза как в Талестру, так и в Одирум! Товар арестован для разбирательств. Через час пожалуйте на таможенный двор, купец Фатик, хм, Джарси!
Я вновь начал безудержно кашлять, мечтая познакомить желчную физиономию капитана со своим кулаком.
Капитан Карибдиз развернулся и начал раздавать приказы.
Виджи тронула меня за локоть:
– Фатик?
Я захлебывался кашлем.
Шальной голос Олника промолвил:
– Эх, хорошо-о-о! – и грянул:
Жила однажды Нуробель,
Эльфийка с головы до пят.
И оказаться в постели с ней
Каждый из нас был бы рад!
Увы, уж нам не суждено
Познать ее со всех сторон:
Она за море уплыла,
Такой, увы, облом!
Мне захотелось провалиться сквозь землю.
Варвар и стыд – несовместимы.
Для дела – наденешь и женское платье.
Но не привыкай его носить слишком часто.
Интерлюдия III (там же и нигде больше)
Шатци нарушает слово Джарси
– Все помнишь? – спросил я у Шатци, когда Зелмо, бросив на плечо торбу с визжащими поросятами и бочонком прокисшего пива, утопал на юг, в свою семейную – представьте, у него была супруга – берлогу.
Брата колотило, как в лихорадке.
– Д-да… – Он посмотрел на меня, расширив глаза: пацан пацаном. И что в нем бабы находят? – Ты будешь рядом, Фатик? Ей же ей, я сбегу, если ты не будешь рядом!
Вместо ответа я показал ему кулак.
– Вечерком отпразднуем.
Мы остановились у кромки главной площади, на которую как раз въезжали фургоны эльфов. Один, два, три… восемь. Вблизи оказалось, что тканевая обтяжка фургонов в дырах и подпалинах, а пестрые ленты заскорузли от грязи. В ободе заднего колеса головной повозки застрял арбалетный болт. Каратели Вортигена постарались… А может, и смертоносцы. У бродячих эльфов есть своя магия, но против карателей и смертоносцев она не шибко помогает по той простой причине, что миньонов Вортигена всегда больше, и магия у них того, сильнее.
Зная наши порядки, эльфы составили из запыленных фургонов шеренгу, задниками к центру площади. На заставе фургоны уже проверили клановые воины, однако в нынешние времена нужно дуть и на холодное, потому перворожденных встречал отряд из двадцати вооруженных человек и пяти боевых псов.
Эльфы выбирались из фургона без оружия: издалека мужчины почти неотличимы от женщин – и те и другие одинаково длинноволосы и, добавлю, бесстыдно остроухи, с лицами, как правило, лишенными грубых черт, а что касается груди, то у большинства эльфиек этот признак выражен настолько слабо, что говорить о нем, когда он скрыт под одеждой, нет никакого смысла. У этих эльфов были серые, вытянутые лица с запавшими глазами и запыленные, тоже серые, волосы с легким серебристым отливом. Похоже, во время бегства из Фаленора ушастым пришлось выложиться по части магии, а в нашем мире любые чары могут истощить до смерти. Эльфийских детей и подростков я, как обычно, не узрел.
Хм, чем же они будут расплачиваться за кров, пищу и проход через перевалы? Натужной музыкой и усталыми песнями? Слезами тоски, горстями пыли, соленой от слез? И в лучшие времена песни и музыка эльфов отдавали такой отчаянной грустью, что слушать их приходили в основном женщины Джарси.
Ответ на вопрос я получил быстро: после краткого разговора с клановым старейшиной эльфы потащили из фургонов битые доспехи в бурых пятнах подсохшей крови. Нагрудники, шлемы, латные перчатки, железный сапог с торчащей косточкой… Бродячие эльфы всегда тянут то, что плохо лежит – во всяком случае, так говорят злые языки. На сей раз им повезло набрести на смертное поле раньше, чем туда добрались крестьяне.
Миньоны Вортигена, по-видимому, схлестнулись с мятежными баронами. Как обычно – с плачевным для баронов результатом.
К фургонам уже сбегались клановые детишки, свободные от уроков.
– Вон та – эльфийка, точно тебе говорю! – вдруг промямлил Шатци. Он шумно потянул носом и встряхнулся. Был бы у него хвост, он бы им завилял: мол, здрасьте, здрасьте, дорогие… э-э… собачки женского пола. Дрожь слетела с него, будто и не было.
Длинноволосая, на которую он показал, стояла к нам боком у задника фургона. До нее было ярдов двадцать. Внезапно она оглянулась и мазнула по нам равнодушным, пустым взглядом. Обычно эльфы смотрят на людей как на… Короче, без всякого уважения они смотрят. Бессмертные, Великая Торба! «Ты приходишь и уходишь, а мы остаемся», – вот что говорит их взгляд. Что касается гномов, то на них эльфы обычно смотрят как на дерьмо.
Лицо этой эльфийки было усталым и… пожилым, не подберу иного слова. Глубокие носогубные складки, круги под глазами и пустой взгляд давно живущего существа, равнодушного ко всему мирскому…
Мой брат, однако, ни хрена не заметил.
– Слушай, – сказал он, фыркнув и крякнув. – Я ни разу не видел голой эльфийки… Ха-ха, хе, хе… Интересно, как они там устроены, а?
Внезапно в светлых глазах эльфийки появилось удивленное выражение. Нет, с такого расстояния, да при таком гомоне она не могла нас расслышать, но, может, она умела читать по губам? Или?.. Ее брови сошлись над узкой переносицей. Взгляд пробежал по мне, буквально прощупал, затем метнулся к Шатци – быстрым росчерком. Снова ко мне… Неуютный был взгляд у эльфийки, такой… пронизывающий, словно она заглядывала в наши души.
– Оставь эти мысли, – сказал я. – Дедуля ждет. Я тоже не видел. И не увижу. И не хочу видеть. Пошли.
Знал бы я, что случится со мной через десять лет…
Когда мы отмерили с полсотни ярдов, я оглянулся. Эльфийка смотрела нам вслед. И не одна: рядом стояло еще двое, гм, эльфийских особей – почти одного роста, одной стати. Они таращились в нашу сторону, как истуканы.
Я подумал тогда вот что: если эти эльфы – женщины, не значит ли это, что мужская притягательность Шатци проняла и их тоже? Не дай Небо, они увяжутся за нами, а уж если Шатци представится возможность увидеть сразу трех голых эльфиек, этот баловник, скорее всего, наплюет на последний экзамен.
Малолетний прохвост, бесстыдник и прощелыга!